Часть 28

На этот раз я предусмотрительно закрыла лицо ладонями, защищая глаза от света, поэтому друга не увидела, лишь узнала по звукам учащённого дыхания. Спросила, враз обмякнув от невыразимого облегчения: — Ну что там? — Да это рядом совсем! — голос Юсика звучал оживлённо и радостно, — Они дальше по тоннелю стоят! — Кто? — Ну эти… заслон. Охрана убежища. — И что? — Я крикнул пароль, подошёл к ним, сказал кто мы. У них там списки есть, они в них посмотрели и говорят, что норм, можно проходить. И я сразу назад, за тобой. Я осторожно отняла руки от лица, поморгала. Юсик положил фонарь на пол и уже затягивал у себя на плечах ремни моего «седла». На его лице застыла улыбка человека, который сделал всё, что от него требовалось. Вот только не было в этой застывшей улыбке ни радости, ни оживления, которые он пытался имитировать голосом. — Юсь? Он посмотрел на меня не сразу, для чего-то оставил себе несколько секунд. Врать мой друг никогда не умел. — Юсь, что там на самом деле? — Да всё хорошо! — улыбка словно приклеилась к его лицу, а глаза были совсем пустые, и свет фонаря пропадал в них, как в чёрной дыре, — Десять минут и мы на месте! Я привалилась к стене и сложила руки на груди, давая понять, что не сдвинусь с места, не услышав правды. А Юсик вдруг сердито сжал губы, прищурился, и шагнул ко мне так стремительно, что стало страшно — показалось вдруг, что сейчас он просто сгребёт меня в охапку и унесёт в тоннель, не слушая протестов, как неодушевлённую вещь. Но друг не попытался поднять меня с пола, вместо этого склонился надо мной, больно схватив за плечи, и тряхнул с такой силой, что я прикусила язык и жалко взвизгнула. — Десять минут и мы на месте! — процедил он мне в лицо с какой-то исступлённой злобой, — Десять минут и я больше никогда не увижу никого из вашей грёбаной семейки! Юсик никогда не матерился при мне. То ли шутя, то ли всерьёз говорил, что это харам. И сейчас вырвавшееся у него ругательство ошарашило меня так, что я забыла и про прикушенный язык, и про свой испуг. И разозлилась сама. Сбросила со своих плеч вцепившиеся в них руки и крикнула в искажённое до неузнаваемости лицо: — Сдурел?! А ну успокойся! Из Юсика словно выпустили воздух. Он отшатнулся, обмяк, неловко сел на пол и спрятал лицо в ладонях. Глухо сказал из-под них: — Прости. Прости, я не хотел… так. — Что там на самом деле? — снова спросила я с нарастающим страхом, — Что случилось?! Юсик всхлипнул. Уронил руки и ответил, глядя мимо меня: — Ты есть у них в списках. Ты и твой папа. А меня и дяди нет. Мне понадобилось время для того, чтобы в полной мере осознать услышанное. Оно — время — больше не стояло на месте, и темнота за пределами круга нашего фонаря по-прежнему пульсировала в такт уходящим секундам. Я хорошо чувствовала эту пульсацию, её ритм совпадал с ударами моего сердца. — Как нет? — вопреки ожиданиям, голос меня послушался, но звучал как-то очень глупо и фальшиво, — Но этого быть не может. Они, наверно, плохо смотрели! Они просто ошиблись! — Такие, как они, не ошибаются, — Юсик поднялся на ноги одним деревянным движением. Моя ременная сбруя косо свисала с его плеча, и он начал, не глядя, поправлять ее, — Я сейчас отнесу тебя туда. Тебя пустят, тебе можно. — И тебя пустят! Мы должны были пройти вчетвером! Юсик криво усмехнулся. Неприятно, совсем по-взрослому. — Твой отец заплатил только за двоих. С самого начала только за двоих, понимаешь? Нужно было раньше догадаться… Я так отчаянно затрясла головой, будто надеялась, что от этого мир вокруг тоже встряхнётся, как узор в калейдоскопе, изменится, и всё в нём вдруг встанет на свои