Часть 23

Отец извлёк из рюкзака флягу с водой, напился сам, предложил мне, но я отказалась. Пить хотелось, но чего точно не стоило делать посреди туннеля, так это переполнять мочевой пузырь. Мужчинам-то хорошо, они в любой момент могут просто отойти к стене, а вот я окажусь в затруднительном положении. Глядя на отца, остальные тоже начали доставать воду и еду. Зашуршал целлофан, со всех сторон понеслись аппетитные запахи, раздалось бульканье и чавканье. Сначала всё это происходило в тишине, но после того как охранники утолили первый голод, им снова захотелось поболтать. И на этот раз речь пошла не о легендах метро, и даже не о наших насущных проблемах. Вместо этого мужчины начали вспоминать места, в которых когда-то жили, и женщин, которых когда-то любили. Всех вдруг одолела ностальгия по безвозвратно минувшим временам. И мне этот разговор не понравился — слишком много в нём было спокойной обречённости. Так могли бы разговаривать приговорённые к смерти сокамерники в ночь перед исполнением приговора. А ещё, слушая их такие простые, такие житейские истории, я невольно начала проникаться симпатией и сочувствием к тем, кого ещё совсем недавно считала волками в человеческом обличье. Я начала думать, что, возможно, Юсик ошибся. Я начала терять бдительность. И это мне не нравилось тоже. Но когда разговор сошёл на нет, смолк постепенно, как смолкает с наступлением темноты пение птиц, стало ещё хуже, потому что больше ничто не заглушало звуки тоннеля. Плотная тьма уходила в бесконечность по обе стороны от островка света, образованного нашими фонарями, и из этой тьмы нёсся едва слышный, но явный гул. Низкий, тягучий, то усиливающийся, то слабеющий. Я подумала, что так могла бы звучать изнутри гигантская морская раковина, но сразу отказалась от этого сравнения. Мне нравилось прижимать такие раковины к ушам, это всегда завораживало, пусть я и знала с детства что слышу в них не шум моря, а лишь отражённый звук ударов моего же сердца, но всё равно он мне нравился. А голос тоннеля нёс в себе угрозу. В нём ощущались десятки километров подземного лабиринта, ощущалась тьма небытия, ощущалось присутствие чего-то чуждого и враждебного. Ощущалось дыхание Великого червя. И поэтому я обрадовалась, когда отец поднялся с рельса, тем самым положив конец нашему отдыху. Меня даже не особо расстроил тот факт, что дальше предстояло ехать на спине Муртазы, которая оказалась твёрдой и бугристой, как ствол векового дуба. Я постеснялась обнять его за шею, как обнимала отца, лишь неловко взялась за могучие плечи, и, конечно, предпочла бы видеть на его месте Юсика, но понимала что тому не унести меня далеко. Все заняли уже привычные для себя места в нашей растянувшейся по тоннелю процессии, лучи фонарей устремились вперёд, отодвинув темноту на добрых двадцать метров, и мы зашагали дальше, к подземному городу, где, если верить словам отца, нас ждала безопасность и яркий электрический свет, перед которым бессильны все призраки. Отец теперь шёл рядом, и я видела его грубый профиль, видела, как он временами тревожно косится в мою сторону, и даже знала причину его тревоги. Сама тревожилась о том же и раз за разом боязливо прислушивалась к себе, но моя клаустрофобия по-прежнему давала о себе знать лишь учащённым сердцебиением, да всё усиливающейся жаждой. И пусть больше всего на свете мне хотелось бы сейчас очутиться наверху, под открытым небом, я контролировала и это желание, и свой страх, и вообще походило на то, что мои скрытые внутренние ресурсы оказались на удивление богатыми. Кто знает, может быть, я и привыкну жить под землёй, может быть, на самом деле моя клаустрофобия давно исчерпала себя вместе с фантомными болями в несуществующих ногах, и всё это время я лишь сама поддерживала иллюзию её присутствия своей привычкой бояться? Наверное можно было внутренне ликовать и праздновать эту невероятную победу над собой, но меня не оставляла мысль о том, что моё спокойствие имеет слишком много общего с недавними разговорами наших охранников, что это тоже всего лишь равнодушие обречённого. И я даже не испугалась, когда впереди, на самой грани видимости, там, где свет фонарей боролся с темнотой, увидела, как из этой темноты выступило что-то огромное, что-то заполняющее собой весь тоннель сверху донизу. Увидела первой. И негромко, спокойно (обречённо, обречённо!) сказала: — Там что-то есть. Лучи фонарей хаотично заметались по стенам, по полу, по потолку туннеля, и мы все вдруг словно оказались под сбрендившим стробоскопом на самой стрёмной дискотеке в мире. В этой безумной круговерти пляшущих теней сначала никто ничего не увидел, поэтому мне пришлось подсказать: — Впереди! На этот раз свет фонарей сошёлся в одной точке, выхватив из темноты то, что поджидало нас на