Часть 9

Открывать глаза совсем не хотелось. Впускать новый день значило впустить и всё, что с ним придёт — проблемы, разговоры, Люси Макллин. Купер лежал неподвижно, прислушиваясь к пустоте под рёбрами. Там, где двести лет назад ещё стучало сердце, теперь гудело. К синтетике нужно привыкнуть. Как и к остальному. Язык ворочался во рту куском вяленого мяса крото крыса — резина с бензином, пропитанная пылью. Дыхание отдавало химическим костром, что всё ещё тлел в лёгких. Перегар от вчерашнего «веселья». От него не отмыться. Но сильнее всего — поверх кислоты и тлена — пробивался новый вкус. Её вкус. Распаренной кожи, солёного пота, усталости и той неестественной, вывернутой наизнанку нежности, что так не вязалась с их обычной манерой грызться. Вчерашняя дрянь. Не просто самопал, а довоенный синтез психо и ментат — высший сорт, чистая химия. Такое на коленке не сваришь. Картины всплыли не порнухой, нет. Самым страшным — слащавой, липкой заботой. Тем, как эта беременная девчонка умудрилась растормошить в нём то, что он считал давно истлевшим. В этой самой постели. Люси. Её не было рядом. Мысль царапнула ледяным когтем: вдруг уволокли? Такие же твари, как он сам, только без тормозов? Он представил, как её хрупкое тело зажимают в тёмном углу, а стоны и тяжелое от усталости дыхание тонут в гвалте Красного Часа. Тревога взвыла в голове громче любого счётчика Гейгера. Её вчерашнее тепло, её дурацкая, наивная человечность, которую она протащила через всю Пустошь, — он осквернил это в угаре. Растоптал. Каждое воспоминание о нежности теперь казалось обрывком чужой жизни, что позаимствовала их тела. Он не просто попробовал дрянь из рук первой встречной и переспал с напарницей. Они нырнули в это дерьмо вдвоём по самую макушку. Он — потому что захотел заткнуть боль, что проснулась при виде женщины, напомнившей жену. Она — потому что он сам научил её не бояться падать в пропасть в следза ним. Это она виновата. Он предупреждал. Нельзя жрать всё подряд. Он не должен чувствовать вину. Но чувствовал. Стиснув зубы, Купер оторвал тело от матраса. Мигрень полоснула по глазам раскалённым прутом. Он замычал сквозь сжатые челюсти, дождался, когда мир перестанет плыть, и подошёл к окну. Запотевшее стекло он протёр трясущейся ладонью. Город просыпался. Медленно, лениво, под аккомпанемент собачьего лая и детского визга. И эта идиллия показалась ему зловещим фарсом. Повсюду — счастливые улыбки. Бесплатные колонки с водой, бесплатные овощи на рынке, бесплатный доктор. Дети. Много детей. Человеческих, гулей-подростков, младенцев в колясках. Они бегали, кричали, и их смех звенел слишком громко, слишком чисто для Пустоши. На периметре, среди скал, он различил их, свой главный страх. Когти Смерти. Лениво переставляли лапы, паслись на щебне, как коровы на лугу. Живая стена из мяса и когтей. Они поглядывали на город сверху, словно на муравейник. Купер перевёл взгляд на лица. Почти все союзы были смешанными: человек и гуль. Двое гулей. Трое. Группы. И все они смотрели друг на друга с одинаковым, общим пониманием. Они все здесь друг друга... Красный Час стирал границы, смешивал всё в однородную биомассу, скреплённую химией. Только смысл? Спустя двести лет найти покой в наркоте и оргиях? Слишком банально. Не может быть, чтоб столько гулей выбрали такое добровольно. А их женщины... получали какое-то извращённое удовольствие от близости с полуразложившимся трупом? — Люси, — позвал он, услышав звук льющейся воды в ванной. Хрипло, каркающе. И, поморщившись, добавил: — Слышишь меня!? Взгляд скользнул обратно на площадь — и замер. Сердце дёрнулось и провалилось куда-то вниз. Как вчера. Темнокожая, кудрявая. Женщина, от которой пахло жареным мясом. Глаза... Он не дал себе договорить даже мысленно. Она стояла у лотка с овощами, улыбалась продавцу, выбирала тошку по запаху. А вокруг неё, точно пчёлы вокруг матки, тёрлись трое пацанов. Говард отшатнулся от окна, будто его ударили током. Это не она. Барб в Убежище, в криокамере. Она не могла быть здесь.

