Часть 8

      В баре красный свет лип к коже, как тёплая сахарная патока, тягучая, не отмыться. Говард не помнил, как оказался за этим столиком. Не помнил, чьи руки обвивали его шею, какие губы прилипали к его потрескавшейся коже. Сознание то уплывало в сладкую муть, где танцевали бензиновые разводы, то резко вбрасывало его обратно — в хохот, в прикосновения, в запах дешёвого парфюма и радиационной пыли.       Девушка, что протянула ему в дар колбу, сейчас висла у него на плече. Другая, постарше, с выцветшими татуировками на черепе, пыталась притянуть его к себе, целуя в уголок рта. Третья просто смеялась, подливая ему в стакан что-то мутное и шипящее, кажется Сансет спарила.       Они перетягивали его, как тряпичную куклу в игре без правил, как тяжело добытый трофей. Все как у работорговцев, только с наркотой. — Дамы, это его первая доза, пощадите мужика, — раздался сверху хриплый, уставший голос. Барменша, стоя за стойкой, наблюдала за происходящим с видом человека, видевшего это уже тысячу раз. — Он сюда с женщиной пришел, его надо вернуть целым и невредимым. А то доктор не похвалит!       Девушки на секунду замерли, их смех стал тише, но не исчез. Та, что с татуировками, облизнула губы, глядя на барменшу вызывающе. — А он же сам пришёл, сам дозу хапнул. — Тени вам выпишут пиздюлей конечно - барменша фыркнула, отводя взгляд и снова принимаясь натирать бокал. — Не местных подсаживать без разрешения, с огнем играетесь. — Тем интереснее, — прошептала та, что висла на плече.       Говард попытался что-то сказать, но язык был тяжёлым и ватным. Вместо слов получился лишь хриплый выдох. Красный свет бара пульсировал в такт учащённому биению сердца. Где-то в глубине, под химическим потолком, который опустился на его разум, зашевелилось что-то давно забытое, тёплое и липкое.       Не холодный расчёт, не привычная, почти механическая реакция. Другое. Глупое, настырное, пульсирующее в самой глубине живота — не там, где теперь были швы, а ниже. Оно заливало тело нездоровым жаром, пьянило сильнее любого винта. Купер давно забыл, каково это — когда гормоны сносят голову, словно подростку, когда каждая нервная клетка оголена и кричит от прикосновении.       Девушки, почуяв эту слабость, обнаглели окончательно. Их ловкие и настойчивые прикосновения, уже не просто ласкали, а откровенно хозяйничали. Одна расстёгивала пуговицы его рубашки, её ногти царапали по свежим скобам на груди, вызывая странную смесь боли и острого удовольствия. Другая упиралась коленом между его ног. А третья уже возилась с пряжкой его ремня. Из всего этого безумия его вырвал резкий, отчаянный, звериный взвизг. Четырка буквально ломанулась под ноги, пытаясь привести хозяина в чувства.       Дверь бара тихо распахнулась, впустив резкую полосу холодного белого света с улицы. Макклин стояла, сжав в руках свёрток с каким-то пайком, выпрошенным для Четырки. Её лицо, ещё секунду назад выражавшее раздражённую заботу, теперь застыло в чистом шоке. Глаза, широко раскрытые, впивались в полураздетое тело напарника, в девчонок, облепивших его с хищными ухмылками, в его собственное лицо — запрокинутое, с остекленевшими от химии и низменного желания глазами. — Ох, слава Атому, забирай его отсюда, — прохрипела барменша, тыча пальцем в сторону Говарда.— Мне потом отчёты убежищу писать неохота. — Мне кажется, его сейчас лучше не трогать, — проговорила Люси, стараясь не смотреть прямо на гуля. — Да и он… вроде как совсем не против происходящего. — Дамочка, до красного часа ещё четыре часа, — голос барменши стал резким, металлическим. — Убирай его, пока не увидели. — Купер. Идём. Проспишься.       Голос, знакомый, чёткий, прорезавший наркотическую пелену, сработал как рычаг в глубине его подсознания. Где-то в самых тёмных уголках разума, всплыла простая истина: этот голос — безопасность. Слушаться этот голос — значит не умереть в канаве, разорванным когтями.       Говард послушно, оттолкнул от себя девиц, хватая со стола кобуру с пистолетом. Поднялся, шатаясь, и на его губах расплылась блаженная, нелепая улыбка. Он покорно заковылял к выходу, спотыкаясь о собственные ноги, вслед за уходящей Люси. Четырка, фыркнув на девушек, потрусила за своими людьми.       Девушки остались сидеть, надув губы. Их взгляды, полные досады и странной, голодной злости, упёрлись не в уходящих, а в барменшу. — Довольна? — шипяще спросила та, что с татуировками. — Пизда старая.       Барменша ничего не ответила. Просто снова взяла в руки бокал и принялась натирать его так яростно, будто пыталась стереть с поверхности само воспоминание об этом моменте.