пути. Поезд. Всего лишь кабина замершего на рельсах локомотива с погасшими буферными фонарями, и поблёскивающим лобовым стеклом, за которым никого не было. Всего лишь пустой состав у перрона очередной станции. И так было для всех, но только не для меня. Я-то знала, что на самом деле это Великий Червь снова притворился электропоездом, чтобы наблюдать за нами с близкого расстояния. Чтобы наблюдать за мной. Наверняка ведь он очень удивлён тем, что мне хватило наглости снова к нему явиться. Дальше всё пошло по уже отработанной схеме. Группа мужчин, на этот раз во главе с седым охранником, поскольку на спине у Муртазавра продолжала восседать ваша покорная слуга, оторвалась от остальных и бесшумно двинулась вперёд по тоннелю. Прямо к застывшей громаде электровоза. И я не сводила с неё остановившегося взгляда, каждую секунду ожидая, что сейчас железный буфер превратится в оскаленную пасть, а фары-глаза вспыхнут смертоносно-пронзительным светом… Ничего подобного не случилось. Мужчины по одному вошли в узкое пространство между составом и стеной тоннеля, мы перестали их видеть, но на этот раз ждать пришлось совсем недолго. — Чисто! — донёсся вскоре из темноты крик седого, — Давайте сюда! Теперь настала наша очередь приблизиться к неподвижному составу. И снова я ждала, что сейчас Великий Червь бросит притворяться, разинет пасть и проглотит те остатки меня, которые не дожрал в прошлый раз. И снова бог подземелий лишь хитро косил в нашу сторону своими фарами-глазами, но не шелохнулся. Он позволил нам всем до единого подняться на платформу, так и не явив своего истинного обличия. Наверно, хотел подольше поиграть, растянуть удовольствие, как делает это кошка, забавляясь с пойманной мышью, прекрасно зная, что та от неё никуда не денется. Никуда не денемся и мы. Тишина станции отличалась от тишины тоннеля. Здесь не слышалось угрожающего низкого гула, напоминающего шум морской раковины, зато ощущалось свободное пространство, в котором шелестящим эхом метался звук наших шагов. Мы прошли по платформе, минуя замерший на рельсах электропоезд, который преградил нам путь. За его закрытыми дверями и за оконными стёклами зияла тьма настолько плотная и непроницаемая, словно пустые вагоны кто-то до отказа набил чёрной ватой. Тьма выглядела ненастоящей. Она и была ненастоящей, как и весь состав. Всего лишь ещё одна созданная Великим Червём иллюзия, чтобы усыпить нашу бдительность. В конце платформы, перед тем, как снова углубиться в тоннель, отдохнувший отец забрал меня у Муртазавра, чтобы снова посадить себе за спину. Я с облегчением обняла его руками за шею и положила голову на плечо, разрешив себе на несколько минут закрыть глаза. Юсик шёл рядом, его локоть время от времени касался моего бедра, и это успокаивало. Великий Червь не погнался за нами. Он так и остался на пустой станции, но я ещё долго ожидала за спиной звука заводящегося мотора и была почти уверена что божество подземелий сначала даст нам зайти поглубже в тоннель, чтобы мы оттуда уже точно никуда не делись, а потом пустится в погоню. И я буду единственной из всех, кто перед смертью увидит его истинное обличье, как это было и в прошлый раз. Мне он покажется. Но время шло, а вокруг по-прежнему звучал лишь голос тоннеля, который, к моему удивлению, теперь скорее успокаивал, чем пугал. Почти убаюканные этим голосом, без разговоров и остановок мы и дошли до следующей станции. Здесь людей тоже не было, зато остались следы их присутствия. Мусор, импровизированные жилища из картонных коробок, сваленные в кучу вещи, даже давно остывшее костровище, с валяющимися вокруг него пустыми консервными банками. И нигде, к моему великому облегчению, не обнаружилось ни пятен запёкшейся крови, ни стреляных линз, ни неподвижных тел. — Не расслабляться, — предупредил отец, когда мы оставили позади открытое пространство станции и снова вошли под полукруглый свод тоннеля в другом её конце, — Мы движемся к центру города, а значит люди впереди ещё обязательно будут. Много людей. И как в воду глядел. Люди (много людей!) нам действительно встретились очень скоро. Прямо в тоннеле. Они шли навстречу и мы услышали их шаги и звуки голосов даже раньше, чем увидели впереди свет чужих фонарей. Они тоже увидели нас и остановились. — Гражданские, — сказал зоркий Муртазавр, — С вещами, с детьми. И вроде без оружия. Шугануть их? — Не надо, — качнул головой отец и, повысив голос, велел, — Всем быть начеку, но чтобы без агрессии! На этот раз я пойду вперёд и сам поговорю с ними. Если кто-то и удивился, то виду не подал. Да и чему удивляться? Лев Тимофеевич ни на секунду не переставал быть лидером нашей группы, ему и вести переговоры. А то, что у него на закорках сидит безногая дочь, этой обязанности с него не снимает. Мужчины