Часть 19. Безликий

      В темной пелене, что пришла убедительно быстро, изредка я могла слышать отголоски его слов. Быстрая, но отчетливая речь была наполнена странными оборотами, терминами... И самое странное — ни капли какой-то эмоциональности.       Это поражало, особенно учитывая, что я находилась внутри игры. Здесь, ведь, все должно быть буквально ярким! Таким, чтобы точно привлечь на себя зрителя, затянуть внимание и заинтересовать. А он — будто противоположность персонажам, что могут захватить сердечко.       Холодный, отстраненный, себе на уме... И пугает его лицо — словно кукольное.       Может, если бы я в общих чертах не понимала куда попала, — и встретила его первым — точно бы подумала о каком-то хорроре или подобном. Он не внушал доверия абсолютно, сбивал странной прямотой слов и поступков, которые слету нельзя объяснить. Все его существо - сплошное противоречие.       — Да, это бесполезно. И это. И это. И даже — даже это.       За четкими, выверенными словами по полу рассыпается что-то звонкое, напоминающее собой стекло. Оно бьется, бьется, бьется... И, казалось, это должно указывать на подобие гнева? Но его голос не меняется тоном.       — Это.       Новый звон осыпающихся осколков.       — И это.       Звук повторяется.       — Это и... это.       На некоторое время череда погибающих стекляшек затихает. Вместо тех прямо перед ногами что-то шлепается. Громкое, вязкое.       Оно подпрыгивает, едва касаясь щиколотки. На что мне уже трудно сдержаться от дергания, и я демонстрирую своему мучителю что уже пришла в себя. Нерешительно приоткрыв глаза, я сначала нахожу того самого зазнайку, а затем... вижу слайма.       Он маленький, как и все ранее встреченные. Но отличается. Во-первых, своим цветом. А во-вторых, какими-то странными частицами... Как будто, пар?       — Ты быстро просыпаешься, это похвально, — отзывается юноша откуда-то сбоку, куда я физически еще не могу посмотреть. — Не думал, что смогу так много узнавать буквально из мелочей.       Как и ожидалось, по всей поверхности... камня? Пол буквально цельный камень, Бог ты мой!... Так вот. Буквально по всему полу осыпался град из кусочков стекла. Оно повсюду!       В маленьких прожилках стен, того же пола, некоторые частицы даже умудрились прибиться и к моим ногам...       — Это простое стекло от пробирок, — в своей манере отзывается ученый, но в этот раз я слышу ноты... любопытства? Азарта?       — Зачем...       — Об остальном позже.       Его шаги уже раздаются поблизости, рука протягивает что-то в колбе прямо к моему лицу, на что я хмуро обвожу сосуд взглядом, который вскоре с недоверием останавливается на лице собеседника.       — Не яд.       — Ты... и правда думаешь, что я в таком случае... это выпью?       — А разве этого недостаточно, чтобы следовать воле своего захватчика?       — Я не побоюсь дать отпор...       — В подобном положении это звучит не больше как сюр, которым вы либо хотите меня рассмешить, либо сбить с толку, либо...       Он внимательно смотрит, замолчав. Паузы снова слишком неестественно затягиваются.       — Что? Хотя с другой стороны, все что ты несешь — это полный бред. Так что можешь не заканчивать-...       И снова резкий, совсем неожиданный поцелуй замирает на губах странным привкусом... мяты? В этот раз он не торопится отстраняться, когда содержимое его стекляшки уже проваливается мне в желудок, стекая по стенкам горла. Нет. Его внимание после переходит, как бы это не звучало — к поцелую.       Он облизывает нижнюю губу, чуть прижимая ее в необъяснимом порыве. И вновь слишком быстро отстраняется. Его бездушный взгляд отзывается внутри волной подозрения и... растерянности.       — Чего... ты хочешь добиться?       Он молчит, недвусмысленно смотря прямо в глаза. Как бы я ни старалась — и предположить невозможно что сейчас происходит в его голове... от слова совсем.       — Так и будете...?       — Я просто анализирую твое поведение, — нарушает изверг свое молчание, от чего я внезапно дергаюсь.       — Мое поведение? И что там анализировать??       — Есть много нюансов.       — Каких это еще нюансов?! — это не страх или ужас от услышанного, а полное непонимание того, что он пытается донести; возможно именно испуг привел меня к подобному, но суть остается сутью — я ни черта не понимаю, кто передо мной!       — Мне кажется, что вы совсем не понимаете куда попали?       Он чуть клонит голову вбок, прищурившись. Это первая "эмоция"(?) которую я вижу на его лице помимо такой обыденной, излишне отстраненной безмятежности.       — В руки к конченному маньяку...       — Если мои методы взаимодействия значительно разнятся с вашими моральными нормами — то стоит взглянуть в суть вопроса, который и вызвана эта радикальность. Ко всему прочему, я и не пытался сделать что-то вон выходящее на данном этапе.       Меня поражает его прямота... и этот взгляд, буквально не моргающий. Слайм в моих ногах недовольно подхлюпывает.       — Что-...       — Опережая все вопросы — да, я не выпущу вас отсюда, пока не докопаюсь до истин, к которым успел прийти в момент вашей отключки.       С проходящим временем нашего разговора я начинаю ощущать... странное покалывание в области лобка. Оно движется где-то внизу, так неприятно и тянуще, что хочется ерзать. Будучи заклейменной средневековым преступником — я по-прежнему свисаю со стены — даже дернуться не представляется возможным.       Полосы от кандалов уже достигли апогея, и все что мне остается, чтобы не лишиться рук — иногда перебирать те по очереди, слегка разминая насколько позволяют металлические цепи. До меня доходит что-то, но ощущение внизу будто вырывает из размышлений.       Я машинально сжимаю ноги, будто это как-то должно помочь от порывающегося ноющего ощущения в моих несчастных чреслах.       — Это снова... афродизиак?... — в поте лица мямлю я, не узнавая собственный голос.       — Слишком предсказуемо.       — Тогда что?! — торопливо перебиваю я его, уже ощущая как сбивается дыхание, а грудь исходит в нервном, быстром возбуждении и хрипах.       Странное помещение с каменными стенами и слабым свечением по ту сторону наледей наполняется звуками собственного тела. Уже не понимая что со мной происходит, я поддаюсь панике, предпринимая попытки вырваться из цепей, которые какой-то придурок вживил прямо в породу!       — Пусти! — не даю я ему и слова сказать, переходя на крик. — Пусти меня сейчас же!       — И что потом?       Он снова слишком близко, непростительно спокоен и рассудителен. Его прохладная рука захватывает за подбородок, заставляя повернуться корпусом в указанном направлении. Тело в тот же миг пронзает ноющая боль. Черт знает сколько я провела тут времени. И теперь понятно что подразумевается под его брошенными словами.       Далеко я уйти не смогу.       — Ваши мышцы успели атрофироваться за проведенные часы здесь. Даже если вы пересилите эту боль, сильно сомневаюсь что за пределами этого места вы сможете самостоятельно преодолеть расщелины и склоны гор. В лучшем случае, вы сможете добраться до подножия и наткнуться на патрули. А в худшем — упасть с высоты и разбиться насмерть.       Я почти не улавливаю его бубнежа, чуть склоняясь вперед. Его рука — единственная опора, на которую я могу временно положиться в своем положении. Внутри мутит, даже немного подташнивает. Хочется пить! Очень сильно хочется пить!       — А то, что вы выпили... Как я и сказал — афродизиаки, которые можно достать в ближайших регионах — не более временного и весьма слабого возбудителя нервной системы. Их действие ограничено временем и дозой, а не характерностью реакции организма. И потому... я разработал это вещество, сверяясь с вашими показателями.       — Пить... Я... хочу пить...       Сверху слышится легкая усмешка. Он шумно выдыхает, а затем приподнимает за подбородок уже мутный взгляд.       — Действие такое спешное... Стоит, подредактировать формулу.       