***

      На улице вечерний воздух, ударил Говарду в лицо, но не протрезвил. Плетясь за силуэтом Люси в синем комбинезоне, который то расплывался, то снова собирался в чёткие очертания, Купер скалился как одичавший на мультики. Четырка в его ногах, вдруг резко остановилась, нос ее задрожал, уловив в воздухе что-то невероятно важное. С визгом радости или тревоги — Говард уже не различал — она рванула за угол отеля и исчезла в темноте.       Люси обернулась, чтобы что-то крикнуть псу, и в этот момент Говард, шатаясь, с размаху врезался во что-то невидимое.       Воздух перед ним дрогнул, как вода над раскалённым асфальтом. Раздался низкий, утробный ворчливый звук. И из пустоты, проступила огромная, горбатая тень.       Супермутант с фиолетовой кожей смотрел на Говарда крошечными, свиными глазками, в которых не было ни злобы, ни даже интереса. Только холодное, методичное наблюдение лаборанта, за подопытной мышкой. — Новенький? — Мутант осмотрел Говарда с ног до головы, и его крошечные глазки на миг задержались на расстёгнутой рубашке, открывавшей скобы. — Ты же с женщиной из убежища пришёл в город? — Да, да, вот она, женщина, — Люси шагнула вперёд, вставая между Купером и громадной тенью. — Беременная. Всё по правилам. — Нет, — тень покачал массивной головой. — Не по правилам. Он употреблял до Красного Часа. Ему нужно в Отрезвитель. — Меня… угостили, — Говард обернулся, с блаженной, нелепой улыбкой указывая пальцем на трёх девиц, прилипших к окну бара. — Вон те малышки, красотки мои...       Мутант задумчиво хмыкнул, звук напоминал перекатывание булыжников. Он медленно обошёл Люси и Говарда, не касаясь их, но каждый его шаг отдавался в земле лёгкой дрожью. Девочки за окном сразу же исчезли. — На первый раз прощаем. — Тень уже почти растворилась в невидимости. — А сейчас простите. Мне нужно работать.       Дверь бара бархатно открылась и захлопнулась, словно сама по себе. Люси тяжело выдохнула. Ей с самого начала объяснили, что местные мутанты, все равно что охрана в убежище, их работа следить за порядком. — Какой прикольный здоровяк, — шатаясь, Говард шёл спиной вперед, не сводя глаз с места, где исчез мутант. — Жаль, что они бесполые… А то я бы посмотрел, как он натягивает тебе во все дыры. Тебе ведь нравятся супермутанты, да? Зеленые, фиолетовые, большие и сильные, тупые.       Замерев от шока Люси открыла рот в удивлении , Говард никогда не говорил с ней в таком тоне. И даже больше, она никогда не слышала от него настолько откровенных слов, в таком болхлом количестве. Этот Гуль не из тех кто болтает. — Тебе… точно нужно проспаться, — Она подхватила его за локоть и быстро огляделась по сторонам. До отеля оставалось не так много, пару метров…       Улицы были полны людей и разных гулей, гнилых, светящихся, в рубахах и бронежилетах. Никто не смотрел в их стороу, это удивляло. Словно прогулка подвыпившего наемника под конвоем беременной девушки и визит стелс-супермутанта были здесь в порядке вещей. — Чем ты так налакался? — Не знаю. Но умоляю, никогда не пробуй. — Еле переставляя ноги на лестнице к входной двери гостиницы, Купер вдруг остановился и тяжело дыхнул ей прямо в лицо. Воздух был сладковато химическим. — Если меня так с одной дозы разморило, тебя вообще убьёт. — Понятно, — пробормотала Люси, стараясь не вдыхать этот запах, но её уже начинало подташнивать. — Я серьёзно. — Говард выставил руку, упершись ладонью в стену рядом с её головой, наклонился так, чтобы их взгляды встретились. В его глазах, помимо химического тумана, на секунду проступила трезвая, дикая тревога. — Тут происходит какая-то не здоровая хуйня. Такой химии нет на Пустошах. Поверь мне, я всё это дерьмо за двести лет пробовал… Но такого… такого никогда.       Тихо, сдавленно Гуль рассмеялся и всей своей тяжестью тела прислонил Люси к стене, одна рука судорожно вцепилась в её талию, другая — в бедро, будто ища опоры. Его язык, шершавый и горячий, проскользнул по её виску, собирая солёный вкус кожи.       Люси окаменела, хоть они и целовались раньше, сейчас этот жест с языком, не казался издёвкой. Еще и этот тихий смех на ушко. И шёпот губами которые еле касаются кожи, щекоча. — Блять, знаешь, что смешно? — Он продолжал прижимать её к стене своими дрожащими от химии руками. — На тех шлюх так не стояло, как на тебя. От одного только твоего голоса… могу кончить. Хотя это физически не возможно… Я не понимаю, почему меня так прет по тебе, сука, такая красивая …       Собрав всю волю в кулак, она впилась пальцами ему в запястье и рванула к двери номера. Он послушно плёлся за ней как пес за тем кто кормит, но его руки не унимались. — Мне так нравится, когда ты командуешь мной, читаешь нотаций, этим своим тоном честного человека из инкубатора моральных дилетантов . — его шёпот лился ей в ухо, пока руки блуждали по животу и талий. — Чувствую себя твоим псом… твоим грязным кабелем, не послушным, на поводке, с намордником. Хочется скулить, выпрашивать, заслужить тебя хоть немножко … Такую добрую, мерзкую, как сахарная вата.       Судорожно вставив ключ, Люси толкнула дверь плечом и втянула обдолбанного нарика внутрь. Куп почти рухнул на пороге, но удержался, успев схватить её за бедро с ехидным смехом. — Я сейчас, наверное, пахну теми шлюхами из кабака, да? Поэтому я тебе не нравлюсь. — он прижался губами к её шее, чуть ниже уха, туда где билась в пульсе артерия, и его язык снова скользнул по коже — Но ты вкуснее их... Ты на вкус как я, как мы, моя кровь все еще у тебя на волосах и за ушами, под ногтями. Я везде в тебе. Хочу быть на вкус как ты…       Стиснув зубы, она оттащила его от двери и бросила на полу. Глаза у гуля, мутные и блестящие, не отрывались от неё. Его тело то сковывало возбуждением, то резко отпускало в гневе ко всему живому. — Лежи, не вставай, — бросила она, но голос дрогнул. — Надо аддиктол раздобыть. — Приказываешь? Мой сладкий мышонок из убежища… — он растянулся на спине, раскинув руки, обнажая стянутый скобами живот. — Я весь твой! Можешь делать со мной что захочешь. Можешь сесть на лицо и заставить меня вылизать тебя до слёз… Или привязать к кровати и использовать, как любую шлюху в борделе. Только ты будешь честнее. Ты хотя бы скажешь, что презираешь меня за это. Хочу слышать, какой я мерзкий и противный, только твоим голосом… Хочу слышать… Как ты меня ненавидишь, как тебя тошнит от меня, какой я плохой у тебя. — Замолчи, — прошептала она, отступая к столу, к той самой баночке с «витаминками». — Ты был куда привлекательнее, когда молчал. — Не