Глава 7 Часть 3

****

Катя выждала до обеда. Слишком долго смотрела на телефон, прежде чем набрать. — Тём, ты один? — Да, Вика в Логосе. Что-то случилось? — Я сейчас позвоню по видео. Он взял трубку почти сразу. Тёма сидел в мастерской, в футболке, и смотрел на неё с лёгкой тревогой. — Кать, ты чего? — Я нашла про неё, — сказала Катя. Голос дрожал. — Про Вику. Про Логос. Там… там такое пишут, Тём. Она ждала. Он молчал. Смотрел куда-то в сторону. Пальцы, державшие телефон, чуть заметно сжались. — Кать, — сказал он наконец. — Я знаю. Она замерла. — Что? — Я знаю, что ты нашла. Знал ещё до того, как ты начала искать. Она смотрела на него, не веря. Он всё ещё не смотрел в камеру. Взгляд у него был тяжёлый, какой-то пустой. — И ты… ты остаёшься с ней? — голос Кати сорвался. — Зная всё это? Он поднял глаза. Посмотрел на неё. — Остаюсь. — Тёма, ты с ума сошёл? — голос её стал громче. — Она не человек! Ты понимаешь? Она живёт вечно, а ты для неё — просто миг. Просто еда. Просто ресурс. — Ты не знаешь её, — сказал он. Голос его дрожал. — А что я должна знать? — Катя уже не сдерживалась. — Что она хорошая? Что она тебя любит? Она — чудовище, Тёма! Ты читал, что она делала? Те балы, те люди… Ты хоть представляешь, что там описывали? Тех людей, которых привязали к стульям? Тех, кто сходил с ума, пока она смотрела? Тех, кто молил о смерти, а она смеялась? Она говорила, а он сидел, опустив голову. Рука с телефоном лежала на колене, другая сжимала край стола. — Я читала, Тёма! — голос её сорвался. — О том, как она забирала страх у целых семей. Как после неё оставались пустые оболочки. Люди, которые переставали чувствовать что-либо. Которые смотрели в одну точку и не могли даже заплакать. Она делала это с ними. С теми, кто доверился. С теми, кто просил пощады. Она замолчала, чтобы перевести дыхание. — Там были дети, Тёма. Он не шелохнулся. Только посмотрел куда-то в сторону — резко, будто его ударили. Пальцы на столе сжались в кулак, побелели костяшки. — Дети, которых она… нет, не убивала. Она делала с ними что-то похуже. Она забирала их страх, а вместе с ним — всё. Способность радоваться, бояться, любить. Они оставались жить, но уже не были людьми. Пустые. Навсегда. Она вытерла слёзы рукавом. Он молчал. Не поднимал головы. — Ты знаешь, что это такое? — спросила она тихо. — Знаешь, каково это — смотреть на ребёнка, который не плачет, не смеётся, не зовёт маму? Просто сидит и смотрит в стену? Потому что кто-то решил, что его страх — это вкусно? Она замолчала. Тишина повисла между ними. Долгая. Тяжёлая. Катя слышала его дыхание через динамик — частое, сбивчивое. — И ты после этого говоришь мне, что она не чудовище? — спросила она почти шёпотом. — Ты можешь лежать с ней в одной постели, зная, что она делала? Он поднял голову. Глаза его были красные. Он сглотнул, провёл рукой по лицу. — Я знаю, что она делала, — сказал он. Голос его срывался, но он говорил. — И я знаю, кто она сейчас. Она варит мне бульон, когда я болею. Она засыпает рядом со мной. Она смотрит на меня так, будто я — весь её мир. — Она притворяется! — закричала Катя. — Она играет с тобой! Ты для неё — игрушка! Еда! — Она не притворяется, — сказал он. — Я знаю, когда притворяются. Она не умеет притворяться, Кать. Она умеет быть холодной, умеет быть жестокой, умеет быть далёкой. Но она не умеет притворяться, что любит. Это не её. — Откуда ты знаешь? — Потому что я рядом с ней каждый день. Потому что я вижу, как она смотрит на меня, когда думает, что я не вижу. Она не притворяется. Она просто… есть. Со мной. Катя смотрела на него сквозь слёзы. — А если она уйдёт? Если ей надоест? Что ты тогда? Он посмотрел на неё долго. Потом сказал тихо: — Тогда я буду помнить, что был счастлив. Что у меня было это время. Что я любил и меня любили. Это больше, чем у многих. Она покачала головой. — Она опасна, Тёма. — Для других — может быть, — он сглотнул. — Для меня — нет. — Ты не можешь этого знать! — Могу, — сказал он. — Я знаю. Тишина. Долгая, тяжёлая. Катя слышала, как он дышит. Как она сама дышит. Как в мастерской за его спиной гудит лампа. — А что мне ещё остаётся? — голос Кати дрогнул. — Ты не говоришь! Ты молчишь! Ты закрылся от нас! От меня, от мамы! Она забрала тебя, а ты даже не видишь этого! — Она не забирала меня, — сказал он. — Я сам сделал этот выбор. — Тогда почему ты молчал?! — закричала Катя. — Почему я узнала всё сама?! Почему ты не рассказал?! Он замолчал. Сжал губы. В глазах стояли слёзы. — Потому что это не моя тайна, — сказал он тихо. — Это её. Она доверила мне себя. Не всю, но достаточно. Я не имею права рассказывать её тайны без неё. Даже тебе. Даже маме. — Но я твоя сестра! — Знаю, — сказал он. — И мне жаль, что ты нашла всё это сама. Жаль, что тебе сейчас больно. Но я не мог по-другому. Катя смотрела на него. В горле стоял ком. — И ты… ты не жалеешь? Что промолчал? — Жалею, что тебе больно. Но я бы сделал то же самое. Потому что она — моя семья теперь. И я не имею права рассказывать её тайны без неё. Катя закрыла глаза. — Значит, мы теперь не семья? — спросила она шёпотом. — Ты всегда будешь моей семьёй, — сказал он. — Это не изменится. Но теперь у меня есть ещё одна семья. И я не хочу выбирать. — А если придётся? — Не придётся, — сказал он. — Я не позволю. Она покачала головой. — Пока, Тём. — Кать… — Я не могу сейчас. Просто… не могу. Она сбросила звонок. Долго сидела неподвижно, глядя на потухший экран. Потом закрыла лицо руками и зарыдала. Они не договорили. Они вообще не услышали друг друга. Он — о своей любви. Она — о своём страхе. И между ними по-прежнему стояла она — та, кого Катя ненавидела, даже не зная.