Наши лица находятся в слишком близком расстоянии друг от друга на некоторое время, привычное ему для паузы. Но в отличие от многих ситуаций, где он возможно продумывал свой ответ, сейчас ученый лишь смотрит.       Огибает взглядом дрожащие, влажные от неконтролируемых слюней губы; подрагивающие в напряжении виски, даже временами опускает взгляд к груди, которая от переизбытка странным препаратом колит его корпус налитыми возбуждением сосками. Другой бы мужчина уже накинулся с распростертыми объятьями, откармливая своего внутреннего, необузданного зверя.       Да и ему тяжело держаться, я замечаю это в очевидных сдерживаемых вздохах, сглатываниях нервных комков, дрожи пальцев, что держат лицо уже не так спокойно.       Но цель оправдывает средства.       Он не торопит события. А слайм в ногах уже обжигает кожу холодом своей тушки, заставляя корчить лицо. Звереныш будто что-то настырно требует, может и внимания хотя бы. Но нам обоим до него как-то... особо нет никакого дела в этот момент.       — Тебе в этот раз придется немного потерпеть. А точнее будет сказать — достаточно. Больше прежнего.       — Я не смогу... — шепчу я, ощущая как сводит ноги в неконтролируемой, нервной тряске.       — Ты справишься, — заверяет юноша, с нежностью запуская руки в уже вымокшие насквозь потом волосы.       — Прошу...! — почти молю я, слезы предательски катятся, когда тело подрагивает.       Потеря контроля это пол беды! Представьте, как вас разрывает на части, а все что вы можете — это просить себя оттрахать странного маньяка напротив. А он еще и отказывается!       — Если бы что-то было в моих силах... — он уводит взгляд в сторону, вместе с тем исчезает и крупица надежды. — Сейчас все зависит только лишь от тебя.       Мягкое касание покидает волосы, а затем возвращается тяжесть собственного тела. Я с ужасом прихожу к пугающей мысли — он собирается оставить меня. Один на один с моей бедой.       — Ты... сделал это специально! — оглушаю я себя собственным криком, который никак не действует на его отдаляющуюся спину. — Ты... настоящий монстр!...       От нетерпения и испепеляющего меня почти изнутри возбуждения, я на несколько секунд теряю сознание. А затем уже чувствую как по ногам стекают полосы сочащегося в излишках ощущений нутра. О стыде у меня просто нет сил думать.       — Ублюдок! Извращенный урод!...       Крик разносится повсюду, отражая мой рев в бездушных как он стенах. Я не плачу — люди не способны на такие отчаянные стенания. Это больше походит на какое-то животное, дикое порывание существа, что-то первобытное. Даже немного... нечеловеческое.       Он не просто обманул меня или отнял надежду выбраться отсюда. Даже смерть от его рук не стала бы такой несправедливой, как такие эксперименты над живым человеком!       — Ты — чудовище!       — То же, могу сказать и о вас, милая леди.       — Да как ты...       — До этого самого момента я ни разу не увидел в вас и намека на то, что к какому-то из препаратов у вас может быть непереносимость. Вы словно сделаны из цельного металла, не пропускающего даже огонь.       — Ты обманул меня!       Если до вас еще не дошло, что именно сотворил этот ущербный придурок — поясняю. Он не просто заставил меня сейчас испытывать "стандартное" возбуждение. Этот конченный... каким-то образом смог направить мои силы... против меня самой!       — Это не предел, к слову, — как-то равнодушно подытоживает он. — А лишь небольшая часть. Я подумал, что раз восприятие афродизиаков, разных подобных веществ с влияние на центральную нервную систему упирается только в собственные показатели выдержки и даже иммунитета, то было бы здорово проверить... есть ли у вас предел этих сил?       Он вздыхает, потирая переносицу. Но по нему совсем не сказать что дни поисков этого способа пыток прошли в упорных трудах.       — Все оказалось проще, даже очевидно. Нужно было не искать формулу извне, а взять ее... из ваших собственных ДНК. Из крови и прочего — если интересно.       Голова кругом... что он несет?       — Также, наша медлительность в проверке реакций объяснена и тем, что мне необходимо узнать пределы вашего иммунитета, или магической защиты, которая до сих пор не определена. Признаться, вы оказались намного интереснее, чем я предполагал...       — Пить... я...       — Какие же они бесчувственные, — тихо проговорил он, выпуская уже неощущаемое тело из железных пут, и параллельно отлавливая меня в падении. — Упустить такой экземпляр... Чую, это не закончится для меня так просто и легко — схватить вас в свое скромное логово и изучать.       Мокрого и липкого лба бесцеремонно касаются пальцами, сдвигая локоны в стороны, и оголяя затуманенный, отрешенный взгляд.       — Но и вы... должны понимать как это важно и для вас самой.       Он недолго молчит, огибая каждый участок тела внимательный взглядом, а затем подхватывает на руки, прижимая к себе с излишним напором. В его руках чувства и ощущения не притупляются. Скорее, наоборот. Он будто раззадоривает, дразнит, вынуждая издавать приглушенные, внутриутробные стоны.       — Я привяжу вас в другом месте, леди. Здесь... вы можете нанести себе увечья, а мне бы очень не хотелось задумываться о глупостях во время процесса.       Перед глазами быстро сменяются рисунки каменной породы потолка. Извилистые узоры становятся более плоскими, приглаженными, будто мы входим в какую-то комнату. По сути, так и есть, но пещера остается пещерой даже в такой каменной сети тоннелей.       — Мы на месте, — снова кротко оповещает тот, внося мое дергающееся в спазмах тело, и укладывая его на что-то твердое, но приправленное легким шлейфом тонкого покрывала.       Спустя пару секунд изнывающие от синяков и ссадин запястья уже заковывают в новые кандалы. Более крепкие, и в этот раз кожаные. В них пошевелиться уже не представляется возможным.       — В течении следующего часа, по моим подсчетам, у нас есть несколько путей развития. Первое. Вы начнете испытывать нестерпимое возбуждение, что побудит иммунную систему выделять больше тел для нейтрализации недуга, и собственно для защиты носителя. Второе. Действие вашей способности настолько усилится, что нейтрализует внутреннее воздействие, и будет способно подчинить и меня, — в этот момент он осушает странный флакон. — Третье. Природа ваших способностей раскроется более детально, что сильно поможет нам в дальнейших исследованиях... и не исключено, что это может представлять опасность. Даже для вас.       Он встает где-то недалеко. У изголовья воображаемой кровати, чуть склонившись к лицу.       — Но мне бы все же хотелось надеется на четвертый вариант, — размеренный голос его переходит в шепот. — На то, что вы сами сможете это остановить.       Я уже слабо вижу его черты — лишь расплывающиеся очертания, легкие, едва заметные. Они меркнут с каждой проходящей секундой все сильнее, обращая его образ в туман. Голова уже не мыслит, как и не ощущается тело.       — Возможно, в этом есть что-то радикальное... но многим известно то, насколько хорошо человек способен справляться с экстренными ситуациями. А вот что насчет того, кто прибыл из другого мира?...       И снова... этот невыносимый писк!       Сбой системы!             Сбой системы!                   Сбой системы!       Запуск безопасного режима!             Запуск безопасного режима!                   Запуск безопасного режима!       Тревога!             Тревога!                   Тревога!       Голову будто пронзает раскаленными алыми иглами. Все обращается в кашу из шума, искр из глаз и бубнежа над головой. Ранее лишенное всех чувств тело вновь обретает чувствительность, и я впервые в жизни вижу как рвутся кожаные ремни от человеческой руки... МОЕЙ!       И ведь я не вышла из тела, все слышу и чувствую, но будто... что-то норовит меня... достать, как из банки? Ощущения так себе, скажу я вам. С меня будто кожу сдирают, а затем вспышка тьмы.       Не помня себя, я слетаю с кровати. По рукам стекает кровь от переломанных пальцев и покалеченных рук, а тело сжимается в нервных глубоких вдохах. Я дышу, не в силах насытиться.       — Леди?       Образ ученого гаснет так же быстро, как и знакомая картинка комнаты, куда он меня притащил. На его смену приходит... моя ванна. Та, в которой я умерла.       Из плотной пелены ярко-алой воды бьют искры от оголенных проводов, потопленных вместе с ноутбуком; недалеко остывает вино от холодного, колющего потока зимнего ветра, а где-то впереди в туманно-сером свете комнаты дрожат старые занавески, от которых всегда разило дешевым табаком.       Я поднимаюсь, медленно. А затем перешагиваю белый бортик, ступая на уже влажную плитку, и позволяя красным ручьям стечь с дрожащего тела.       Все это... было сном?       Пребывая в этой странной дымке ушедшего мира, прожитых чувств и картин, я прохожу в комнату. Медленно, неторопливо и с опаской. Шаги мои неслышны, как и вдохи такого знакомого, спертого и тяжелого воздуха. Занавески бросаются к потолку, когда я замираю на пороге небольшой кухни. Ветер из окон пробирает до костей.       Покрывшись толстой коркой мурашек, я приближаюсь значительно быстрее и закрываю заветную ручку, преграждая путь зиме в мою... чужую квартиру.       За спиной раздается внезапный шум. Дверь.       А затем я вижу его — своего некогда парня. Он снова чем-то недоволен. Так странно... снова видеть его... живым? Или же, самой быть таковой. В своей обычной, размеренной... несчастливой жизни.       — Опять хуйней занимаешься? — его раздраженный взгляд скользит по телу липко, с оценкой, даже несмотря на то что я абсолютно голая - некогда, это останавливало его от насилия. — В твоем духе.       Тяжелые шаги отдаются в теле не долгожданным нетерпением от встречи, а... страхом?       Я ни с того, ни с сего пячусь назад, к холодной закрытой форточке. Он не замирает и не сбавляет темпа, пока не оказывается вблизи, и не хватает мою руку с грубостью.       — Ты только посмотри на себя! — его голос это не мягкий и ласковый шепот Дилюка или яркий, звонкий бас Варки; это гром с искрящимися молниями, что продолжают пронзать тело ужасом. — Что это?       Он дергает за руку, оголяя темные полосы еще сочащейся из запястий крови.       — Я спрашиваю, что это!?       Хлесткий удар, и я валюсь с ног как по указке. Все плывет перед глазами, еще не в силах привести меня в чувство.       Я... вернулась обратно?       — Тупая сука! — удар под дых тяжелым ботинком выпускает из ранее сжатых челюстей комья крови, я сжимаюсь на полу как раненное животное, каким-то инстинктом прикрывая голову алыми руками; осознание все еще не приходит. — Хочешь так просто свалить, сучка? Жалкая шлюха...       Удары сыпятся один за одним, вырывая выдохи и новые кровоподтеки со рта. Голова и сердце не могут смириться.       — Блядь тупая!       Удар. Еще один. А за третьим уже сдается тело. Руки не в силах сжимать голову с похожим усилием. Они обмякают, скатываясь вдоль тела как кукольные.       — Посмотри на себя... — грозная рука захватывает затылок с такой силой, что на секунду перед глазами все темнеет. — Какая же ты жалкая... И почему я вообще терпел тебя все эти годы?       И это... говорит человек, что использовал меня все это время как ему было угодно? Как вынуждал пойти на вторую-третью работу, считая сидящей на шее, и пользующейся чужими деньгами? Тот, кто никогда в жизни не проявил и капли заботы или беспокойства?       Считал ли он меня вообще... человеком?       — Решила как крыса убиться и свалить? Знаешь, я тебе этого не дам.       Какая знакомая... равнодушная усмешка. Даже монстры встреченные... там... имели больше человечности.       — Здесь ты ничего не решаешь.       Слеза все же скатилась с щеки. Покатившись вниз, она мельком исчезла под бледной, дрожащей кожей. А он — снова нанес пару ударов.       — Если посмеешь повторить это — я убью тебя своими руками.       Шаги стихли. Дверь хлопнула грозно, оглушающе. А за ней — прокушенные до мяса губы уже не сдерживали звериного воя. Тело содрогнулось, ища в себе силы сдвинуться с места.       