замолчу, — он приподнялся на локте, и его взгляд стал пристальным, голос его изменился, как и настроение. — Знаешь, о чём думал, когда ты зашивала мне кишки в тех коллекторах? Думал… какая же у тебя красивая матка должна быть. И как в неё вгрызается неясно чей зародыш, толи рейдера, толи братства. Как он пьёт тебя, растёт внутри… И я ему завидую. Потому что он может быть там. А я могу только мечтать, как разорву тебя пополам, чтобы добраться до него…       Баночка с химией выскользнула из пальцев, звякнула об пол, рассыпав разноцветные пилюли. Люси в ужасе от услышанного обернулась, медленно, как в кошмаре из которого не убежать. Говард стоял в двух шагах от нее, как у него получилось подняться и подойти так близко, без шума? Его взгляд прожигал её насквозь, и в глубине жёлтых глаз бушевало чистое, неразбавленное презрение, ненависть или любовь? — Почему. В тебе. Сидит. Чужой ребёнок? — Он отчеканивал слова, будто вбивал гвозди. Сделал шаг, скорощая расстояния до минимума. Люси отшатнулась в сторону кровати, ладонь инстинктивно шлёпнулась о рукоять пистолета. — Зачем он тебе? Давай… сделаем другого. Мой будет лучше. — Ты… ты бредишь, — её голос сорвался на хриплый шёпот. Она залезла ногами на кровать, прижалась спиной к стене.— Я сейчас уйду. Ты проспишься, и мы… утром поговорим.       Пистолет из кобуры всё-таки вынырнул, задрожав в женских руках. Куп вымученно улыбнулся, медленно, обнажая потемневшие от времени зубы. Кровать скрипнула под его сапогом. Ещё шаг — холодный кружок дула упёрся ему в мятый и потертый временем хлопок, под которым, билось сердце в груди.       Люси смотрела на его больную улыбку, искусственную, ту что давал наркотик. Вглядывалась в горящие желтизной глаза, она пыталась найти в них разум, понимание, осознание происходящего. Руки тряслись так, что оружие выписывало предательские восьмёрки. По щекам, предав её окончательно, потекли горячие слёзы. Она поняла очень простую вещь. Он знает, что она не выстрелит в него намеренно. Никогда.       Пистолет опустился, сам по себе, словно силы покинули её разом. В тот же миг он обрушился на неё всей своей массой. Его руки впились в её запястья, пригвоздив к стене над её головой. Пистолет глухо шлёпнулся на одеяло.       Его зубы ударились о её зубы, язык, как червь, насильно проник в её рот, заполняя его вкусом старой крови и химического раствора. Девушка задрожала от страха, повиснув в его жадной хватке.       Внутри, в тёплой, тёмной полости, где приютился её ребёнок, всё сжалось в ледяной, болезненный шар. Знакомые ощущения, как тогда с работорговцами. Это происходило снова. Но теперь не с чужими людьми. Теперь — с тем, кого она считала другом. — Моя девочка будет лучше, — прохрипел он ей прямо в процессе этого подобия поцелуя, — Она будет… сильнее. Кудрявая. С моей улыбкой. С моими костями. Моей плотью.       Теперь росыпь поцелуев по шее, влажные и жадные, от них хотелось кричать о помощи. Зубы скользнули по коже, оставляя красные полосы, не кусая, но метя. — Я выжгу этого паразита из тебя, чтоб мы могли начать все сначала, ты и я, только мы — прошипел он прямо в ухо, и каждое слово было похоже на впрыскивание яда. — Ты будешь вынашивать её. Родишь её мне. И она будет смотреть на мир моими глазами. Говорить моим голосом. Она будет любить меня! Поняла, блять? Только меня…       Ее друг был не просто под кайфом. Он был заражён до мозга костей токсичной сутью этого места, вывернутой наизнанку и поставленной на службу главному инстинкту жизни, размножение. — Макклин, — его голос вдруг сменился, из-под слоя химии и ярости на миг пробился тот, кого она знала. — Беги.       В его железной хватке появилась крохотная слабина. Этого было достаточно.       Люси рванула, выкручиваясь из объятий, которые за секунду до этого казались неразрывными. Она не оглядывалась, не думала. Ноги сами понесли её к двери. Рука, будто чужая, схватила ручку, дёрнула. Она вылетела в коридор, и с силой, рождённой чистым ужасом, захлопнула дверь за спиной.       И тут же с другой стороны двери раздался рёв, полный ненависти и боли, что стены, казалось, задрожали. — Я вычищу тебя изнутри от этого никчёмного выблядка. Сначала пальцами — я прощупаю каждый сантиметр твоей тёплой матки, пока не найду его. А потом я возьму осколок от бутылки. И буду выскребывать его из тебя. Медленно. Чтобы ты чувствовала каждый скол, каждую царапину на стенках того места, где он прячется, — голос гуля, искажённый яростью, резал уши даже сквозь толстую дверь. — Пока от него не останется только влажная, алая плёнка на моих гнилых пальцах. А потом я буду трахать тебя до тех пор, пока в тебе не приживётся моя дочь. И она приживётся в этой чистоте, будь уверена. В этой идеальной, выскобленной пустоте, которую я для неё приготовлю. Она вырастет сильной. Красивой. И будет пахнуть мной! Моя девочка! Джейни …       Вся в слезах, с трясущимися руками, Люси нащупала ключ в кармане. Вставить его в замочную скважину оказалось сложно — пальцы не слушались, а с той стороны дверь вздрагивала от ударов. Наконец, щёлк. Заперто. Она прислонилась лбом к холодному дереву и тяжело выдохнула, эту ситуацию ей впервые хотелось оценить как “Пиздец, Мама забери меня отсюда”. С другой стороны двери теперь доносилось не только рычание, но и звук рвущейся ткани, скрежет — будто Гуль терзал когтями или зубами что-то в комнате. — Вы что, до Красного Часа уже бахнули — из-за угла, высунулась лысая голова мальчишки-гуля. — Новобрачные, что ль?       Движимая вспышкой отчаяния, Макклин рванулась вперёд. Она прижала мальчишку к стене, её пальцы впились в слишком большой для него пиджак. Она наклонилась так близко, что видела каждую трещинку на его бледной зелёной коже. — Какого чёрта здесь происходит? — её голос был хриплым шёпотом, полным неконтролируемой дрожи. — Что это за дрянь?! — Это лекарство. Его всем раздают ночью, когда дети засыпают, — он пробормотал, и его взгляд на мгновение стал усталым и понимающим. — Мне нужно работать, извините, скоро любовники нагрянут.       Ловко выскользнув из её ослабевшей хватки парень скрылся в тени коридора, оставив Люси одну с грохочущей дверью и леденящим душу откровением.       Медленно сползая спиной по стене на пол, она схватилась за голову, натягивая волосы. Теперь всё вставало на свои места. Добрый, улыбчивый город, где всё для тебя — если ты плодоносишь. Лекарство, что сводит с ума, явно наркота. И Говард с его двухсотлетним организмом, с его новыми органами, отреагировал на это «лекарство» как-то ненормально.

