Правило

Сидя на своём привычном месте, он водил взглядом по классу, слушая тему, которую вчера вечером выучил вдоль и поперёк. Для Изуку это было достаточно привычно: в средней школе он привык заранее готовить материал, ведь в классе ему бы не ответили на вопросы, так что это вошло в привычку. Его взгляд на секунду задержался на чём-то, но, отведя глаза, он не мог вспомнить, на чём именно. Это было странно и неприятно, как будто мысль оборвалась на середине. Автоматическая реакция вернуть взгляд обратно и попытаться вспомнить ничего не дала. Там было просто пустое место, парта с отодвинутым стулом. Но он помнил, что сегодня в классе все присутствуют, и это несоответствие вызвало у него смутное, липкое беспокойство. Он начал пересчитывать одноклассников, стараясь не вертеться слишком сильно, чтобы учитель не заметил, что он уже давно отвлёкся от темы. 19, 20… 21? Сердце неприятно дёрнулось. Но их же всего 20. Он нахмурился и начал считать снова, медленнее, внимательнее, будто боялся ошибиться. Однако каждый раз получалось разное число. От этого внутри поднималось смятение, странное и необъяснимое, словно он смотрел на задачу, в которой менялся сам ответ. Он попытался убедить себя, что просто устал или потерял счёт, и как только собирался выкинуть это из головы, прозвенел звонок. Учитель попрощался, и ученики начали вставать со своих мест или просто, сидя, разминаться. Обычная суета, обычный шум и от этого происходящее казалось ещё более неправильным. К нему тут же подошли Иида и Урарака. Они спокойно общались на протяжении перемены, и весь оставшийся день прошёл довольно спокойно. Слишком спокойно, чтобы он окончательно забыл утреннюю странность. Вечером, сидя уже в своей комнате, он снова вспомнил об этой ситуации в классе не просто так, а потому что заметил, что не помнит, как сделал некоторые записи в своём анализе. Он смотрел на строчки и чувствовал лёгкое, холодное беспокойство: почерк был его, но воспоминаний нет. Решив, что стоит провериться у восстановительницы завтра после уроков ведь это был уже не первый раз, он лёг в кровать, медленно погружаясь в сон. Он думал обо всём и ни о чём одновременно, и впервые после выпуска из средней школы решил не готовиться к материалу заранее. Эта мысль почему-то показалась ему неправильной, но сил что-то менять уже не было. На следующее утро всё стало ещё страннее. На классном часу Айзава-сенсей объявил новое правило. Во время переклички, как только называют ваше имя, вы должны установить зрительный контакт. Иначе вы будете считаться отсутствующим на уроке. В классе повисло недоумённое молчание. Ученики переглядывались, кто-то тихо хмыкнул, кто-то нахмурился. Это звучало глупо и слишком строго одновременно. Изуку почувствовал, как внутри поднимается смутное беспокойство: правило казалось… неуместным. Словно его придумали не для школы. Но вслух, как и остальные, он ничего не сказал. Стоя за своим столом, Айзава объяснял новое правило. Он был раздражён больше обычного, и это чувствовалось даже в том, как он держался и как говорил. Виной такому настроению было вчерашнее собрание учителей, на котором и объявили нововведение. Его до сих пор злило, как легко и небрежно это преподнесли, будто речь шла о чём-то незначительном. Оказывалось, что не только у него появились провалы в памяти, но и у других учителей. Они просто не помнили, кого называли; только видели имя, которое произнесли, и отметку о том, что этот человек из числа присутствующих. Сначала все списывали это на переутомление, но когда такие случаи повторялись снова и снова, раздражение сменилось тревогой, а тревога, необходимостью что-то с этим делать. Когда они доложили об этом, выяснилось, что проблема куда шире, чем казалось. Так они и придумали решение. Простое. Формальное. Раздражающе формальное. –Юмихаро, – произнёс Айзава и поднял глаза. И снова это чувство. Он не помнил внешности этого ученика. В журнале перед ним было только зачёркнутое имя. Это вызвало у него вспышку глухого раздражения, почти злости на себя, на ситуацию, на сам факт того, что такое вообще возможно. Замешкавшись всего на секунду, он продолжил перекличку, не позволяя себе остановиться. Он называл имена дальше, ровно и чётко, стараясь не заострять внимание на короткой паузе. Голоса учеников звучали