места, сделается нормально и правильно. — Нет, папа не мог… не так… Так он не мог! Я хотела сказать Юсику что отец, конечно, не был добрым и честным человеком, что он спокойно вёл за собой на верную смерть восемнадцать работавших на него человек, что когда-то наверняка делал вещи и похуже, но предавать верного Муртазу, который преданность свою доказывал много раз за много лет, не стал бы. Только не его! И Юсик услышал эту мысль позади моего глупого невнятного бормотания. На миг задумался и опять нехорошо усмехнулся: — А знаешь, может, ты и права. Дядю никто не обманывал, он с самого начала всё знал! Знал, что ни его, ни меня в убежище не пропустят, и всё равно пошёл. Он и гранату взорвал, потому что догонять нас не собирался. Смысла не было. «Прости, Муртаза. Спасибо тебе, дорогой» — сказал отец перед тем, как унести меня в тоннель прочь от своего верного друга, водителя, и телохранителя. Я вспомнила это и поняла, что Юсик прав. И как же ему сейчас больно, потому что даже родной дядя, тот, кто заменил ему утерянных родителей, предал его. И мой отец предал. А я… — Я не знала, правда! Юсь, я не знала! Я дура, я должна была понять… — Ничего ты понять не могла, — перебил он бесцветным, плоским голосом, — И я не мог. Мы всегда думаем о близких людях лучше, чем они есть. Да теперь это уже и не важно. Юсик наконец выровнял моё «седло» у себя за спиной, подёргал ремни. Его движения были скупыми и ровными, взгляд упирался то в стену, то в пол, а лицо больше ничего не выражало. Он принял волю своего дядюшки, как всегда это делал, и смирился с отведённой ему ролью. А я — нет. — Они пустят тебя тоже! Папа оплатил два места, но его… он уже не придёт, а нас двое! Двое! Два места! Юсик покачал головой, как-то даже снисходительно, словно общался с ребёнком. — Нет. Они сказали, доступ только для тех, кто есть в списке. Ты в нём есть. Меня — нет. Да и кто я такой, чтобы занимать там место? — Ты со мной! Пугающая взрослая усмешка снова исказила губы Юсика. — Не в этот раз. Боюсь, что в городе Судного дня места для всех не хватит, и господам придётся обойтись без прислуги. Я хотела крикнуть ему в ответ что-то злое, возможно, обидное, ладони сами собой сжались в кулаки, и в одном из них оказался мешочек с бриллиантами, который я до сих пор так и не выпустила из рук. Бриллианты! — Юсик, смотри! — я вскинула мешочек над собой в победном жесте, — Мы можем заплатить за твой проход! Этого хватит! Мы можем купить тебе место в подземном городе! Мы… Юсик посмотрел, и было в его взгляде то, что заставило меня подавиться своими же словами. Презрение. Я узнала этот взгляд, потому что сама точно так же смотрела на отца, когда он объяснял мне почему Эдуард Константинович не может остаться у нас на ночь, чтобы вместе со мной наблюдать в телескоп звёзды. — Ты прямо как твой папа. Вы думаете, всё можно купить за деньги? — Юсик поднял фонарь и направил его луч прямо мне в лицо, заставив отвернуться, — А мне от вас ничего не нужно. И я не пойду в подземный город. Даже если меня туда пустят. Ах да. Как я могла забыть то, что усвоила в первый же день нашего знакомства? Юсик — гордый мальчик. Он не примет подачки. И не станет искать спасения у тех, кто считает его недостойным находиться рядом с собой. Юсик опустил фонарь, но не отвернулся, а мои глаза уже привыкли к свету, и теперь мы смотрели друг на друга, не моргая. Юсик наверняка ждал от меня уговоров, слёз, ругани, но я молчала. Не потому что хорошо владела собой, просто вдруг поняла, что нужно делать, а главное — чего делать ни в коем случае нельзя. Поняла, что хотел донести до меня отец, когда