расступились, пропуская нас вперёд, и теперь я видела перед собой только темноту тоннеля, да две уходящие в неё нити рельс, поблёскивающих в фонарном луче. Как будто смотрела в пропасть, стоя на самом её краю. Муртаза и Юсик не оставили нас, двигались рядом, но всё-таки в полушаге позади, так, что вместе мы образовали острый клин, словно шли в лобовую атаку. Но никакой атаки не случилось и случиться не могло, ведь когда фонари чужаков приблизились, то даже мне стало понятно что угрозы для нас они не представляют и представлять не могут. Это были самые обычные и самые разные мужчины и женщины, старики и дети. Буднично одетые, с рюкзаками и сумочками, в узких джинсах и неудобной обуви, они как будто и не знали о том, что произошло наверху. Словно только что, как ни в чём не бывало, ехали в вагонах метро на свои работы и учёбы, и совсем не походили на тех, впавших в отчаяние людей, которые остались на первой пройденной нами станции. В тех людях уже не было жизни, а в этих — была. Может быть, потому что они двигались вперёд, они что-то делали, они стремились к спасению, а не просто сидели в подземной тьме день за днём, ночь за ночью? — День добрый! — сказал отец, когда мы и они остановились в нескольких метрах друг от друга. На мой взгляд, такое приветствие прозвучало издевательски (какой же нынче добрый день?!), но отцу охотно, и, кажется, даже с искренней доброжелательностью, ответил нестройный хор голосов. И взгляды, которыми эти люди смотрели на нас, тоже были скорее доброжелательными, чем настороженными. — Вы военные? — спросил высокий старик. Он двигался во главе группы и держался с такой спокойной уверенностью, что с этого момента мой отец обращался только к нему. — Нет, мы не военные. Мы просто пытаемся выжить, как и вы. Старик цепким взглядом окинул столпившихся за нашими спинами вооружённых охранников в камуфляже, и кивнул: — Похоже, что у вас это неплохо получается. — Была возможность подготовиться. — А в метро зачем? С такой экипировкой вы бы и наверху неплохо себя чувствовали. — Дело у нас тут. Старик прищурился. — Уж не на красной ли линии? — Может быть, и там. А вам что-то известно про красную линию? — Известно, что туда никто не идёт. Все идут оттуда. Кто ещё может уйти. — Почему? — сунулся вперёд Юсик, и Муртазавр грубо дёрнул его за рукав, недовольный тем что племянник вмешивается в разговор старших. Но старик на вопрос ответил: — А страшное что-то творится на красной линии, мальчик. Люди оттуда не возвращаются, выстрелы доносятся. Из калашей выстрелы. Автоматные очереди — они в метро издалека слышны, ни с чем не спутаешь. Вроде как убивают там всех, кто пытается на красную линию пройти. Старик отвечал Юсику, а сам в упор смотрел на отца. И отец тоже смотрел на него, словно шёл между ними никому более не слышимый диалог. — Кто убивает? — испуганно спросила я, тоже забыв, что невежливо перебивать старших. Старик пожал худыми плечами под слишком большой, явно с чужого плеча, курткой. — Знать бы. Но вы-то наверняка знаете, раз туда идёте? Отец первым увёл взгляд в сторону, и это было так на него не похоже, что я вдруг испугалась. Испугалась того, что он мог от меня скрывать. — Что ж, спасибо за информацию. Мы пройдём? Но старик не отступил в сторону. — Спасибом сыт не будешь. Поделитесь и с нами информацией, скажите, чего можно ждать там, откуда идёте вы? Я почувствовала как расслабляются напрягшиеся было мышцы отцовской спины. Но ответил он не сразу, выдержал паузу, словно таким образом брал реванш в этом понятном только ему и старику словесном поединке. — Там относительно спокойно. Мы прошли через четыре станции. Две пустые, на одной есть люди, но безобидные. А ещё на одной больше нет людей, потому что они безобидными не были. Старик понимающе склонил голову. — Что ж, спасибо и вам. Тогда расходимся, как в море корабли. И мы разошлись. Двинулись мимо друг друга двумя шеренгами вдоль противоположных стен тоннеля. Их шеренга оказалась гораздо длиннее и намного разнообразнее нашей. Я со своего места на отцовской спине видела скользящих мимо мужчин и женщин самого разного возраста и сложения, видела совсем маленьких детей и одну такую дряхлую старушку, что её вели под руки двое смуглых и явно приезжих южан, немногим старше Юсика. Мне не хотелось смотреть на этих людей, потому что слишком многие из них будут мертвы в то время, как мы станем пользоваться электрическим освещением и горячей водой подземного города, его теплом, его безопасностью. Но я всё равно смотрела, словно могла отдать им дань уважения хотя бы тем, что не отвернула лица от их взглядов. А когда тянущаяся мимо нас вереница безмолвных фигур, наконец, оборвалась и шарканье ног стихло в глубине тоннеля, тогда в наступившей тишине я и поняла, что всё изменилось.