привычно, каждый отвечал «здесь», поднимая взгляд. Класс выглядел слишком собранным для раннего утра. Изуку сидел, выпрямившись, и на этот раз не отводил глаз, когда услышал своё имя. Он поймал взгляд сенсея и удерживал его ровно столько, сколько требовалось, чувствуя странное напряжение в висках, будто это действие было важнее, чем должно было быть. Перекличка закончилась без происшествий. Айзава закрыл журнал и коротко кивнул, давая понять, что классный час окончен. Ученики снова зашевелились, кто-то зашуршал тетрадями, кто-то потянулся. Всё было как всегда, и именно это начинало настораживать. Изуку заметил, что парта с отодвинутым стулом всё ещё стояла у окна. Он был уверен, что утром она была пустой, но теперь не мог вспомнить, видел ли он там кого-то во время переклички. Это вызывало неприятное чувство, словно из его памяти аккуратно вырезали кусок. Он попытался восстановить в голове порядок: кто где сидел, кто поднял руку, кто отвёл взгляд раньше времени. Картина расплывалась, будто кто-то стёр центральную деталь, оставив только края. – Деку, ты в порядке? – тихо спросила Урарака, наклоняясь к нему. Он вздрогнул, будто его окликнули слишком близко. –Да, – ответил он после короткой паузы. –Просто… не выспался. Это было проще, чем пытаться объяснить ощущение смутной тревоги и пустоты в голове. Урарака кивнула, принимая ответ, и разговор перешёл на домашнее задание. Изуку автоматически отвечал, но часть внимания всё равно оставалась на той парте. Он заставил себя больше не смотреть туда. Айзава тем временем собирал бумаги, но его взгляд невольно возвращался к журналу. Он не открывал его снова, не было повода. И всё же чувство незавершённости не отпускало. Вчерашнее собрание всплывало в памяти обрывками фраз, недосказанными мыслями. Учителя говорили о забытых именах, о моментах, когда в классе словно становилось на одного человека больше или меньше, но никто не мог доказать это наверняка. Так и было решено ввести правило. Изуку снова поймал себя на том, что считает. Не людей, дыхания. Он слышал их рядом, впереди, за спиной. Ритм сбивался. От этого внутри поднималось знакомое, неприятное напряжение. На мгновение ему показалось, что между двумя вдохами вклинился ещё один, слишком тихий, чтобы быть уверенным. Он задержал дыхание, прислушался и тут же почувствовал глупость этого действия. Сердце билось быстрее, чем обычно. Учитель открыл тетрадь и сделал пометку на полях. Когда закончил писать, строчка показалась ему чужой. Почерк был его, без сомнений, но смысл слов ускользал. Он перечитал и понял, что не может вспомнить момент, когда начал писать. Это напугало его куда сильнее, чем он хотел себе признаться. Айзава остановился на полуслове. Класс замер. – Продолжаем. Сказал он после короткой паузы, словно ничего не произошло. Но Изуку видел, как сенсей на долю секунды посмотрел не на учеников, а чуть левее, туда, где между партами было свободное пространство. Туда, где не стоял никто. После классного часа в классе ещё некоторое время стоял шум. Кто-то обсуждал задание, кто-то жаловался на утреннюю сонливость, кто-то просто тянул время, не торопясь на следующий урок. Новое правило повисло в воздухе, как что-то неудобное, неуместное, но пока ещё не осознанное. Изуку собирал тетради медленно, аккуратно, стараясь уложить их ровной стопкой. Он чувствовал странное напряжение, не резкое, не паническое, а тянущее, будто внутри что-то слегка перекосилось и никак не хотело вставать на место. – Это было… странно, – сказала Урарака, присаживаясь на край соседней парты. – Я никогда не видела, чтобы Айзава-сенсей вводил правила вот так. Без объяснений. – Подобные меры обычно вводятся только в случае серьёзных нарушений, – тут же отозвался Иида, поправляя очки. Он выглядел взволнованным сильнее обычного, говорил быстрее, чем обычно, и жестикулировал резче. – Однако нам не сообщили ни о каких происшествиях, которые могли бы потребовать… такого. Он сделал неопределённый жест рукой. – Думаешь, это просто новая политика безопасности? – спросила Урарака, переводя взгляд с него на Изуку. Изуку замялся. Он хотел сказать «наверное», но почему-то это слово застряло где-то в горле. – Не знаю, – честно ответил он. – Просто… это правило какое-то… неправильное. – Неправильное? – переспросила