***

Вода была острее бритвы. Ледяная, обжигающая. Но даже это мыльное лезвие не могло срезать ту грязь, что въелась под кожу. Люси смотрела на карту своего личного апокалипсиса, расчерченную на теле. Ссадины, синяки от пальцев, укусы, багровые отметины на бёдрах. Грязь была не снаружи. Грязь была в крови. В лимфе. В молоке, которое когда-нибудь потечёт из её сосков. Она истерично тёрла живот. Пока ещё плоский. Внутри тикала новая жизнь. И вчера... вчера эта жизнь плавала в море чужого семени, чужих рук, чужого химического безумия. Её собственное, пьяное «да», вырванное когтями синтетического кайфа. Она намылила руки песком и принялась драить кожу. Красные полосы вспыхивали болью, чёткой границей между «до» и «после». Но боль не смывала. Она лишь подчёркивала: «Здесь была грязь». Хотелось выскоблить себя. Своими же руками. Вынуть всё нутро, вывернуть наизнанку и прокипятить в хлорке, пока не останется стерильная пустота. Из оцепенения её вырвал звук. Хлопнула дверь. Люси вышла из душа как в тумане, замотавшись в мокрое полотенце. Среди разбросанных вещей зияла пустота. Пип-Бой исчез. Металлический браслет с экраном, её единственная связь с прошлым, карты, данные об отце... Говард забрал его. И ушёл. Вцепившись в подоконник, она вглядывалась в утреннюю толпу. Искала знакомую походку, шляпу. Ничего. Бейкер жил своей жизнью — мирной, улыбчивой, чудовищно нормальной. Его нигде не было. Этот радиоактивный кусок дерьма бросил её. Снова.

***

Солнце резануло по глазам, Говард сощурился, чувствуя, как плавится сетчатка. На улице всё текло своим чередом, словно вчера ничего особенного не случилось. Женщина, имени которой он не знал и которая вчера вылизывала его так, будто он был последним куском сахара в Пустоши, прошла мимо, даже не обратив на него внимание. Обидно, чёрт возьми. Он оглядывался, автоматически отмечая пути отхода. Обходить Когтей Смерти придётся по гребню, через старые карьеры. Взгляд зацепился за свору собак на пустыре у фермы. Брамин, несколько дворняг — и знакомый силуэт. Четырка. Она весело виляла хвостом, обнюхивая крупного кобеля, а вокруг них уже крутилась целая собачья свадьба. — Четырка, блять… — выдохнул Купер, чувствуя тупой укол того, что у людей называется предательством. — И ты туда же. Это стало последней каплей. Город был заражён. Люди, гули, собаки — все сбивались в стаи ради одного. И дирижировал этим оркестром , невидимый доктор со своим «лекарством». Он потрогал холодный корпус Пип-Боя на запястье. Экран мигнул, высветив маршрут с пульсирующей точкой маячка. Неделя пути. Хорошо, что Люси вчера проболталась, а у него хватило ума записать код на руке. Взгляд скользнул обратно, к гостинице. В глазах на мгновение мелькнуло что-то тяжёлое, почти сожаление. Но он погасил его, как окурок. Хватит пары мыслей, чтобы утешить себя. «Это лучшее, что может дать ей Пустошь. Раз уж она решила тащить в этот мир ребёнка». Логично. Убедительно. Даже благородно. Он оставляет её не в канаве, безоружную и беременную, а в раю для свингеров. Где все заинтересованы в рождении детей. Тут о ней позаботятся. А ему здесь не место. Купер снова нашёл взглядом темнокожую женщину. Его ждут. Они не могут быть мертвы. Голос разума твердил, что прошло двести лет, что надо отпустить, но этот голос врал. Только надежда и помогала выжить все эти века. Оставалось собрать припасы, в последний раз поесть за счёт местного коммунизма — и в путь. Одному. Быстрее. Без лишнего груза. Четырка уже сцепилась с кабелем в замок, ещё три пса ждали очереди. Умная девочка, выбрала самого крупного. Поумнее некоторых будет. Купер глянул на гостиницу. «Вот зачем дозу приняла, дура?»