Кажется, я успела забыть о своей настоящей жизни. И насколько здесь может быть больно.       — Ты... не сдержал слово, Дилюк. Ха... — усмешка едва может очертить перекошенное болью лицо.       Закрыв глаза от бессилия, я так и остаюсь там. На холодном полу в луже собственной крови. Бежит ли она из рук, или это результат добродушия парня — сказать тяжело. Тело расслаблено, а еще невозможно даже пальцем пошевелить. Все будто рухнуло в момент, утеряло чувствительность.       — И в чем... он не прав?       Слова едва срываются с губ прежде чем я окончательно теряю сознание.       Сбой системы!             Сбой системы!                   Сбой системы!       Запуск безопасного режима!             Запуск безопасного режима!                   Запуск безопасного режима!       Тревога!             Тревога!                   Тревога!       Картины перед глазами сменяются радужным калейдоскопом. Вот я маленькая, еще совсем не говорящая, но уже ползающая во всю по комнате в поисках маминых изящных тапочек — хватаю их, по-хозяйски, и в спешке уползаю под стол, заливаясь хрипящим смехом.       В другой картинке я чуть подросшая, на звонких качелях лечу к самим небесам, и все пытаюсь сосчитать количество облаков над головой. Пять, семь, четырнадцать...       Спустя минуту я уже заканчиваю школу с золотой медалью, протягивая ту с большой гордостью маме, а затем изображение меняется на университет, работу, первого и единственного парня.       Это счастливые картинки.       И я почти забываю что у всего есть своя вторая сторона.       Вот алым цветом пачкается лицо матери, когда в порыве ненависти отец пытается в очередной раз швырнуть меня в стену.       Здесь — я стираю руки в кровь, работаю на изнеможение чтобы выплатить кредит за долги матери, которые она скопила в надежде помочь мне с учебой.       На третьей оборачивающейся фотографии уже в крови я, посмевшая в свой день рождения не ответить на звонок парня, не нашедшего какую-то ерунду в шкафу.       Если бы кто-то смотрел на мою жизнь со стороны, посчитал ли бы он ее такой же никчемной, какой вижу сейчас ее я?       — Да, пожалуй это одна из самых никчемных жизней, что мне удалось видеть.       Этот голос...? Я где-то слышала его!       — Будь я на твоем месте, скорее бы выбрал смерть, чем продолжать такое жалкое существование. Хотя, учитывая обстоятельства, ты и сама пошла по такому пути. Более правильному.       — Ты еще кто такой? — глаза открываются неспеша, медленно, будто этот кто-то не так сильно меня тревожит, но увидеть его нужно, из любопытства.       — Я? — его бархатный, ядовитый голос льется возле уха, вплотную; это вызывает приступ мурашек от неожиданности.       Открыв глаза я снова вижу свою квартиру. Я по-прежнему на полу узкой кухни, в луже собственной крови. А надо мной, роняя плотную тень, возвышается некто... я не могу описать его словами.       — Сейчас тебе не нужно это знать, — заверяет неизвестный, прихватывая мое лицо с завидной легкостью и чуть приближает к себе. — Лучше спросила бы как вернуться обратно, например? Или соскучилась по такой омерзительной жизни?       — Не вам судить о чужих жизнях, — огрызаюсь я, чувствуя обжигающее чувство обиды, он же лишь лыбится.       — Как мило. Нужно будет обязательно сообщить это твоему парню, а то, кажется, он давно тебе спасибо не говорил.       — Да отвали ты от меня! — откуда-то нашедшиеся силы вырывают лицо из захвата неумелой, но хлесткой пощечиной.       Он опешил на какое-то мгновение, а затем рассмеялся так громко и мрачно, что у меня кровь в венах остановилась. И, кажется, пульс.       — Отвалить, говоришь? Не станешь ли ты потом жалеть о сказанном, приняв свою старую жизнь? Или возмолишься мне...       — Да плевать я на тебя хотела кем бы ты ни был...       — Забавно слышать это от умирающего тела.       — Это... точно не твоего ума дело.       — Пх. Уверена?       