Красный Час.

      Люси закрыла глаза, пытаясь заглушить панику холодной логикой. Она заперта в гостинице с отравленным наёмником, что способен перебить целый отряд братства стали. У неё нет оружия, оно в номере. В городе, который перестаёт быть улыбчивым раем и показывает своё истинное лицо шлюхи. А снаружи скоро начнётся что-то, о чём все говорят с таким благоговением. Жопа…       Она осталась совершенно одна в этой не известности. И единственный, кто мог бы её защитить в этом месте, сам стал для неё угрозой.       Через пару часов, Мальчишка снова высунулся из-за угла. Звуки ненависти и страдания за дверью так и не утихли. — Мадам, он мне, мало того что номер, разнесёт, — он ткнул пальцем в дверь, из-за которой теперь доносились тяжёлые всхлипы. — У него же сердце остановится от такой нагрузки.       Люси, всё ещё прижавшись к стене, уставилась на него, не понимая, чем она может помочь другу. Уж явно не себя отдать на растерзание. — Вы лучше сходите с ним на оргию, — продолжил мальчуган, словно предлагал сходить за хлебом. — Его там под отпустит. В первый раз всегда так тяжело. — Оргию? — эхо её собственного голоса прозвучало глупо и потерянно.— У вас здесь проводят оргий? — Да, Красный Час всё-таки наступил, — он нетерпеливо дёрнул плечом. — И вам полезно будет, для тонуса. — Он обещал мне аборт стеклом сделать, как я его выпущу?       Безносый мальчишка фыркнул, махнул рукой. — Ой, за это не беспокойтесь. Это просто вербальная агрессия. Физически он вам больно сделать не сможет. Это же третье поколение препарата, — он говорил с каким-то отстранённым, почти профессиональным интересом. — Вот при первых экспериментах, там да… Гули женщин рвали на части. Буквально. Прямо во время секса… Но сейчас такого нет.       Он произнёс это так просто, что у Люси перехватило дыхание. — Гули… — прошептала она, собирая воедино обрывки ужаса.— Они же не красивые и радиоактивные, как их на оргию допускают?       Мальчишка посмотрел на неё с неподдельным, почти детским удивлением. — Мадам, вы же в Бейкере, — он ухмыльнулся, покрутив пальцем у виска. — Здесь нет диких и никогда не будет.       Он скрылся в темноте, оставив её наедине с дребезжащей дверью и собственным безумием. Но вариантов не было. — Купер, — она постучала костяшками пальцев в дверь. — Тебя пригласили на один вечер. Тебе там станет лучше. Из-за двери послышался приглушённый смешок, похожий на шипение пара. — Люси… не открывай. — Ты только сегодня утром очнулся после операции, — настаивала она, голос дрогнул. — А если синтетика откажет? — У тебя такой сладкий голос, когда ты обо мне волнуешься, мне так приятно слышать это — перебил он её, и его шёпот приник к самой щели, липкий и горячий. — Интересно, как ты заговоришь, когда я буду любить тебя… Какими сдавленными визгами, какими мольбами умолять… Ты будешь плакать, а я буду слизывать слёзы прямо с твоих ресниц, пока буду любить тебя. Хочу услышать твое дыхание при оргазме, хочу, хочу, хочу…       Люси сглотнула ком в горле, чувствуя, как по спине бегут мурашки — не от страха, а от чего-то более тёмного, стыдного. — Тут через дорогу буквально дойти. Не дай наркоте взять над собой верх… — А ты пойдёшь со мной? — за дверью вдруг захрипело, ему явно больно и тяжело — Будешь смотреть, как другие женщины берут то, что должно быть только твоим? Будешь стоять в сторонке и мокнуть от одной только мысли, что я имею наглости трахать другую, представляя в этот момент тебя?       Его голос, полный нечеловеческой тоски и похоти. От него мурашки бежали по спине и пальцы на ногах поджимались. С Люси ещё никто и никогда не говорил Так. — Или ты послушно ляжешь рядом. И я буду трахать её, глядя в твой добрые глазки цвета неба. А пальцы засуну в тебя так глубоко, что ты почувствуешь, как они царапают твою матку изнутри. Я заполню какую-то шлюху собой, целуя твой сладкие губы… — Блять, Говард, возьми себя в руки, ты не порно актёр! — выдохнула Люси, прижимая ладони к ушам, будто могла стереть эти слова. — Я открою дверь. И ты молча, пойдёшь в тот паб, понял?       Пауза. Затем тихий, сдавленный звук, похожий на смешок. — Если буду слушаться… можно хоть ноги тебе облизать?       Люси зажмурилась. Насколько же мощная эта дрянь? Невидимая рука химиков Бейкера копошилась в самых тёмных уголках его психики, вытаскивая наружу извращённые, патологические образы и выдавая их за чистую монету.       Она медленно повернула ключ. Открыла дверь.       В центре комнаты, освещённый тусклым светом из коридора, стоял тяжело дышащий гуль. Рубашка висела на нём расстёгнутая, штаны расстёгнуты, пальто и кобура валялись в ногах как тряпье. На груди и животе, на тех самых местах, куда упирался пистолет, краснели ссадины — он тёр их, пока она была за дверью. Его глаза были другими, белки красные, словно налитые кровью. В них всё ещё играл тот самый нездоровый, лихорадочный огонёк, но теперь он прикрыт пеленой показной покорности.       Он молча кивнул и поплёлся вперёд, к выходу в коридор. Идя перед спутницей, как огромная, послушная и крайне опасная тварь. Лишь изредка, на повороте лестницы или в тени длинного коридора, он оглядывался через плечо. Чтоб убедиться, что она где-то рядом и идет за ним следом.       Порог бара охраняли двое: та самая тень, что следила сегодня за порядком и обычный супер мутант. Они оценивающе осматривали входящих — убеждаясь, что перед ними взрослые особи. Ни одного ребёнка, ни одного подростка, не должно попасть внутрь, это уже радовало. Тень, завидев Говарда, издала короткий, одобрительный звук, и мутант посторонился, пропуская его внутрь. Люси прошла следом, ощущая на себе их безразличные взгляды.       