Урарака. –Ну… – он задумался, подбирая слова. –Как будто… как будто оно не про дисциплину. И не про безопасность. А про… проверку. – Проверку чего? – нахмурился Иида. Изуку открыл рот и понял, что не знает. –Я не могу объяснить, –признался он. –Просто ощущение. Они помолчали. Где-то сзади Бакуго громко спорил с Киришимой, и этот обычный, привычный шум внезапно показался Изуку почти успокаивающим. – В любом случае, –сказал Иида, выпрямляясь, — мы обязаны соблюдать установленные правила. Даже если они кажутся странными. – Да, конечно, – кивнула Урарака, но в её голосе не было уверенности. Изуку тоже кивнул. Но внутри у него всё равно оставалось ощущение, что это правило появилось не просто так. И что дело не в них. Следующий урок прошёл относительно спокойно. Но ощущение странности не исчезло, оно просто стало тише, ушло куда-то на фон: как лёгкий, но постоянный шум. Изуку поймал себя на том, что несколько раз украдкой оглядывается по классу. Не потому, что искал кого-то конкретного. А потому, что ему казалось, будто он что-то упускает. В какой-то момент его взгляд на секунду зацепился за что-то: за пустое место, за парту с отодвинутым стулом, но, как только он отвёл глаза, мысль рассыпалась. Он попытался вспомнить, что именно привлекло его внимание, но в голове была только пустота. Это было неприятно. Он начал считать. Сначала просто из любопытства, потом уже с нарастающим беспокойством. Он считал головы, плечи, силуэты. Считал тихо, про себя, стараясь не двигаться слишком заметно. Девятнадцать. Двадцать. Двадцать один. Он нахмурился и начал сначала. В этот раз получилось двадцать. Он попробовал ещё раз. Снова двадцать один. По спине пробежал холодок. Он чувствовал, как внутри поднимается липкое, неприятное смятение, как будто его собственные мысли перестали ему подчиняться. «Их же двадцать», сказал он себе. Он знал это. Он помнил это. Класс 1-А состоял из двадцати учеников. Он пересчитал снова. Медленно. Внимательно. Число снова не совпало. Изуку стиснул пальцы на краю парты и заставил себя остановиться. Сердце билось быстрее, чем нужно. Он списал всё на усталость, на напряжение, на глупость. Но ощущение неправильности не ушло. Когда прозвенел звонок, он почувствовал облегчение, как будто кто-то дал ему разрешение перестать думать об этом. После уроков класс опустел не сразу. Кто-то задержался, кто-то спорил у двери, кто-то искал забытые вещи. Изуку собирался медленно, аккуратно складывая тетради в рюкзак. Он поймал себя на том, что снова считает. Не людей, а голоса. Они накладывались друг на друга, перебивали, затихали. В какой-то момент ему показалось, что между двумя знакомыми интонациями есть ещё одна слишком тихая, слишком неуверенная, будто она не должна быть здесь. Он поднял голову, огляделся и, конечно, ничего не увидел. Иида что-то говорил на ходу, Урарака смеялась, Бакуго хлопнул дверью сильнее, чем нужно. Всё было нормально. Обычный день. Изуку вышел одним из последних. Уже в коридоре он остановился, пытаясь вспомнить, почему ему казалось, что кто-то оставался в классе дольше него. Мысль не держалась. Она была как слово, которое вертится на языке, но никак не вспоминается. Он тряхнул головой и пошёл дальше, стараясь не оглядываться. Айзава остался в кабинете. Не из-за ощущения станности, которая не давала покоя, а просто из-за того, что нужно было заполнить несколько форм и сдать их в учительскую до вечера. Он закрыл дверь, сел за стол и разложил бумаги: журнал, список класса, распечатку из системы. Обычная рутина. Он делал это сотни раз. Он начал машинально: сверил посещаемость, отметил пропуски, пробежался глазами по фамилиям. Всё совпадало. Почти. Он не сразу понял, что именно его зацепило. Просто появилось это лёгкое, как заноза под ногтем, ощущение. Что-то не так, но он не мог сказать, что именно. Айзава пересчитал строки. Один раз. Второй. Нахмурился. Он взял официальный список 1-А, потом журнал, потом распечатку. Числа не сходились. Сначала он решил, что просто ошибся. Такое случалось. Он устал. День был длинным. Но когда он пересчитал в третий раз, стало ясно: дело не в невнимательности. В журнале было двадцать имён. В системе двадцать одно. Айзава медленно выдохнул и снова пересчитал, ведя пальцем по строкам, не пропуская. Снова двадцать один. Он открыл журнал: там по-прежнему было двадцать. Он взял третий документ — список распределения по общежитиям. Там тоже значилось двадцать одно. Раздражение вспыхнуло почти сразу: сухое, привычное, рабочее. – Что за чёрт… –пробормотал он. Он начал сверять поимённо. Первое имя — есть. Второе — есть. Третье — есть. Он шёл строка за строкой, и каждый раз всё совпадало. Не было лишнего имени. Не было пропущенного. Просто в одном месте список заканчивался раньше, чем должен был. Как будто одна версия реальности считала до двадцати, а другая до двадцати одного, но обе при этом использовали один и тот же набор имён. Айзава откинулся на спинку стула и на несколько секунд закрыл глаза. Усталость. Переработка. Сбой системы. Он уже почти убедил себя в этом, когда снова посмотрел в монитор. В системе горело: «21 / 21 ученик». Он кликнул на список. Открылся перечень имен, фотографий и личных данных. Он пролистал вниз и замер. В самом конце была строка. Не пустое место. А именно строка: номер есть, графы есть, но имя пустое, фото пустое, данные пустые. И при этом система считала эту строку заполненной. Айзава нахмурился и кликнул на неё. Ничего не произошло. Он обновил страницу. Строка осталась. Попробовал открыть редактирование. Система выдала ошибку: «Невозможно изменить данные профиля». Он смотрел на экран дольше, чем следовало бы, чувствуя, как раздражение постепенно сменяется холодным, неприятным напряжением. Он сделал скриншот. Открыл его через минуту и увидел: «20 / 20». Пустой строки не было. Айзава медленно поднял голову и снова посмотрел на монитор. Открыл систему. «21 / 21». Строка была на месте. Он потёр переносицу, закрыл все окна и выключил компьютер. На секунду ему показалось, что он что-то упускает, но мысль не оформлялась. Она просто исчезла, оставив после себя неприятную пустоту. Вечером Изуку снова не смог сосредоточиться на записях. Он смотрел на страницу и ловил себя на том, что уже написал несколько строк, но не помнит, когда. Почерк был его, мысли тоже, но момент между «я не писал» и «оно уже написано» отсутствовал. Это пугало сильнее, чем он хотел себе признаться. Он отложил тетрадь и лёг на кровать, уставившись в потолок, с ощущением, что день был каким-то неправильным, слишком рваным, будто в нём были места, которые он просто не прожил. Он закрыл глаза. Ему показалось, что он слышит шаги в коридоре общежития. Потом — что кто-то остановился у его двери. Потом — что это просто сквозняк. Он лежал, не двигаясь, прислушиваясь к тишине, пока напряжение в груди постепенно не ослабло. Ничего больше не произошло. На следующий день всё было нормально. Айзава провёл уроки, сделал замечания, выгнал Бакуго за шум и через пять минут впустил его обратно. Ученики смеялись, спорили, задавали вопросы. Всё шло как всегда. Но ощущение неправильности не уходило. После занятий он снова оказался в учительской, и снова остановился у мониторов. Он не собирался их включать. Просто смотрел. Потом один из экранов уже оказался активным — система работала. Он нашёл запись сегодняшнего утра. Момент переклички. Увидел себя, увидел класс. Всё выглядело нормально. Почти. Его взгляд зацепился за один момент – не за фигуру, не за лицо, а за движение. В ряду у окна стул чуть-чуть отъехал, как будто кто-то встал. Он перемотал назад. Снова. Стул стоял ровно, потом сдвигался. Место при этом оставалось пустым. Он увеличил изображение. Ничего. Но в этот момент несколько учеников едва заметно сместили взгляды так, как люди делают, когда кто-то рядом встаёт. И он сам на записи поднял глаза именно туда, подождал и поставил отметку. Айзава перемотал дальше. В другой момент кто-то как будто проходил между партами. Фигуры не было, но Тодороки чуть отодвинул ногу, Киришима наклонился в сторону. Камера фиксировала движения, которые не имели смысла, если проход пуст. Он перемотал ещё раз, и в этот раз движения не было. Перемотал снова, и оно появилось. Он не мог понять: меняется ли запись, или меняется то, как он её видит. Он выключил монитор. Посидел в тишине несколько секунд. Потом, уже собираясь уходить, случайно посмотрел на соседний экран. Там была запись пустого класса. Совсем пустого. И один из стульев медленно, почти незаметно, задвигался под парту сам по себе. Айзава просто выключил компьютер и вышел, не оборачиваясь.