Его руки — совершенно иное. Что-то, что по определению не может принадлежать окружающей серости и ощущаемой боли. Он не часть моего мира, но и не принадлежит тому, который я так странно покинула. Он что-то между?... Или, одновременно и все, и ничего.       В голову закрадывается мысль — о нашей схожести. Но я быстро откидываю эти глупости.       — Ну почему же? Вполне здравая мысль, — звучит голос над головой, пока меня с силой прижимают к себе. Странно, но я не пугаюсь того факта, что он слышит мои мысли.       — Очень сомневаюсь, что это так.       Он смеется, подрагивая крепкой, чуть подкаченной грудью. Я еложу по той от скачков.       — Ответь мне на вопрос, странница, — вышагивает тот... сквозь дверь! Стены!       Пространство искажается, меркнет, обрастая лапами туманов и пыльных бурь.       — Что может быть намного унизительнее мира, в котором каждый живой объект будет иметь к тебе лишь мысли о плотских утехах? Где ты, очутившись в череде новых встреч или поиске простой помощи — вновь и вновь будешь втянута в странные, случайные связи, от которых просто не сможешь отделаться?       Почему он начал этот разговор? На его лице не читается ни одна эмоция.       — Что может быть хуже того, чем стать марионеткой от собственных рук, которые не в силах себя собрать и контролировать? Тебе понравилась твоя новая жизнь? Разве, то страдание не показалось тебе невыносимым?       Он... сейчас серьезно?       — Ты совсем что ли?       — М-м?       — Ты ведь о том мире говоришь? — он буквально вносит меня из серости в привычные пейзажи Мондштадта, в этот раз в огромной близости к зимней, холодной горе, возвышающейся над нами острыми пиками.       Мой вопрос на какое-то время сбил его с толку.       — Именно так. Я говорю об "этом" мире.       Он кивает в сторону уже появившейся картинки. Настоящей. Я по-прежнему в его руках.       — Тогда почему называешь это страданием? Ты ведь видел мою прошлую жизнь?       — Да, — ухмыляется он. — И мне интересно узнать твое мнение.       Не знаю кто он, но складывается у меня ощущение, что этот загадочный тип может что-то знать... нет, он точно что-то знает. Была не была.       — Это ты притащил меня сюда?       — Ты не ответила на вопрос, — сжимаются его руки на талии.       — Ты на мои тоже не с охотой отвечаешь.       Новый смешок.       — Хочешь узнать правду?       — Ну... наверное?       — Тогда тебе придется что-то дать взамен.       — Я телом не торгую. А денег у меня нет.       Он снова заливается смехом.       — Ох, ну что ты... до нашего секса еще очень далеко. Ты еще не настолько сильная, чтобы я искал подобное... занятие в твоем обществе. Тем более в твоем.       — Это ты меня сейчас оскорбил, да? Ну все!       Отпихиваясь, я кое-как приземляюсь на землю. Ноги входят в мягкую, теплую траву, отчего по телу пробегают мурашки. И я тут же отворачиваюсь от странного парня, имея лишь одно единственное желание — поскорее покинуть его общество.       Но меня притягивают обратно, прижимая к своей груди спиной. Его рука охватывает плотно, не давая пути отступления.       — Обиделась?       — Отвали, придурок! Мало того что украл, так еще и выпендривается.       Легкий поцелуй в макушку заставляет ненадолго притихнуть.       — Наша связь с тобой иная. Я не животное, как все они. Я бы с большой радостью взял бы тебя прямо сейчас, показав настоящий чувственный или жесткий секс, но есть некоторые обстоятельства. Например, твои способности.       Слегка обернувшись к нему, я теряюсь в его сверкающих глазах, что так внимательно смотрят из тени, проникая в самые темные глубины души. Я никак не могу описать их цвет...       — Они все еще не могут пробудиться. Интересно, почему? Может... ты так не хочешь жить?       Он низко склоняется, становясь со мной одного уровня. Его лицо пугает, но я не чувствую от него враждебности. Скорее, совсем наоборот.       — Время придет. А ты — будь любезна, больше не попадай в руки идиотов. Особенно, кто считает что способен тебя понять, — его дыхание оседает на губах, но мужчина сдерживает себя от поцелуя. — Единственный, кто способен на это — я.       — Кто ты такой? Почему преследуешь?       — Я ведь уже говорил, что не нахожу смысла сейчас делиться всем подробно? Я ищу причины твоей силы, что не пробудилась. Пытаюсь найти средство в разной магии и элементах. По той же причине сейчас ты встречаешь разных людей.       — Значит, ты их мне посылаешь?       — Пх. Терпеть чужие руки на своей драгоценности не выбор. А временная необходимость.       — Чт-...       Его губы касаются моих, погружая в странную сонливость. Я не ощущаю этого поцелуя почти совсем.       — Время придет.       Его касание к алым запястьям заживляет раны, а затем его странное, таинственное лицо сужается в темной сфере, закрывающей весь мой обзор. Я снова куда-то лечу.       — Придет день, и каждый кто причинил тебе вред будет казнен. Твоею рукой.       На смену такой уже приевшейся тишине приходят медленные, сбитые стоны, льющиеся откуда-то снизу. Голова не сразу возвращает себе ясность, на то нужно какое-то время, по прошествии которого возвращается не только слух и зрение, и очень четкие ощущения того, что в мое еще пока ослабленное тело входит пульсирующий скользкий член.       Он уверенно протискивается внутрь, одаривая комнату характерными звуками, пока внутренние стенки не начинают чувствовать чуть больше.       — Ха... — слетает первый вздох, когда мои глаза находят уже знакомое лицо напротив.       — Леди... — хрипит ученый. — Вы были... слишком навязчивы.       Кажется, понимая что я наконец пришла в себя в каком-то смысле, юноша разом притягивает к себе, вынуждая склониться к его вымокшему телу и слиться в неуклюжем поцелуе. Наши губы то и дело слетают от разгорающихся толчков, проносящих по телу волнами мурашек и жгучих импульсов.              — Ха... М-м-м... — протягиваю я, когда он немного ускоряется в ритме; я ощущаю как внутри все начинает с силой сжиматься, позволяя ему внимательнее изучить каждый реагирующий закуток.       Он отлавливает стоны своими устами, погружая в волосы руки, и крепко сжимает бедро, помогая чуть ли не рваться ему навстречу.       — Так... Лучше? — шепчет он, когда наши мокрые губы в очередной раз разъединяются.       — Блять... Мх... Слишком...!       — А? Слишком медленно?              Он ускоряется, даже не дождавшись моего ответа! Эти толчки еще труднее терпеть, чем предыдущие. Стираемая промежность сочится нашими смешенными жидкостями, вальяжно подхлюпывая. И только через какое-то неопределенное время я замечаю, что не только моя киска заполнена. Но и трясущаяся задница.       Что это? Так... холодно...       Проталкивающийся слайм отлично парадирует своего предводителя. Но в отличие от человека, его способности, как мы уже знаем, размером не ограничиваются. Чвакая, он проникает очень глубоко, вырывая мои первые крики, и множится, захватывая в плен налитый, слегка вздувшийся от страсти бугорок. Он ласкает его прохладной щупальцей, а затем бесцеремонно захватывает своим упругим, влажным ртом, начиная безбожно посасывать.       — Мх! — катятся слезы, когда тело уже не выдерживает такого напряжения и перегрузки ощущениями.       В пережитом ужасе и страхе это становится лекарством. Спустя минуты я уже не могу отличить слезы наслаждения от слез радости, — что то место, в которое я по какой-то причине вернулась — наконец, исчезло.       Руки моего обольстителя нежно притягивают в поцелуй, а затем настойчиво ласкают подпрыгивающие соски. Из глубины груди льются покладистые мурлыканья. Я утопаю в этом безумном вихре ощущений.       Пульс сбивается, дыхание учащено, влага брызгает от плотного прилегания тел и нестерпимого темпа разгоряченного, мокрого члена партнера... Но, почему же именно в этот момент... я вижу перед собой не его, а того неизвестного?       И способен ли он сейчас видеть меня и читать мысли?       Краска трогает лицо когда из глубин сознания я слышу доносящееся четкое и усмехающееся "Да".