***

В дверь постучали ровно в тот момент, когда Люси застёгивала последний крючок комбинезона. Вежливо, но настойчиво. На пороге стоял знакомый хирург — тот самый, что штопал Говарда, когда она дотащила его до границ города. — Да благословит тебя Великое Деление, Макклин. — Голос у него был мягкий, вкрадчивый, как обычно. — Подошла твоя очередь в убежище. Ты готова? По спине пробежал холодок. Люси сделала шаг назад, вжавшись в косяк. Слёзы, которые она считала выплаканными под душем, снова защипали глаза. — Здравствуйте... — Голос дрогнул. — Вы знаете, я вчера... Мне кажется, я навредила... ему. Я вчера приняла... Она выпалила это как признание в страшном грехе, ожидая ужаса, осуждения, хоть какой-то нормальной человеческой реакции. Доктор лишь мягко покачал головой. Он достал из кармана халата знакомую колбу. Внутри перекатывалась мутная, перламутровая жидкость. — Наш местный ВРЭ? — переспросил он тоном человека, услышавшего жалобу на новый сорт варенья. — За это не переживайте. Он абсолютно безвреден для плода, даже полезен для репродуктивной системы. Питает, тонизирует... А вот на материнский мозг, — он сделал извивающийся жест у виска, — иногда влияет. Агрессия, усталость, галлюцинации. Но это быстро проходит. Его спокойствие было ледяным. Люси уставилась на колбу, потом на его лицо. — Что такое ВРЭ? Доктор мягко, но непреклонно взял её под локоть. — Вам всё расскажут в Убежище. Идёмте.

***

В кабаке было пусто. Красный свет погашен, запах химии и вчерашнего разврата выветрился, уступив место хлорке. Столы стояли на местах. Всё та же женщина всё так же начищала кружки полотенцем. Купер устало опустился на табурет у стойки, застонав сквозь зубы от пульсации в висках. Барменша молча поставила перед ним тарелку с омлетом — яйца были крупные, с зеленоватым отливом, от Когтя Смерти — и стакан мутной воды с шипучей таблеткой обезболивающего. Они не смотрели друг на друга, но воздух между ними вибрировал. Вон там, у окна, вчера двое парней трахали его спутницу, пока она не могла даже стонать. Здесь, в метре от него, какой-то гуль уложил её на пол... А потом и он сам, не выдержав, присоединился. Картинки всплывали ярко, с ощущениями, звуками, запахами. Признаться себе, что ему понравилось, — значило проиграть в игре, правила которой он придумал сам. Не было ничего настоящего. Секс, наркотики, рок-н-ролл. Просто животная разрядка. Барменша не выдержала первой. Вытерла руки о грязный фартук и, глядя куда-то в сторону, сказала: — Ты втянешься. — В её голосе звучала усталая обречённость приговора. — Все втягиваются. Говард воткнул вилку в омлет, но не поднял глаз. — Не мой случай. Сегодня ухожу. — А девочка из Убежища? Он механически жевал. — Останется. Ей рожать через полгода. Здесь безопасно. Барменша фыркнула. Коротко, сухо, будто услышала глупую шутку. — Ну, это вряд ли. Вилка замерла на полпути ко рту. Купер медленно поднял голову, и из-под полей шляпы на женщину уставились два холодных, сузившихся зрачка. — Что — вряд ли? — Что она родит через полгода. — Барменша пожала плечом, впервые встретив его взгляд. Она достала из кармана колбу со вчерашним зельем. — Наш ВРЭ творит чудеса, но только с гулями. Вынашивать всё равно девять месяцев. Слова повисли в пыльном воздухе. Говард опустил вилку. Металл звякнул о глину, и этот звук показался оглушительным, как удар колокола. — ВРЭ? — Голос стал тихим, сконцентрированным, опасным. Барменша инстинктивно отступила на шаг. Она смотрела на него так, будто видела впервые. Поняла, что сболтнула лишнее. — Ваш местный... винт. — Он не глядел на её колбу. Вместо этого медленно, словно в замедленной съёмке, достал из внутреннего кармана куртки маленькую тёмную баночку — своё, пустошное, припасённое на крайний случай. — Это ВРЭ? За спиной Говарда