3 глава. Лихорадка

      Польша тяжело открыл глаза. Первым, что он почувствовал, был тупой, пульсирующий жар, разливающийся по телу. Голова казалась свинцовой, а каждая клеточка организма ныла от ломоты. Он попытался пошевелить рукой, что лежала выше головы, хотел прижать затëкшую конечность к себе, но её резко остановило какое-то физическое препятствие. Тихо зазвенел металл. Посмотрев на запястье, пшек ужаснулся – на нём браслет наручников, что были пристёгнуты другим концом к изголовью.. Кровати? Паника подступила к горлу. Где он? Что произошло? Последнее, что он помнил, это чай и мягкий диван. Республика вновь попробовала дёрнуть рукой, но металл лишь сильнее впился в плоть. Сердце колотилось в груди, словно пойманная птица. Польша попытался сесть, и тогда до него дошло что его голени были обмотаны влажной тканью. Кое как высвободившись от ткани и натянув на себя простыню, служившую одеялом, одной ослабшей рукой, он понял, что сейчас находился в одних лишь трусах и, не то от паники, не то от жара, трясся.             Поляк принялся судорожно оглядывать темную комнату. Из-под толстой шторы пробивался лучик света. Похоже, сейчас утро, либо день. В этот момент дверь комнаты со скрипом отворилась, а после вошел Рейхугольник. – Guten Morgen, Polen. – послышался уже знакомый немецкий бас, как всегда не выражающий эмоций.       Всё же утро. Польша замер, пристально смотря на немца, в мыслях его был полнейший хаос. Рейх же подошёл и, наклонившись к уже безуспешно отстраняющемуся поляку, одной рукой взял того за шею сзади и сжал, чуть притягивая к себе, а другой зафиксировал голову, ухватившись за нижнюю челюсть. Его прямоугольное лицо вдруг прильнуло к польскому и прижалось губами ко лбу. На мгновение ошарашенный пшек ощутил их тепло и нежность. Они не целовали, просто измеряли температуру, вскоре отстранившись. Выпрямившийся триколор взял блистер таблеток и выдавил из него одну. Затем поднял стакан с водой и протянул этот набор Польше. – Что это? – нервно и хрипло спросил тот. – Ибупрофен. – ответили ему.       Крылатыш замешкался. А Рейх продолжил, чуть поддавшись к сидящему: – Помочь? – Н-нет, не надо.. – он съежился от мысли, как его, такого беспомощного немоща, силой заставляют съесть горькое лекарство, пока он жалко дёргается и ноет под чужим весом, захлебываясь водой.       Или это был фрагмент мутного воспоминания? Нет. Он вспомнил. Тогда не было таблеток. Была лишь вода. До выворота горькая. Метамизол. Польша поместил лекарство на язык и, приняв дрожащей рукой стакан, запил, увлажняя пустыню в горле. – Зачем- – хотел заговорить поляк, но его перебил собственный кашель. – Зачем ты меня приковал..? – аккуратно всё же спросил тот. – Твоя безопасность.       В недоумении и возмущении Польша заткнулся. В каком ещё смысле "безопасность"? Прочитав это выражение лица напротив, немец добавил: – Лихорадка.       Немного потупив, Польша ответил: – Сейчас со мной всё в порядке. Ну..Я.. В здравом уме, видишь? Освободи, у меня рука затекла.. Пожалуйста..       Рейх медленно склонил голову набок, изучая и анализируя прикованного, затем тихо выдохнул, вновь нависая тенью. Его рука мягко лёгкая на подбородок поляка. Он будто хотел что-то сказать, но предпочёл молча поразглядывать личико перед собой, что смутилось, пытаясь отстраниться от касания. Резко крылатый начал смутно вспоминать, как в бреду пытался сбежать в окно, что, к счастью, ему помешали это сделать, после чего его вероятно и приковали.       Щелчок. Наручники расстегнулись. Пшек сразу же прижал конечность к себе, потирая освободившееся запястье рукой. Он глянул на Рейха, который на тот момент уже отпустил его лицо и выпрямившись, покинул комнату, оставив при этом дверь приоткрытой. Польша остался сидеть в постели, укутавшись в простынь, в попытке согреться. До угловатого доносился редкий глухой кашель. Какое-то время спустя немец вернулся с глубокой тарелкой, наполненной бульоном. Он присел на край кровати, подзывая Польшу жестом пальцев. Тот напрягся, оставаясь на месте. – Пища. – сказал Рейх в ожидании. – Я не хочу. – Противясь, ответил поляк.       