Эти мутанты отличались от племени, что приняло Люси к себе, разделив с ней еду и оружие. Все мутанты в этом городе были похожи на Верзила, такие же умные и способные на членораздельную речь, и даже мысли без боли. Странные, очень.       Внутри красный свет пульсировал густой иязеой кровью, что лилась по чтеаам и барельефу тел. Запах химии стал осязаемым туманом, пропитывающим всё, их одежду, кожу, и даже лёгкие. Низкий, монотонный гул застелал слух, этот звук напоминал биение огромного механического сердца, под который глухо отдавались стоны и шлепки тел.       Столы, что служили для еды, были сдвинуты к стенам, стулья исчезли. На полу лежали пропитанные потом и другими телесными жидкостями матрацы, на них набросаны подушки и куски грязной ткани. И на этом быстро организованом ложе, происходило методичное, лишённое всякой романтики действо оргий, между людьми и гулями.       Пары и тройки тел перемещались с медленной, почти церемониальной отрешённостью. Мужчина-гуль с полностью отслоившейся кожей и вздувшейся шеей, методично, как машина, имел обыкновенную женщину лет тридцати, прижав её к стене. И судя по ее реакций, она была совсем не против его мерзкой компании. Она целовала его, в безгубый рот, прямо в зубы. Слизывала с его лица зелень, шептала что-то ему на ухо.       Тошнота подступила к горлу горькой кислотой, когда Люси осмотрелась вокруг, подмечая ещё больше извращенных пар. Женщина с выцветшими волосами стояла на коленях, орально обслуживая по очереди двух мужчин. Девушки, что увлечены лесбийскими ласками, с улыбкой посмотрели на жительницу убежища, поманив ее пальчиком к себе. Люси в ужасе сделала шаг назад, толкнув Говарда в грудь. Тот никак не комментировал происходящего, казалось он даже не смотрел на голых людей, только на этот синий комбез, словно тот был якорем адекватности для него самого.       Шатающейся и молчаливый новенький, моментально выделился из толпы местных гулей. Женщина с лицом, как у фарфоровой куклы, если бы её разбили и склеили заново, и девушка-гуль с голубыми, мёртвыми глазами — отделились от общей массы, рассматривая парочку новеньких. Они уволокли Купера в тень под лестницей, тот и не сопротивлялся, не было сил. В их движениях не было ни страсти, ни нежности. Одна рукой нашла и расстегнула ширинку, другая припала к его шее. Её сухие и шершавые, как бумага губы, прильнули к коже. Говард не сопротивлялся. Его тело выгнулось, голова откинулась чуть назад. По лицу, залитому алым светом, пробежала судорога — не экстаза.       «Где она?» Мысль пробивалась сквозь ватную, пропитанную химией пелену в его черепе. Даже сейчас, когда губы другой женщины скользнули по его животу ниже, этот вопрос пульсировал в висках навязчивой, больной ритмикой. У гулей нет желания, эоекция лишь фикция вызванная мастурбацией по старой памяти. Нет оргазма, потому что радиация все выжгла, мутантам не нужна сперма. Так почему же его тело, предательское, отзывается на их прикосновения заглушенными спазмами, похожими на отголоски забытого наслаждения? Почему эта химическая пелена, не рассеивается даже спустя четыре часа? Четыре часа!       Его трясёт, как в лихорадке, зрачки расширены, каждый нерв обнажён и кричит. Каждое прикосновение этих шершавых, холодных рук, этих полуразложившихся уст жжёт, как раскалённая проволока, и он жаждет, снова и снова.       Люси, всё ещё стоявшая у входа, почувствовала осторожное прикосновение к своему плечу. Она вздрогнула и отшатнулась как от льда. Перед ней был гуль, которого можно было охарактеризовать как молодой. На его лице ещё сохранились остатки хрящей, придававшие вид подобие носа, а глаза, хоть и были тусклыми, не полностью лишились чего-то похожего на человеческий интерес. Он улыбнулся, точно так же как улыбался Говард ей в отеле. — Новенькая? — его голос был хриплым, но не грубым. Он попытался наклониться, чтобы поцеловать её.       Люси визжа отпрянула, прижимаясь спиной к косяку двери. Запах его — сладковатой радиаций и химии — ударил в нос, вызывая рвотные позывы. Она задышала так быстро, что сердце в груди заболело.       Молодой гуль не настаивал. Его улыбка не пропала, лишь стала… будто, понимающей. Он засунул руку в карман своего поношенного пиджака и достал знакомую колбу с матовым красным стеклом. Внутри перекатывалась мутная жидкость с перламутровым отливом. — Расслабься, — прошептал он, протягивая ей колбу. — Все так в свой первый раз.       Люси метнула взгляд к полностью обнажёному Говарду, пригвождёному к грязному матрацу телами ещё двух участников оргии. Его исохшее от долгой жизни тело двигалось в такт их собственного ритмс. И в этом искусственном свете, в этой наркотической искажённости, он казался… прекрасным.       В след за эстетическим наслодением явилось другое чувство. Ужас, холодный и острый. Бежать. Мысль была ясной, как день. Бежать.       Но её рука, будто отрезанная от мозга, сама поднялась. Пальцы, холодные и онемевшие, сомкнулись вокруг прохладной поверхности колбы. Гуль мягко поправил её хватку. — Глубоко, — прошептал он ей в ухо. Его голос был теперь нежным.       Внутри всё кричало, не нужно. Но крик тонул в густом, сладком тумане, что уже начинал сочиться из колбы.       Глубоко.       Она вдохнула.       Взрыв. Химический туман обволок её сознание жидкой амврозией, вываренной из тлена и эйфории. Ужас не испарился — он превратился в щекочущий холодок где-то далеко-далеко. А на смену ему из глубины тела, поднялось томное, влажное, всепоглощающее желание.       