воздух дрогнул, и из ниоткуда материализовалась знакомая колышущаяся тень. Супермутант-стелсбой. Его крошечные свиные глазки с холодным неодобрением уставились на женщину. — Доктор будет недоволен, — прохрипел он, и голос его заскрёб, как гравий по стеклу. — Ампулы нельзя выносить за периметр. — Это не наши! — выпалила барменша, тыча пальцем в баночку Купера. — Сами посмотрите! Говард начал поворачиваться к мутанту, но гигантская полупрозрачная рука метнулась быстрее. Ловко, почти нежно, она выхватила баночку из его пальцев. Мутант поднёс её к глазам, сощурившись до булавочных точек. Он рассматривал жидкость, цвет, консистенцию, медленно вращая стекло. Рядом заволновался воздух — появился второй стелсбой, чуть ниже ростом. Они склонились друг к другу, зашуршали низкими, булькающими голосами. Диалог длился несколько секунд. — Второе поколение? — пророкотал первый. — Анклавовское, — отозвался второй с уверенностью, от которой веяло металлом. — Нарыли в Морипозе, разрабатывали свой штамм. Маркус подорвал лабораторию вместе с каким-то дикарём. — Создатель сказал: только наши ампулы нельзя выносить. Верни ему эту бурду. Баночка вернулась в ладонь Говарда. В движениях мутанта не было угрозы, только равнодушие. — И пусть идёт куда хочет. — Первый стелсбой покосился на Купера. — В любом случае, он вчера был на Красном Часе. Процесс запущен. Последние слова прозвучали приговором. Процесс запущен. Пальцы сжали холодное стекло. Запрет на вынос ИХ ампул. Их — а не его, старого, анклавовского. Мутанты, называющие кого-то Создателем. Слово царапнуло что-то в глубине памяти, вызвало смутное, ускользающее воспоминание... Низкий, протяжный скрип прокатился над городом эхом — звук тяжёлой герметичной двери, открывающейся где-то в скале. Купер не обернулся. Он снова уставился в тарелку, механически жуя безвкусный омлет. Мозг, отточенный веками паранойи, лихорадочно складывал пазл. Вирус Рукотворной Эволюции. ВРЭ. Не наркотик. Инструмент. Он работает на гулях, потому что их ДНК — пластилин, готовая почва. Замедляет одичание, бодрит мозг. Но эрекция? Зачем возвращать мёртвому телу эрекцию, если не для... Размножения. Для этого не нужны оргии. Для этого достаточно пары. «Создатель». Где-то он уже слышал это. Где-то... Сто лет назад. Супермутанты. Первое поколение. Храм, лиловые халаты, чаны с кислотой. Бесплодные твари, неспособные к размножению. Пазл сложился. Со звоном, от которого заложило уши. Бесплодные гули, внезапно обретшие способность к зачатию. Дети, рождённые здесь, — гули с первого вдоха, не похожие на диких уродцев. Контролируемые оргии под «лекарством», стирающим ревность и собственничество, чтобы обеспечить разнообразие генов. И памятник в центре города — не кому-то, а целому виду. Монумент первой, неудачной попытке эволюционировать человека. Говард вскочил, опрокинув табурет, и вылетел на улицу. Он смотрел на знакомые сцены Бейкера и видел их впервые. Беременные женщины у колонок вынашивали не людей. Дети с идеальной кожей и отсутствующими носами — не нормальные. Таких больше нигде нет. Гули, обнимающие человеческих жён. Ни одна женщина в Пустоши не позволит гулю приблизиться. Ни один мужик не взглянет на лысую, без губ. Это не извращенцы. Это — гибриды. Ужас вонзился под рёбра ледяным когтем. Люси? Он рванул к гостинице, сшибая улыбающихся прохожих, не слыша их возмущённых криков. Лестницу взял в три прыжка, дверь вышиб плечом. Комната была пуста. Ну конечно. Таких, как он, здесь каждый второй. А Люси — особый экспонат. Её бы не выпустили, даже если б она захотела. — Где она? Из-за спины раздался спокойный, чуть насмешливый голос: — На приёме. В Убежище. В дверях стоял тот самый мальчишка-гуль в огромном пиджаке. Жевал что-то липкое и смотрел на Говарда с усталым, всепонимающим