Четвертый пронзительно посмотрел на упрямца, но тот всё ровно оставался на месте, пялясь в ответ, тихонько покашливая в кулак. Тогда Ру спокойно поставил тарелку на тумбу и потянулся к республике, которая стала неуклюже пытаться отползти назад, чуть не упав с кровати с другой стороны.Чужие руки обхватили и посадили брыкающегося на колени Рейха, вытащив из "простынного кокона", и приобнимая, ожидая, когда тот прекратит дёргаться, что вскоре и произошло. – Отпусти! – воскликнул крылатый, чувствуя обнажёнными частями знобевшего тела приятное тепло, исходящее от жесткого, сухого тела, ярко ощутимое даже сквозь слой одежды.       Рейх проигнорировал мольбу, набирая бульон в ложку, которую следом поднёс ко рту Польши. – Это унизительно- – заныл тот, после чего ложка прошмыгнула в рот, наполняя его питательной жидкостью. – М-м! А! Горячо!! – чуть не дав жидкости вылиться за пределы рта, проглотив которую, нервно вскрикнул пшек.       Вновь наполнив ложку, немец заботливо подул на неë. – Даб-блять, ладно, поем я! Только сам! – отворачиваясь от ложки, недовольно проговорил Польша.       Так бы сразу. Республику посадили рядом. Он взял ложку и принялся осторожно хлебать несчастный бульон из тарелки, что Рейх держал, протянув кушающему. Распробовав варево, поляк мысленно отметил, что оно вроде не отвратительное, пусть и четко ощутить вкус и получить от него удовольствие тот не мог в силу состояния, но он точно ощущал, как жидкость согревала. Кое-как осилив половину, Польша с горячей отдышкой сказал: – Я всë..       Германец не шелохнулся, настойчиво продолжая держать миску рядом с больным. – Да я правда больше не могу! ... – Kurwa.. – тихо ругнулся тот, продолжив впихивать в себя остальную половину.       Наконец, допив тарелку по последней капли, Польша выдохнул, затем саркастично вымолвил: – Что теперь, мамочка?       Польша испуганно сжался, когда Рейхугольник бережно погладил сорванца по макушке, после чего встал, унося посуду вниз. Эти ласковые, бережные жесты вызывали противоречивые чувства, ещё больше вгоняя поляка в непонимание происходящего. Как долго с ним будут так заботливы и терпеливы? Вновь укутав себя в простыню, поляк решился выйти из комнаты. Он хотел найти свою одежду и уйти отсюда. Ну или хотя бы попытаться. Республика тихо спустилась по лестнице, и не найдя взглядом вещей в знакомых местах, тот осмелился обратиться к хозяину жилища. – Где моя одежда? Я хочу домой. – В постель. – приказал Рейх.       Упрямый Польша, несмотря на страх и слабость, продолжал стоять на своëм. – Нет. Я хочу домой. И мне нужна моя одежда. – Ты сам о себе не позаботишься – ровно произнес Рейхугольник, его голос не выражал ни малейшего раздражения, лишь все тот же холод. – Это не твоё дело! Как-нибудь справлюсь без твоей сомнительной заботы!       Рейхугольник вздохнул. Этот вздох был наполнен легким разочарованием. Он прошел в другую комнату и через несколько мгновений вернулся, держа в руках одежду Польши и его телефон. Он бросил вещи на кресло. Республика, все ещё дрожа от холода и пережитого, схватила свои вещи и быстро оделась. Включив телефон, поляк увидел, что прошло полторы сутки с момента его "похищения".       Неуклюже выскочив на улицу, поляк попытался сориентироваться. Но вслед за ним вышел Ру. Он прошёл к авто и открыл дверцу пассажирского, молча приглашая сесть. Потупив на месте, крылатыш сдался и послушно сел в когда-то тёплый салон, теперь до ужаса холодный, с трудом пытаясь застегнуть дрожащими и слабыми руками ремень безопасности, шурша им. Тоже сев в тачку, водитель ловким движением накрыл руки республики своими и приятным щелчком застыковал механизм. Польска лишь недовольно села прямо, прижимая руки к себе. Двигатель вновь заурчал.