в нашем воображаемом диалоге сказал, что мой телескоп должен был остаться в обсерватории и я уже тогда это знала. Поняла, почему сразу после этих слов снова двинулось вперёд вставшее на паузу время. Поняла всё это так отчётливо и бесповоротно, словно мне и правда удалось каким-то образом встряхнуть мир вокруг себя и всё в нём встало на свои места, сделалось понятно и правильно. И казалось теперь удивительным, что ни я, ни Юсик не видели этой правильности раньше. Ведь и моя первая встреча с Великим Червём, и появление обсерватории, и наша дружба вопреки всему, и весь сегодняшний чёрный день, — всё вело к одному. К тому, ради чего стоило жить, даже если мы завтра умрём. И тогда, вместо того, чтобы начать уговаривать Юсика всё-таки попытаться заплатить горстью бриллиантов за его проход в подземный город, я выпустила воздух из груди долгим облегчённым вздохом, расправила плечи, с которых только что будто свалилась гранитная глыба, улыбнулась и сказала: — Я тоже. — Что? — переспросил друг. Его густые чёрные брови сердито сошлись к переносице, но губы напротив беспомощно приоткрылись. Кажется, он уже всё понял, пусть и ждал моего ответа. — Я тоже не пойду в подземный город! — повторила я, улыбнулась шире, и зачастила, торопясь объяснить другу то, что сама теперь видела с пронзительной ясностью, — Нам с тобой и не нужно было туда идти! У нас же есть целая обсерватория! У нас есть телескоп для наблюдения именно за Солнцем! Только подумай, что сейчас, когда все или попрятались в убежищах или заняты выживанием, мы можем оказаться единственными, у кого есть возможность наблюдать всё в реальном времени! И не только наблюдать, но и записать, и сохранить! И, может быть, потом, когда всё закончится, эта информация поможет людям предвидеть новую такую катастрофу, суметь подготовиться к ней! Вдруг мы, ты и я, сможем сделать так, чтобы того, что творится сейчас, больше никогда не повторилось! Я хотела сказать ещё о многом. О том, что не вижу никакого смысла в тепле и сытости подземного убежища без папы, без Юсика, без нашей обсерватории, без звёздного неба над головой. О том, что не смогу долгие месяцы, а возможно, и годы, отсиживаться там, где никому не буду ни нужна, ни полезна. О том, что и после, наверху, на руинах цивилизации, где и здоровому-то человеку выжить будет непросто, мне, безногой и беспомощной, тем более не на что надеяться. О том, что такая жизнь — это всё равно как если бы меня всё-таки сожрал Великий Червь и я навсегда осталась в его чёрной утробе, не живая, но и не мёртвая. Я хотела сказать обо всём этом, но не успела, потому что Юсик, от которого теперь уже мне следовало бы ожидать возражений, уговоров и ругани, вдруг запустил руку в волосы и замер с таким просветлённым лицом, что стало ясно: никакие слова уже не нужны. Что мир моего друга только что тоже перевернулся, и всё в нём сделалось так же понятно и правильно, как и в моём. Хотя почему как? У нас с Юсиком один мир на двоих. И, подтверждая это, он шагнул вперёд, присел передо мной на корточки, заглянул в глаза и отозвался эхом моих недавних мыслей: — Мы можем увидеть такое, чего ещё никто никогда не видел! — И никогда не увидит! — А если наши записи найдут и прочтут, то нас уже не забудут, понимаешь? Я понимала. Если всё получится, если мы сможем наблюдать небывалый солнечный шторм в реальном времени и сохранить эти наблюдения для тех, кто придёт после, то навсегда впишем свои имена в историю астрономии. Да и просто в историю. Мы станем легендой. Обсерватория Ю-Ю станет легендой. Обсерватория, построенная на деньги моего отца, в его доме. Может, это