выражением. Многовековым. — Что они с ней сделают? — То же, что и с остальными. — Она уже беременна. Не от местных. Мальчишка ухмыльнулся щербатым ртом. — За это и не переживай. Почистят. И сделают ей подходящего карапуза. — Он пожал плечами. — Не ты, так кто-то другой. Никто не заставляет. Вспышка озарения была ослепительной, тошнотворной. Вчерашняя агрессия, когда он прижал её к стене и орал про чужого ублюдка. Этот животный голод — заставить её сбросить чужой плод. Он думал, это его цинизм, его боль, его желание снова почувствовать себя в семье. Это был вирус. Вирус переписывал его поведение, направлял в нужное русло: уничтожить чужеродный генетический материал. Весь вчерашний угар, вся та жестокость, перемешанная с нежностью, — это была не его воля. Это была программа, заложенная в каждой капле ВРЭ. Каждый шаг отдавался в висках молоточным стуком, сливаясь в один неумолимый приговор: они попали в капкан. С самой вкусной приманкой в Пустоши. Он думал, что оставляет её в безопасности. А на самом деле своими руками зашвырнул её и её будущего ребёнка в мясорубку.

***

Лифт падал вниз. Или поднимался? Люси давно потеряла ощущение направления — только вибрация сквозь подошвы, тусклый свет аварийных ламп. И еще двое в белых халатах, стоящих к ней спиной с пугающей неподвижностью статуй. Когда двери открылись, воздух ударил в лицо — плотный, влажный, с привкусом металла и чего-то сладковато-гнилостного, что въедалось в горло, осев на языке. Коридор был длинным. И живым. Его стены — она ожидала серый бетон Убежищ. Ржавый металл здесь были покрыты пульсирующей тканью. Розовато-серая, полупрозрачная, она вздымалась и опадала в медленном, глубоком ритме, словно само здание дышало. Сквозь поверхность просвечивали тёмные тяжи сосудов — густая жидкость перекатывалась в них, подчиняясь тому же ритму. Кое-где плоть свисала со сводов склизкими сталактитами, и с их кончиков срывались тягучие капли, падая на пол. Под ногами тоже было мягко. Пол прогибался, пружинил, и внутри подошвы что-то шевелилось — несильно, но настойчиво, словно ощупывая её ступню. Она заставила себя смотреть прямо перед собой, но периферическое зрение уловило движение. На уровне её груди, в набухшем пузыре плоти, раскрылось веко. Глаз — человеческий, мутно-голубой радужкой, с влажным блеском роговицы — посмотрел на неё. Моргнул. И закрылся. «Психоз, — подумала Люси с пугающей ясностью. — Галлюцинации. Вот он, срыв». Она посмотрела на провожатых. Они шли вперёд, не оборачиваясь, их ботинки с равнодушным чавканьем отрывались от живой плоти пола. Они не видели? Или видели — и считали нормой? Второй глаз выглянул из-под складки на потолке. Третий — прямо из стены, в паре дюймов от её плеча, проводил её долгим, сонным взглядом. Голос в голове вопил: беги! Но ноги шли. Потому что впереди были двое в белых халатах. Потому что позади остался только пустой номер и человек, который её бросил. Потому что, если это реальность — бежать было некуда. Коридор вёл к залу. Зал был огромным, цилиндрическим, как внутренность гигантского резервуара. И всё здесь гудело. Гул шёл отовсюду — от сотен кабелей, толстых, как змеи, оплетающих стены; от десятков ЭЛТ-экранов, вживлённых прямо в пульсирующую ткань; от вентиляционных шахт, изрыгающих тёплый, пахнущий озоном воздух. В центре зала возвышалось оно. Громадный процессор — громоздкий блок из тёмного металла и стекла, на котором мигали сотни лампочек, древних, ламповых, с тёплым оранжевым светом. От него во все стороны, как корни дерева или щупальца медузы, тянулись трубки, кабели, связки сухожилий. Они вплетались в окружающую массу — в то, что заполняло всё пространство зала. Плоть. Розовато-серая, влажно блестящая, она покрывала стены, пол, потолок, натекала буграми, в которых угадывались очертания