Пустота

С того момента прошла неделя или около того. Изуку уже не считал, он просто напросто сбился со счета дней. Все его дни проходили одинаково: учёба, разговор с Айзавой после уроков, общежитие, анализ существа и как оно может развиваться. Иногда он ел, иногда забывал об этом и ходил голодный пару дней, прежде чем организм, не привыкший к такому, давал знать о себе падением в обморок. После одной такой ситуации, учитель лично следил за тем, чтобы парень питался. На самом деле Айзава очень переживал за состояние ребенка, видя как тот ходит мрачным и истощеным, как забывает о базовой потребности в еде, он жалел, что ребенок участвует во всем этом, но ещё больше жалел, что не может на это никак повлиять. Он разговаривал с гончей, по поводу состояния Изуку и о том, чтобы парень начал ходить к Инуи. На что психолог лишь ответил, что без желания самого юноши, ничего не получится. На попытку поговорить о походе к психологу, Изуку лишь впал в истерику не хотя идти к нему. Для Айзавы этот разговор был трудным.. Он не понимал, как помочь младшему и ему казалось, что он делает только хуже. Он не понимал, откуда взялась эта ненависть к психологам, ведь даже когда он впервые попытался отвести Изуку к гончей, тот не реагировал так.. Резко. Он не ужасался этой мысли. Так проходили часы и дни. Они разговаривали и понемногу сближались. Все еще не были слишком близки, но грань учитель/ученик становилась более размытой. В настоящее же время была ночь и Изуку снова не мог уснуть. Он лежал под одеялом спиной к стене, чтобы видеть всю комнату. Он был слегка напуган, но не то чтобы сильно. Такое легкое тревожное чувство, от которого ты просто не можешь избавиться, но при этом оно не становиться сильнее, чтобы паниковать. Тяжело вздохнув он прикрыл глаза и стал прислушиваться. За окном поднялся ветер, который неприятно завывал из окон, а потом послышались шаги в коридоре. Изуку замер вслушиваясь в эти шаги. Быстрый взгляд на часы рассказал ему о том, кто это. Шаги остановились прямо перед дверью, в ответ на это Изуку поднялся с кровати и подошёл к двери слегка её приоткрывая, так, чтобы было видно лишь половину лица. Это был Айзава-сенсей, который только вернулся с патруля и как обычно зашел проверить, все ли на месте. Герой взглянул на него достаточно уставшим взглядом, но не испуганным или виноватым, а значит, патруль прошёл достаточно спокойно. Изуку уже научился различать эти выражения лица, когда учитель возвращался вечером и проверял их и сталкивался с Мидорией, то его выражения лица было одинаковым, но в такой же степени разным. На первый взгляд, если не вглядываться в уставшее лицо казалось, что оно выражает полное безразличие, но если посмотреть капельку внимательнее или провести с этим человеком больше времени, сам начнешь замечать эту маленькую складку между бровей, которая выражает вину. Иногда его глаза так и кричали о страхе, как будто Изуку может пропасть и умереть в любую секунду. Айзава тяжело вздохнул, вырывая младшего из мыслей. В ответ Изуку опустил глаза в пол и отошёл открывая дверь на столько, чтобы человек мог пройти внутрь. Черноволосый так ничего и не сказал, он как и всегда было, в последнее время вошёл внутрь и устроился на стуле перед столом скрестив руки. –Никаких изменений не было? Ты больше его не слышал? –Спросил Старший слегка приподняв одну бровь в знак вопроса. Изуку лишь прикусил губу закрывая дверь, но так и не поднимая взгляда. Он ненавидел когда Айзава так смотрел на него. Этот человек все равно не мог ничего сделать в данным момент, так что было просто бессмысленно чувствовать вину. Он удивлялся, что такой рациональный человек этого не понимает. –Нет.. Его больше не было. Он.. Он же не мог переключиться на кого то другого? –Тихо спросил зеленоглазый, сжимая руки в кулаки и присаживаясь на кровать. Это все