Последнее, что увидела Люси перед тем, как её обхватили чьи-то прохладные, цепкие руки, была ухмылка Говарда, мелькнувшая в багровом полумраке. Беззвучное, отлитое в горьком металле слово, застрявшее в его мутных глазах. “Дура”       Химический туман обволок её сознание тончайшим, благоуханным газом. Ужас испарился, уступив место смутному, томному любопытству. Вслед за ним по телу разлилось желание прикосновений, неважно чьих, неважно скольких, главное чтоб к ней прикасались.       Оргия предстала перед ней не как чудовищный конвейер, а как живой, дышащий организм со своей песней и правилами. Тела сплетались не в сексуальном хаосе похоти, а в сложных, почти церемониальных позах, напоминавших античные фрески из учебников истории.       Красный свет теперь не резал глаза — он лился золотисто-багряным сиропом, окутывая каждую выпуклость мышц, каждую впадину, превращая плоть в драгоценную рябь очищенной воды. Даже те, чьи формы были искажены радиацией, обрели под этим светом странную, изломанную грацию. Всё было прекрасно в своей обнажённой, биологической правде.       Молодой гуль, державший её руку, казался теперь не уродцем, которого наказала жизнь, а юным сатиром, застывшим в вечном рассвете своего тления. Его кожа под красным светом отливала серебром и старой слоновой костью. Запах, больше не сладкий от радиаций, он манящий и мужской. Он поднёс её пальцы к своим изодранным губам — не целовал, а лишь коснулся, и это прикосновение пробежало по её руке лёгкой, щекотливой волной возбуждения. — Видишь? Здесь тебе будет хорошо.       Его свободная рука потянулась к застёжке её комбинезона на груди. Металлическая молния отдалась в тишине её разума мягким, звенящим звуком. Ткань под его пальцами будто истончилась, Люси не сопротивлялась. Внутри неё — тихая, сладостная истома. Химия не гасила чувства — она обостряла их, но лишала всякого суждения.       Взгляды других участников оргии, скользнувшие по её фигуре, не были похотливыми — они были оценивающими, будто она стала новым элементом в этой вечной, прекрасной композиции плоти. Страх за ребёнка растворился в тёплой уверенности, что здесь, в этом храме жизни, ему ничто не угрожает. Но главный зритель этого падения, старательно отводил взгляд, пытаясь утонуть в прикосновениях незнакомцев.       Всё вокруг замедлилось, обрело маслянистую плавность, почти как при употребление винта но в сто раз дольше. Руки молодого гуля были нежны. Они скользили по её бокам, по животу — с каким-то почтительным исследованием. В его прикосновениях, в том, как он опустил её на грубый матрац, подстелив под неё снятый комбинезон, сквозила странная забота.       Когда его член, лишённый кожи, блестящий и гладкий, коснулся её промежности… Возбуждённое химией и самой атмосферой этого места, тело уже сочилось от желания из всех возможных щелей. Он вошёл в ее вагину легко, одним медленным движением, заполняя все внутри не грубой силой, а тягучей, совершенной полнотой. Как молодожёны в первую брачную ночь, так же нежно, но с нетерпением.       Дыхание Люси, ровное и глубокое до этого момента, прервалось, а затем вырвалось длинным, тихим выдохом, без пошлых стонов. Он уже двигался в ней с той же плавной, ритмичной нежностью, как билось её сердце. Каждый толчок загонял этого незнакомца как можно глубже в нее.       Она позволила своим рукам подняться, обвить его шею, желая прижаться грудью как можно ближе. Кожа под её пальцами оказалась прохладной, сухой, текстурированной, как старый пергамент. Сквозь закрытые веки проникал красный свет окрашивая внутренний мир в тёплые, пульсирующие тона. Химия пела в её крови гимн отрешённому блаженству.       Всё было правильно.       Всё было на своих местах.       Она, он и мир вокруг, такой же как они.       Просто быть вместе и наслаждаться своим телом. Эгоистично и нагло отринуть разум.       Оргазм пришёл тихой волной, заставившей её лишь глубже вдохнуть и прижать неизвестного к себе, ощущая, как её внутренности сладко сжимаются вокруг его члена. Ее любовник почувствовав это, замедлил движения ещё больше, затем замер изливаясь внутрь, погружённый в неё до конца. Его осунувшееся от гулификации лицо было так близко, что можно было облизать его губы и выпросить прощальный поцелуй. Но вместо этого, его член вышел из неё с тихим, влажным хлюпом на сперме. Он положил руку ей на живот, ладонью вниз, будто проверяя, благодарно ли отзывается жизнь внутри на только что случившееся.       Люси лежала, глядя в пульсирующий красный потолок, её грудь равномерно поднималась и опускалась. Внутри не было ни стыда, ни ужаса. Лишь странное, безмятежное спокойствие и остаточные волны умиротворяющего наслаждения, всё ещё тихо перекатывающиеся по её нервам.       Нагло трахающий какую-то неизвестную девку Говард, смотрел в сторону своей спутницы и довольно скалился. Как от осознания, что эта девочка из убежища снизошла до его подобного. Так и от нелогичной ревности … На нем сейчас скачет молодая, красивая, а ему это нахрен не надо … И это странно, несмотря на химию в крови, Купер осознавал, что происходящее между ним и Люси здесь, это тотальное сумасшествие.       Поцелуй в щеку — сухое, почтительное прикосновение, похожее на печать. Затем молодой гуль встал и растворился в колышущейся толпе тел, унося с собой свою странную нежность.       Почти сразу же другая тень наклонилась над ней. Новые руки, более широкие, с шершавой, потрескавшейся кожей, обхватили её за талию и без лишних церемоний притянули к себе как куклу. Этот любовник был более жестким, в его движениях не было и намёка на почтительность предыдущего. Его тело хранило следы десятилетий тяжёлого физического труда или боёв — шрамы, наросты, грубая фактура. Он не смотрел ей в глаза. Его внимание было сосредоточено на её податливом теле, которое он перевернул на живот. Толстые пальцы впились в её разовые бёдра, раздвигая их пошире и разглядывая все срамное с особым эстетизмом. Когда Люси хотела сделать замечание, что ей не приятно, он вошёл в неё с одного резкого, глубокого толчка. Его ритм был жёстче, быстрее, сразу. Каждый толчок отдавался глухим ударом в тазу. Дыхание его было тяжёлым и хрипящим у неё над ухом. Он использовал ее, как полагается использовать рабыню.       