рёбер, позвонков, человеческих рук. В плоть были вживлены клавиатуры — древние, с круглыми кнопками, сросшиеся с тканью так, что было не понять, где кончается органическое и начинается механическое. Экраны — толстые, выпуклые, с зелёным свечением — показывали графики, колонки цифр, карты генома. Из плоти торчали головы. Несколько. В разных местах. С закрытыми глазами, с открытыми ртами, застывшими в беззвучном крике. К некоторым были подведены трубки. Другие, казалось, просто спали, вмурованные в живую стену. А в центре, на выросте плоти, возвышалась голова. Она была человеческой. Кожа — старая, восковая, туго обтягивающая череп. Ни единого волоса. Лицо — маска, с которой ушло всё, кроме интеллекта. Глаза — два чёрных, глубоких озера — смотрели не на неё, а сквозь. Голова не лежала на шее. Она покоилась на выросте, вплетённом в процессор. И от неё, как нервные окончания, тянулись тонкие трубки, пульсирующие тяжи, уходящие в общую массу. Когда она вошла, голова медленно повернулась. Мышцы под восковой кожей шевельнулись с тихим, влажным шорохом. Глаза остановились на ней. А потом заговорил голос. Он шёл не изо рта — рот оставался неподвижной щелью. Голос шёл из всех динамиков сразу, из самой плоти, из гудящего процессора. И звучал он... почти ласково. — Какая... прекрасная... женщина. Чёрные глаза скользили по лицу, задерживались на испарине у висков, на линии плеч, на груди, на бёдрах. Каждый взгляд был осязаемым. Люси чувствовала себя разобранной на молекулы под этим холодным, аналитическим взором. — Убежищная чистота... — заговорил другой голос — более высокий, металлический, с синтезаторным отзвуком. — Прекрасный материал. Нетронутый. Идеальный. — Простите, — Люси не узнала свой голос — тонкий, дрожащий, детский. — Я не понимаю... Кто вы? Тишина. Потом заговорил третий голос — низкий, хриплый, словно пробивающийся сквозь слой влажной земли. — Имя не имеет значения, дитя. Каждый зовёт меня так, как хочет. Создатель. Мастер. Отец. Металлический голос вернулся, но теперь в нём не было и тени ласки — только безличная команда. — Возьмите образцы. Кровь. Полный спектр. Мочу. Гормоны, метаболиты, следы ксенобиотиков. Всё, что она впитала в себя на Пустошах. И во время Красного Часа. Из плоти за спиной Создателя выступили двое. В их руках блестели шприцы, пробирки, стерильные контейнеры. — Вы доктор Уинтроп? — спросила Люси, пятясь назад и увязая в пульсирующем полу. Плоть под её ногами сжалась — не больно, но настойчиво, фиксируя ступни. Голос Создателя сменился. Теперь говорило первое «я» — бархатное, задумчивое, почти поэтичное. Но оно обращалось не к ней — к самому себе. — Супермутанты... первое моё дитя. Сила, но тупик. Интеллект угасал пропорционально росту мышц. Солдаты, только солдаты. Они не могли строить. Не могли творить. Не могли размножаться. Мёртвая ветвь. В его тоне промелькнула тень того, что могло бы быть разочарованием, если бы в нём осталось что-то человеческое. — Но гули... они были у всех на виду, забыты и ненавистны. Их ДНК повреждена, пластична, готова к изменениям. Нестабильность — не недостаток. Это возможность! Идеальный субстрат. А люди из Убежищ... идеальный катализатор. Здоровый генетический материал. — Я... Мне было очень приятно познакомиться — Люси попыталась отступить, но плоть держала крепко. — Послушайте, я благодарна, что вы спасли моего друга, но я хочу... — Не переживай, — голос снова стал интимным, доверительным, исходящим, казалось, из самой плоти у неё за спиной. — Я знаю, чего ты хочешь. Мы поможем тебе это исправить. Твоё недоразумение... мы проведём чистку. А потом ты сможешь выбрать любого. Сильного гуля. Умного человека. Даже... того бродягу, что бросил тебя. Запах стал сильнее — металл, формальдегид, сладковатая гниль. — Ты будешь рожать мне моих