начинало действовать на нервы. Сейчас он часто стал подозревать нереальность мира. Все вокруг казалось странным и неправильным, он смотрел на друзей и думал, настоящие ли они, вытаскивал ответы, но так и не удовлетворялся ими. Это раздражало. –Я не знаю. Пока не было никаких жалоб, на что то такое, –Айзава старался говорить ровным тоном, но Изуку все равно увидел как учитель сжал кулаки на такое предположение. Изуку заплакал. Он не понимал, что плачет, пока глаза собеседника не раскрылись от удивления, а на его руки не упала первая слезинка, скатившаяся по щекам. Он поднял руки и все его нутро было напряжено до последней мышцы. А потом он заплакал в голос и принялся вытирать слезы. Ему было страшно. Он не хотел, чтобы это существо причинило кому то боль, он не хотел, чтобы это существо вообще существовало, и он не знал как от него избавиться, и он не знал как ему помочь в этом Айзава, и он.. Он устал, он хотел домой, он хотел к маме.. Изуку просто сидел и плакал как маленький ребенок бубня все это себе под нос, а потом почувствовал чужие руки. Сильные, крепкие, слегка мозолистые руки на своих предплечьях. Его притянули к себе и поглаживали, Айзава что то говорил ему, но он его не слышал, он просто продолжал плакать задыхаясь и захлебываясь в слезах, у него текли сопли и он иногда кашлял. Он выглядел отвратительно. И наверное, постеснялся бы своего внешнего вида, если бы был в состоянии думать о таком. Его тело сотрясала крупная дрожь и он просто не знал куда себя деть, он и хотел прижаться к человеческом у теплу, но и отпрянуть от него, как от кипятка. Айзава действительно не знал как помочь и сейчас видя перед собой маленького разбитого мальчика, не знал как собрать его обратно. Он уже недели не видел, чтобы мальчик улыбался. Но он четко помнил эту радосную и солнечную улыбку, которой всегда улыбался юноша своим друзьям, учителям и вообще всему. Когда младший более менее успокоился, они вышли в коридор, чтобы пройтись до общего туалета умыться и.. Оно сгустилось. Сначала было не понятно что именно, просто что то изменилось, и атмосфера стала напряженнее. А потом оно начало соскабливать само себя со стенки, отлипляться от неё по частям, как будто ей это с трудом давалось. Мидория слегка ахнул и казалось, оно повернулось на него. У этого не было лица, но казалось как будто оно смотрит на них во все глаза. А потом оно наклонило голову, как будто молчаливо задавало вопрос. Айзава это заметил, но не мог понять, что именно существо от них хочет. Имело ли оно вообще это ввиду или нет. А потом существо сново присланилось к стене и начало в неё погружаться. Тогда начал действовать сам Герой. Он метнул в него своё оружие захвата, но.. Промахнулся. Конец шарфа просто резко изменил своё направление, начиная метаться зигзагами и существо пропало. Воздух в коридоре, секунду назад бывший ледяным и густым, с хлопком вернулся к обычной прохладе. Шарф Айзавы бессильно упал на линолеум, издав шелестящий звук. Тишина, наступившая после, была оглушительной, будто мир задержал дыхание, а теперь выдохнул и забыл, зачем это делал. Изуку стоял, прижавшись спиной к косяку двери в туалет. Щёки были мокрыми от слёз и воды, ладони липкими. В голове гудел один вопрос, навязчивый и детский: почему оно не напало? Оно было здесь. Оно смотрело. Оно могло. Айзава медленно, с каким-то почти механическим усилием, подобрал шарф. Его пальцы сжимали ткань так, что суставы побелели. Он не смотрел на Изуку. Его взгляд был пригвождён к тому месту на стене, где существо начало «отлипать». Гладкая поверхность была чистой. Ни царапины, ни пятна. Ничего. –Оно… – начал Изуку, и голос сорвался на хрип. – Оно просто ушло. – Нет,– отрезал Айзава, и его тихий голос прозвучал как выстрел в тишине. –Оно просто отступило? И его вопрос прозвучал слишком вопросительным. Он наконец повернулся