****

После звонка Артём долго сидел неподвижно. Телефон выпал из рук, экран погас. В мастерской было тихо, только лампа гудела над верстаком. Он встал, пошёл в ванную, плеснул в лицо холодной воды. В зеркале на него смотрел чужой человек — красные глаза, опухшее лицо. Он вытерся полотенцем, побрёл в комнату, щёлкнул пультом. На экране что-то мелькало, кто-то говорил, смеялся. Он не слышал. Мысли были только об одном — Катин голос, её слова, её страх. «Ты закрылся от нас! От меня, от мамы!» «Почему ты молчал?!» «Она забрала тебя, а ты даже не видишь этого!» Он выключил телевизор. Тишина стала громче. В мастерской он включил музыку — тяжёлый рок, на полную. Надел наушники, чтобы не слышать себя. Достал нож, какую-то заготовку, которую давно хотел подправить. Сел на табурет, взял в левую руку деталь, в правую — нож. Ритм помогал. Лезвие снимало тонкую стружку, металл блестел под лампой. Он почти успокоился. Почти. Мысли всё равно лезли. Катя на экране. Её лицо, искажённое страхом. Её голос, срывающийся на крик. Её слёзы. Он сжал нож крепче, сильнее нажал на лезвие. «Я не имею права рассказывать её тайны без неё». «Даже тебе». «Даже маме». Заготовка дрогнула в руке, он попытался её удержать, но пальцы не послушались. Нож соскользнул с металла и полоснул по левой ладони — той, которой он держал деталь. Он выронил всё, схватился за руку. Кровь хлынула между пальцами, заливая верстак, капая на пол. Глубокая резаная рана пересекала ладонь наискось. Мясо разошлось, края побелели, а потом налились алым. — Чёрт! Чёрт! Он рванул ящик, выгрёб оттуда первую попавшуюся тряпку, прижал к ладони. Замотал наспех, зубами затягивая узел, чувствуя, как ткань намокает, пропитывается кровью. Сел в кресло у стены, откинул голову назад, закрыл глаза. Боль отрезвляла. Она вытеснила всё остальное. Хоть что-то хорошее. Он сидел так, не видя ничего. Только темнота под веками и пульсирующая боль в левой ладони. И где-то глубоко внутри — голос Кати, который всё ещё звучал, и своё собственное оправдание, которое не делало легче.