детей. Не людей. Не гулей. Новую расу. Устойчивую к радиации, сильную, плодовитую. Ты станешь Евой моего нового Эдема. Где-то в недрах комплекса заскрежетал металл — тяжёлые двери начали открываться. Звук был резким, чужеродным в этом органическом аду. Создатель замолчал, его глаза на миг отвелись, сканируя невидимые данные. — Я НЕ ХОЧУ! Плоть на лодыжках сжалась — мгновенно, без предупреждения, как кулак гигантской амёбы. Люси рухнула на колени, вонзившись в мягкую, пульсирующую массу. Она забилась, зацарапала ногтями эту тёплую слизь, но та лишь плотнее облегала её, поднимаясь выше, к икрам, к коленям. Из динамиков раздался протяжный, разочарованный скрип. — Какая... жалость. — Бархатный голос потерял всё тепло. — Значит, придётся... принудительно. Жаль портить первозданный материал... но дисциплина — основа эксперимента. Двое в белых халатах двинулись к ней. Их шаги были быстрыми, точными, без тени колебаний. Они потащили её не к Создателю — вбок, к металлической конструкции, до этого сливавшейся с наростами плоти. Кресло. Холодное, из нержавеющей стали, с ремнями, с гидравлическими приводами. Когда её бросили в него, плоть на полу отпустила ноги с отвратительным, чавкающим всхлипом. Ремни впились в запястья, щиколотки, бёдра, грудь. С тихим шипением спинка опустилась почти горизонтально. Подставки для ног раздвинулись в стороны, принимая её тело с бездушной, гинекологической точностью. Люси лежала, прикованная к холодной стали, и мир сузился до нескольких невыносимых ощущений: леденящего металла под спиной, тугих ремней, врезающихся в плоть, и всевидящего взгляда, ползающего по её телу. Металлическая молния на комбинезоне разошлась с резким, рвущим звуком. Ткань поползла с плеч, обнажая кожу, покрытую мурашками от ужаса и ледяного воздуха. Грудь, живот, бёдра стали открытыми, уязвимыми. Тело предательски дрожало. Чужие пальцы коснулись локтевого сгиба, протёрли кожу холодной, пахнущей спиртом салфеткой. Создатель наблюдал. Его голова склонилась набок, изучая её позу, её беспомощность, с холодным, научным интересом. Из плоти стены, в паре футов от её лица, раскрылся ещё один глаз — мутный, старческий — и уставился на неё в упор. — Я прошу вас... — выдавила Люси, и слёзы, которые она так долго сдерживала, хлынули по вискам, затекая в уши. — Пожалуйста, отпустите... Холодное остриё иглы коснулось вены. Выстрел грохнул так, что заложило уши. Что-то тёплое и мокрое брызнуло Люси в лицо. Она открыла глаза — и закричала. Над ней стоял санитар без головы. Ещё секунду — и он рухнул в сторону, как сломанная марионетка. Мозг и кровь стекали по её щеке, капали на грудь, на живот. В дверях зала стоял Говард. Дымок от выстрела вился из ствола его пистолета. Жёлтые глаза обвели происходящее, оценивая, сканируя, убивая взглядом каждую угрозу. — Сначала зелёные ублюдки без члена, — его голос был хриплым, ровным, почти скучающим. — Теперь до гулей опустился. Ричард, старый ты хрыч, игрался бы дальше со своими солдатиками. Второй санитар замер. В его пустых глазах впервые мелькнуло что-то похожее на страх. Голова на процессоре медленно, очень медленно повернулась к Говарду. В чёрных глазах не было гнева. Было... любопытство. Как у учёного, обнаружившего в пробирке нечто, чего там быть не должно. — А ты... — заговорило первое «я», бархатное, но теперь в нём звенела сталь. — Ты ушёл. Рассчитал шансы. Взвесил риски. Рационально. Цинично. Так почему... ты вернулся? Говард молчал. Он шагнул в зал, увязая в плоти по щиколотку, и каждый его шаг был тяжёлым, неумолимым. — Помнишь тот караван, что мы охраняли до самого Рино от города убежища? — сказал он, и в его голосе не было угрозы. Было что-то другое. Усталость? Горечь? — Ты помнишь? Ты тогда сказал — даже в аду можно оставаться человеком. Если держаться