Люси уткнулась лицом в ткань матраца, пахнущую потом, сексом и пылью. Её собственное удовольствие теперь было иным — не глубоким, разливающимся теплом, а более острым, почти болезненным трением. Оно нарастало серией мелких, электрических разрядов, спровоцированных этой неумолимой, грубой эффективностью. Она все еще не стонала, но её дыхание вновь сбилось.       Второй любовник закончил так же резко, как начал — с глухим рычащим выдохом, вогнав себя в неё в последний, самый глубокий раз, и замер. Люси чувствовала как по его семейному канатику идет пульсация, выталкивая в нее мертвое семя. Как только пульсация прекратилась, гуль молча встал и ушел, оставив ее одну.       Тела сплетались и расплетались. Она видела, как женщина с измождённым лицом сидела на лице мужчины-гуля, её голова запрокинута в беззвучном крике. Если повернуть голову в другую сторону, видно как трое образовали живую цепь, передавая себя друг другу, как детали на конвейере. Люси видела, как вокруг безносой дамы собралось сразу три мужчины, желающие её ласки и времени.       Осматривая всех и каждого, она наконец встретилась с взглядом знакомых глаз. Говард сразу же ей улыбнулся, сидя на диване. Какая-то женщина делала за него всю работу, используя его как стул. Он был доволен больше не женским вниманием, он был доволен тем, что Люси искала его, она ведь уже понимает, чем это все закончиться для них.       Затем её тело снова стало центром для кого-то другого. Две тени — не гули на сей раз, а люди, с грубыми, загорелыми лицами и глазами, прищуренными от привычки к яркому свету — подхватили её под руки. Они молча понесли её к дальнему окну, где свет с улицы смешивался с багровым светом внутри, создавая интимную полутень.       Её поставили на колени, лицом к запотевшему стеклу, за которым угадывались силуэты безмятежного ночного Бейкера. Одного из мужчин она почувствовала сзади — его руки обхватили её бёдра, грубая ткань его штанов терлась о её кожу. Этот член пока-что самый большой, благо что этот любовник отдавал себе отчет о своих размерах и входил медленно, давая привыкнуть. Натянутость внутри стала приятной лишь через минуту. Люси сжималась вокруг этого члена и сама себе не верила, что бывает так хорошо с мужчиной.       Пока он двигался в ней, второй парнишка помоложе встал сбоку, целуя её любовника. Его тонкие пальцы, натёртые смолой и металлом, холодные и твёрдые, нашли её анальное отверстие. Не было насилия, лишь методичное, внимательное приготовление. Он смазал их чем-то прохладным и скользким из ближайшей баночки, затем начал растягивать. Один палец вошёл легко, скользнул внутрь с сопротивлением, которое тут же смягчилось под давлением и химией. Затем добавил второй. Ощущение было странным — не боль, а глубокое, непривычное растяжение, смешанное с острым, почти клиническим интересом к собственному телу.       Люси упёрлась лбом в прохладное стекло. Её дыхание, сбитое толчками сзади, вырисовывало мокрые круги на поверхности. Она видела в отражении смутные очертания трёх тел, слившихся в одном ритме. Её сознание, плывущее в море химии, расщепилось. Одна часть регистрировала физические ощущения: глубинное заполнение спереди, методичное растяжение сзади, грубые руки на её боках. Другая часть наблюдала за этим со стороны, с холодным, почти эстетическим любопытством, становясь частью общей композиции.       Первый мужчина, почувствовав приближение, издал короткий, хриплый звук и замер, изливаясь в неё горячими толчками. Почти сразу, как только он вышел, влажный и удовлетворённый, второй мужчина занял его место. Его член вошёл в подготовленный анус одним медленным, непрерывным движением, заполняя её совершенно новым, непривычным, но оттого не менее полным образом.       Люси зажмурилась. Это уже не было наслаждением в привычном смысле. Это было погружение. Полное, тотальное принятие. Она была сосудом, который наполняли, переполняли, использовали по назначению. И в этом использовании была своя, извращённая, божественная логика.       Очередной оргазм пришёл не сверху, не извне, а взорвался из самой глубины, из того тёмного, растянутого места, куда он сейчас входил. Он не был похож на прежние волны. Он был сухим, электрическим разрядом, который прошёл по всему позвоночнику, от копчика до затылка, заставив её тело выгнуться в немой, тетивной судороге. Внутренние мышцы, сведённые внезапным спазмом, сжались вокруг чужеродного тела внутри неё с такой силой, что, казалось, пытаются его раздавить или, наоборот, вобрать в себя полностью. В глазах помутнело, красный свет расплылся в багровое пятно.       Когда он, рыча в оргазме, наконец высвободился, её ноги полностью отказали. Они подкосились, как подрубленные, и она рухнула вперёд на грубый матрац, лицом в ткань, пропитанную запахом чужих тел. Дыхание хрипело в горле. Вся нижняя часть тела была одним сплошным, пульсирующим ощущением — растянутая, заполненная, опустошённая.       