и есть его искупление? — Ради этого стоило жить, даже если мы завтра умрём, да? — прошептал Юсик, чьи мысли, как всегда, текли в одном потоке с моими. — Да! — тоже шёпотом ответила я и почувствовала как на глаза наворачиваются слёзы. Не от страха, не от запоздалого осознания своих потерь, а от доселе неведомого мне щемящего чувства бесповоротной и гордой решимости вперемешку с невыразимой печалью. Наверное, что-то подобное чувствовал и отец, когда остался один на погружённой во тьму платформе дожидаться приближающихся врагов. А Юсик опять хмурился. Но не потому что хоть на секунду усомнился в правильности принятого решения, просто в отличие от меня, погружённой во внутренние переживания, уже обдумывал наши дальнейшие действия. — Нам нельзя идти обратно через ту станцию, — сказал он спустя полминуты тишины, — Где много людей, помнишь? Они нас не пропустят. Конечно, я помнила. Даже сейчас в ушах раздалось эхо отчаянных просьб о помощи, так и оставленных нами без ответа. А ещё — усталое шарканье десятков ног устало бредущих по тоннелю людей. А ещё — тугой раскат взрыва гранаты, усиленный тесным пространством тоннеля. И грохот перестрелки, так внезапно и страшно оборвавшейся. Папа и Муртаза остались там, позади, вместе с убитыми ими врагами. Люди, которым мы отказались помочь, остались там тоже, и, может быть, уже сейчас кого-то из них нет в живых. Весь пройденный нами путь усеян трупами и населён призраками. Юсик прав — они не пропустят нас. — Мы поднимемся наверх! — сказала я, сама удивившись тому, как спокойно и твёрдо звучит мой голос, — Вернёмся домой по городу. Юсик затряс головой. — Нет! Слишком опасно! Наверху слишком опасно! Мы не дойдём! — Дойдём! Мы дойдём, потому что так… Я хотела сказать «предначертано», но подумала, что это слово прозвучит слишком пафосно и от этого несерьёзно, как будто мы какие-нибудь хоббиты в катакомбах Мории, а вокруг — эпичное фэнтези, а не мрачный апокалипсис. — Потому что так легче и быстрее. Нам же всё равно придётся подниматься из метро и остаток пути пройти поверху. А ещё у нас остался всего один фонарь и он скоро сядет.. — Мы могли бы взять фонари у… На этот раз осёкся Юсик, но я поняла, что он хотел сказать. Мы могли бы взять фонари у наших мёртвых, а также у тех, кто погиб в схватке с ними. Да, могли бы взять и фонари, и наши брошенные где-то там рюкзаки, и оружие, и еду, и воду! Но я не сумею заставить себя пойти туда и увидеть то, что осталось от папы. И, если честно, это и есть главная причина того, почему мы не станем возвращаться тем же путём, каким пришли сюда. Ведь на самом деле я знаю, что и в метро никто не сможет нас остановить просто потому, что нам предначертано вернуться в обсерваторию, а значит, мы вернёмся туда в любом случае. Но оставаться под землёй я больше не могу и не хочу! Наверно, Юсик тоже не хотел и не мог, потому что сказал только: — Ну, тогда пошли. И мы пошли. На этот раз не стали ждать непонятно чего. На этот раз дрожали от нетерпения, собираясь в путь. В обратный путь. Да и чего там было собираться? Мне — лишь опустить мешочек с бриллиантами во внутренний карман куртки, а Юсику затянуть наконец на своих плечах мою ременную упряжь. Потом он встал на колени, а я забралась ему на спину и обняла за шею. Дверь бесшумно открылась перед нами, обдав ни на что не похожим запахом метро, который не изменился даже теперь, когда весь мир стал другим. А тьма за дверью перестала быть угрожающей, она больше не скрывала в себе наших врагов, и даже Великий Червь не прятался где-то там, в бесконечных тоннелях. Он сделал своё дело и ушёл из моей жизни