за правду. И поступать по совести. Создатель замер. Лампочки на процессоре мигнули в странном, неравномерном ритме. — Это было... давно. — Голос, ответивший ему, был не бархатным и не металлическим. Это был голос человека. Уставшего, старого, но ещё живого человека. — Я видел слишком много. Я понял слишком много. Человечество — это тупик. И только мы — те, кто готов измениться — имеем право на будущее. — Отдай мне девку, — перебил Говард. Он достал из кармана плазменную гранату, покрутил её в пальцах, взвел. Корпус загудел, засветился тусклым оранжевым. — Мы уйдём завтра. И никому не расскажем, что видели. Твой зверинец останется при тебе. Второй санитар сделал шаг к Люси. Говард даже не повернул головы — просто вскинул пистолет и выстрелил. Пуля вошла точно в висок. Человек в белом халате осел на пол, залив кровью пульсирующую плоть. — Скажи мне, Макклин… — голос Создателя обратился напрямую к ней, игнорируя вторжение, как игнорируют назойливую муху. Его глаза, по-прежнему ясные и всевидящие, вернулись к её лицу. — Ты правда хочешь сохранить этот плод и уйти в Пустоши вместе с этим… гулем? Туда, где еду отнимают силой? Где правят рейдеры снимающие кожу с живых? Где война и алчность — единственные боги, а главная цель — выжить до заката, забыв о завтра? Люси, всё ещё привязанная, с иглой в вене, чувствовала, как холод разливается по жилам — наркоз пошёл по крови, затуманивая сознание, отнимая силы. Она собрала последнее, что у неё осталось — голос. — ДА! — закричала она, и крик вырвался из самой глубины, из того места, где ещё теплилась жизнь. — ДА, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, ДА! Создатель смотрел на них. На Говарда, стоящего по колено в плоти с гранатой в руке. На Люси, прикованную, обнажённую, с мокрым от слёз и чужой крови лицом. На её живот, где под кожей билась крошечная жизнь — неправильная, дикая, зачатая не по плану. В его многослойном сознании — в этом хоре поглощённых душ и машинного интеллекта — шла напряжённая работа. Аномалия. Непредсказуемость. Он предложил рай — безопасность, пищу, цель. Она выбрала Пустошь — голод, смерть, неопределённость. Он предложил ей стать матерью новой расы. Она предпочла быть матерью одного, «дикого» ребёнка. Он ушёл, рассчитав всё рационально. Он вернулся, бросив все расчёты. Почему? Слово пульсировало в нейросетях, как чужеродный вирус. Оно не вписывалось в таблицы генетического кода, в графики прироста популяции, в химические формулы. Оно было иррациональным. Он смотрел на них — и впервые за долгие десятилетия его безупречная, чудовищная логика дала сбой. Он что-то упускал. Что-то важное. — Уходите, — произнёс он. Говард не стал ждать, выключив гранату. Он рванул к креслу, вырвал катетер из вены Люси, даже не глядя на брызнувшую кровь. Пальцы, привыкшие к взрывчатке и оружию, щёлкнули по пряжкам ремней. Люси, почти без сознания, рухнула вперёд — он поймал её, закинул её руку себе на шею, обхватил талию, поднял почти над полом. И поволок к выходу. Без слов. Без утешений. Он не оглядывался. Каждый шаг был тяжёлым, неумолимым. Люси, бормочущая что-то бессвязное, обмякла в его хватке, доверяясь инстинкту этому жёсткому спасению. Создатель смотрел им вслед. Все его глаза — и те, что были в голове, и те, что скрывались в стенах, в потолке, в пульсирующих наростах плоти — следили за удаляющимися фигурами. Когда двери лифта с визгом и скрежетом повреждённого механизма начали закрываться, когда их силуэты скрылись за створками, из всех динамиков сразу — из десятков динамиков, вживлённых в плоть, в стены, в процессор — раздался голос. — Идите, дети мои... Плоть зала вздохнула в такт его словам. Лампочки на процессоре мигнули раз, другой — и замерли в ровном, успокаивающем ритме. — Плодитесь... и размножайтесь. Время пришло!