к Изуку. Его лицо в тусклом ночном свете коридора было не маской безразличия или вины. Оно было пустым. Пустым от полного, тотального непонимания. – Мой шарф, – произнёс Айзава, поднимая конец ткани, – изменил траекторию. Сам. Я целился прямо. Это… не могло произойти. Это физически невозможно. Изуку почувствовал, как внутри всё сжимается в ледяной ком. – Вы думаете… оно управляло им? – Я думаю, что оно управляет правилами, — прошептал Айзава, и в его шёпоте звучало что-то близкое к благоговейному ужасу. – Не просто искажает реальность. Оно меняет локальные законы. Гравитацию? Инерцию? Я не знаю. Но оно заставило материальный объект изменить вектор, чтобы избежать контакта. Он сделал шаг к стене, провёл ладонью по её поверхности, будто пытаясь нащупать шов, трещину, хоть что-то. – Оно не убегало. Оно демонстрировало. Сначала своё присутствие. Потом свою неуязвимость. А этот взгляд… этот наклон головы… – Он был вопросительным, – тихо закончил Изуку. Ощущение было настолько ярким, что в нём нельзя было сомневаться. – Как будто оно спрашивало. Айзава медленно кивнул. – Эксперимент продолжается. Мы объекты наблюдения. А сейчас… – он перевёл взгляд на бледное, зареванное лицо Изуку, – …сейчас оно, возможно, получило самый ценный образец данных. Страх, смешанный с яростью и беспомощностью. Твой. И мою попытку атаковать, подкреплённую этим… этим… Он не договорил. Не смог произнести «твоими слезами». Но Изуку понял. Его собственный рыдающий срыв был не слабостью. Он был триггером. Самой сложной, комплексной эмоциональной реакцией из всех, что оно до сих пор фиксировало. Айзава ничего не сказал больше. Что можно было сказать? Он подошёл, взял Изуку за плечо уже не как утешая, а как конвоируя и повёл обратно в комнату. Его прикосновение было твёрдым, но в нём не было прежней уверенности. Была необходимость физического контроля над ситуацией, хотя бы над перемещением их тел в пространстве. Он усадил Изуку на кровать, сам остался стоять. – Спи. Попробуй. – А вы? – Я останусь здесь, до утра. Это не было предложением. Это был факт, в этот раз Айзава не пытался спрашивать, нужна ли помощь и поддержка Мидории, он просто делал так, как мог. Изуку не стал спорить. Он лёг, повернувшись лицом к стене, спиной к Айзаве, который опустился на стул у двери и замер, уставившись в одну точку в темноте. Спать, конечно, не получилось. Изуку лежал и чувствовал, как по его спине ползет незримый взгляд Айзавы не тревожный, не оценивающий, а изучающий. Как будто учитель пытался разглядеть на нём новые, невидимые глазу метки, которые могло оставить существо. Он был больше не защитником. Он был лаборантом, вынужденным наблюдать за реакцией подопытного, зная, что любой стимул часть эксперимента. А в голове у Айзавы, за маской полного спокойствия, крутилась одна, чудовищно простая мысль: Что, если следующий его шаг, любая его попытка утешить или защитить, станет для этого существа сигналом к переходу на новую, более страшную стадию? Что, если его роль теперь, не оберегать Изуку от страха, а всеми силами избегать провокации любых сильных эмоций в нём? Это означало отказ от утешения. От попыток ободрить. От любого человеческого контакта, который мог вызвать волнение. Он должен был стать для Изуку тихим, нейтральным фоном. Пустотой. И понимание того, что единственный способ борьбы это самоуничтожение как источника эмпатии и защиты, было самой чёрной точкой во всей этой истории. Айзава сидел в темноте и чувствовал, как внутри него медленно, неотвратимо гаснет последний огонёк, который заставлял его протягивать руку. Теперь эта рука могла стать оружием против того, кого он хотел спасти. И единственным правильным действием было держать её при себе. Он смотрел на согнутую спину мальчика под одеялом и впервые за многие годы ощутил не вину, а полное, абсолютное бессилие.