Но покоя не было. Едва она упала, как новые люди подползли к ней. Пара — парень-гуль с уже облупившимся лицом и девушка с карими, слишком внимательными глазами. Мягко, но уверенно, она перевернула Люси на спину. Тонкие и прохладные пальцы раздвинули дрожащие бёдра жительницы убежища. Она не смотрела Люси в лицо, её взгляд был прикован между ее ног на влажные и сияющие от смеси её собственных соков и чужой спермы, половые губы и тонкую розовую кожицу. Сначала язык незнакомки коснулся клитора — нежно, почти исследующее. Затем он скользнул ниже, к входу во влагалище, и Люси почувствовала, как мягкая, тёплая плоть языка проникает внутрь, смешиваясь с той смесью спермы, что уже было там. Потом девушка добавила пальцы, сначала один, потом второй. Они легко вошли в уже переполненное, скользкое пространство, двигаясь медленно, в такт движениям её языка на клиторе, выталкивая наружу часть семени и тут же вновь погружая её вглубь.       В это же время парень-гуль пристроился у головы. Он взял её за подбородок, приподнял, заставляя смотреть себе в глаза, а не на девушку, что делала ей кунилингус. Его член, уже возбуждённый, твёрдый и искривлённый, оказался в сантиметрах от её губ. Он не говорил, лишь мягко, но неумолимо надавил на затылок, направляя её лицо к себе. Так, чтоб губы коснулись того места где сивол уходил в безволосую машонку с одним яйцом.       Сознание Люси всё ещё плавало где-то между физическим истощением и химическим блаженством. Её губы послушно разомкнулись. Она приняла его в рот лишь на пол длины. Вкус был солёным, чуть металлическим. Он не толкался, не пытался глубоко проникнуть. Он просто лежал на её языке, пульсируя, пока она механически, подталкиваемая его рукой, двигала головой вперёд-назад. Её внимание было расщеплено — на нежные, методичные движения внизу и на это пассивное служение сверху. Она была одновременно и объектом заботы, и инструментом для удовольствия.       Её сознание перестало фиксировать смену лиц, тел, прикосновений. Всё слилось в непрерывный, тёплый, влажный поток ощущений, в котором она была лишь сосудом, наполняемым и опустошаемым снова и снова. Шум, стоны, запахи — всё это стало фоновым гулом.       И вдруг этот гул прорезал шёпот. Низкий, хриплый, до боли знакомый. Он коснулся её слуха не звуком, а прикосновением — прохладным, как тень в пекле. — Я же говорил… не употребляй эту херню…       Голос. Но не тот, что рычал угрозы за дверью. И не тот, что бормотал похабности в наркотическом угаре. Это был тот самый измождённый, невероятно усталый от жизни голос. Голос, который она слышала у костра в пустоши, когда он чинил оружие. Голос, который говорил с ней каждый день. Привычный и уже по своему родной.       Вокруг уже никого не было, кроме них двоих. Не было красного света, людей вокруг, только уютная кровать с чистой простыней, которую они морали собой. Его руки, которыми он безжалостно убивал людей, были властны и нежны одновременно. Его член, твёрдый и знакомый по тысяче других прикосновений этой ночи, уже был в ней. Их общий ритм был ленивым, никуда не спешащим. Каждый толчок был не просто проникновением, а вопросом, на который её тело отвечало тихим, благодарным сжатием. — Давно хотел это сделать… — прошептал он ей в ухо уставшей от этой ночи нежностью. Его рука скользнула между их тел, и его ладонь, широкая и шершавая, легла ей на низ живота, чуть ниже пупка. — Как думаешь, он спит? Или слушает? Хочу, чтоб он слышал. Пусть знает, что его мать принадлежит только мне.       Он прижал ладонь чуть сильнее, так чтоб ощутить как он движется внутри нее, владея ею, отмечая то место, где таилась новая жизнь. И этот жест, это обладание не её телом, а её будущим — вдруг зажгло в Люси что-то, что химия не могла ни усилить, ни заглушить.       Ей понравилось это. Понравилось больше, чем нежная почтительность первого гуля, больше, чем грубая эффективность рабочих, больше, чем всё, что было этой ночью. Ей захотелось, чтобы он всегда был таким. Только таким. И только с ней. Чтобы эти шершавые руки всегда означали не боль и долг, а вот эту странную, грязную, единственную в этом городе уродов романтику. Где она ценна сама по себе, без ребёнка в животе.       А он, чувствуя, как её тело откликается на него иначе, чем на других, прошептал ей на ухо тихо — уже не от ярости, а от чего-то глубокого, тёмного и бесконечно личного. Его движения стали чуть увереннее, но не грубее. — Всё, что я делаю с тобой сейчас — это ему урок на будущее. Как быть сильным, — Его слова были не о ребёнке как о паразите. Они были о беременности как о факте. — Нужно воспитывать ещё с утробы.       Он кончил тихо, сдавленно выдохнув её имя в кожу её плеча, заполняя её там, что, как ему теперь казалось, было его законным местом. И Люси, держа его в объятиях, в последний раз за эту ночь почувствовала не всеобщее растворение, а острое, болезненное, желанное чувство принадлежности. — Носи его бережно. — Говард из последних сил целовал её губы, приглаживая пальцами лохматые волосы. — Потому что то, что внутри тебя теперь… это единственное, что у меня осталось. Даже если оно не от меня.       Химия ещё пела в крови, но её опьяняющая мощь отступала, оставляя после себя странную, хрустальную ясность и глубокую физическую усталость. И в этой ясности Говард смотрел на произошедшее новыми глазами.       Перед ним лежала просто женщина, нуждающейся в защите. Измождённая, испачканная, с волосами, прилипшими ко лбу, с синяками под глазами — и с животом, где теплилась жизнь. Но почему-то теперь, глядя на нее, он чувствовал не раздражение, а что-то острое, почти болезненное. Нежность?       Он провёл пальцами по её спутанным волосам, пытаясь их расправить. Потом его пальцы проследовали по линии её брови, к виску, затем к уху. Он смотрел, как её веки тяжелеют, как дыхание становится глубже и ровнее. — Не уходи. — Сладких снов, — прошептал он.       Она не ответила. Усталая, почти блаженная улыбка тронула её губы. Она придвинулась ближе, уткнувшись лицом в его шею, в ямку между ключицей, где пульсировал слабый, древний ритм его сердца.