навсегда. Он никогда и не желал мне зла, его целью было лишь направить меня по предначертанному пути и убрать с него тех, кто мог мне помешать. — Ты видел трупы? — спросила я, когда мы покинули приютившую нас комнатку. — Какие трупы? — Юсик перешагнул через рельс и, прихрамывая, зашагал по шпалам, светя себе под ноги фонарём, луч которого заметно потускнел. — Ну этих… Георгия с остальными. Они же были где-то там, куда ты пошёл. Юсик на миг замешкался, даже сбился с шага, словно уже успел забыть о самом существовании наших преследователей, потом растерянно отозвался: — Нет. Не видел. Я о них и не вспомнил даже. Странно. Их же точно перестреляли прямо там, у заставы. Наверно, сразу и убрали тела. На это я ничего не ответила, но мысленно кивнула сама себе. Нет, не убрали. Зачем это нужно защитникам подземного города, да и куда можно убрать кучу трупов в прямом, как стрела, тоннеле? Их сожрал Великий Червь, чтобы не мешали нам с Юсиком выполнить то, что мы должны выполнить. С той же целью пять лет назад он лишил меня ног, ведь иначе я бы никогда не заинтересовалась устройством мироздания, не обзавелась собственной обсерваторией, не подружилась с Юсиком. Да и вообще, кем бы стала Юлия Кошурина, оставшись при своих длинных красивых ногах? Всего лишь ещё одной гламурной пустышкой, тратящей папины деньги на брендовые шмотки? Справа от нас показался край платформы и уже знакомая лесенка. На этот раз мы преодолели её без спешки, да и подниматься вдвоём оказалось легче, чем спускаться. Наверху Юсик остановился и принялся обшаривать фонарным лучом пространство вокруг нас. Луч рассеивал тьму неохотно, но его слабеющего света всё-таки хватило на то, чтобы сориентироваться. Да это и не было трудно, ведь мы только что выбрались из тоннеля, а значит, находились в самом конце станции, совсем рядом с остановившимся эскалатором. Он-то и был нам нужен. Осторожные шаги Юсика звучали пугающе громко в окружающей тишине. Их эхо возвращалось к нам из этой тишины похожее на чей-то вкрадчивый шёпот. Какие-то тени темнее самой темноты скользили там, куда за долю секунды до этого падал мой взгляд, и исчезали, стоило лишь попытаться разглядеть их получше. Сквозняки гуляли по тоннелям, наполняя их едва различимым гулом, монотонным и зловещим, как завывание ветра на кладбище. Я вдруг очень ясно вспомнила свою недавнюю мысль о том, что весь пройденный нами путь усеян трупами и населён призраками. И не только наш путь. Всё огромное московское метро, ещё неделю назад бывшее светлым, многолюдным и шумным, теперь превратилось в склеп. В царство мёртвых, где живым лучше не задерживаться. Наверное, Юсик считал так же, потому что очень торопился. Он даже заставил себя забыть про боль в колене и перестал хромать, пока нёс меня к уводящим вверх ступеням эскалатора. А я держалась за его худые плечи, с трудом подавляя желание оглянуться назад, во тьму, потому что чувствовала спиной накатывающие оттуда душные волны отцовской ярости, велящие мне остановиться, вернуться, вернуться, вернуться в тоннель и преодолеть остаток пути до подземного города, чтобы быть в безопасности, чтобы жить! И эта ярость была настоящей, не тот призрачный голос, советующий мне стать полезной для других, который я сама же себе и вообразила, потому что на других отцу всегда было наплевать, а вот впадать в ярость он умел. И поэтому, когда мы уже поднимались вверх по бесконечным ступеням прочь из чёрного подземелья навстречу свету, небу, и разгневанному солнечному божеству, я всё-таки бросила через плечо один короткий прощальный взгляд и мысленно ответила: «Нет. Я — твоё искупление, папа.»