Часть 13

1986 г. Снова ждать автобус ради того, чтобы проехать всего одну остановку, нам не хотелось. От конного двора до татарского кладбища было не так уж далеко, и мы решили что быстрее преодолеем это расстояние пешком. Заодно устроим где-нибудь по пути привал на обед. Усталости и голода ещё никто не чувствовал, даже несмотря на недавнюю стычку с Карастецким и компанией, но нам казалось не лишним подкрепиться перед самой дальней и трудной частью нашего путешествия. А выбрали мы для этого весьма эффектное место. На пологом холме неподалеку от старого татарского кладбища стояла церковь. Когда-то она наверняка была очень красива, но теперь от неё остался лишь кирпичный остов с чёрными глазницами окон, полуразвалившимся крыльцом, и зияющей пустотой там, где на высокой колокольне когда-то висел колокол. Выглядело всё это мрачно даже в такой солнечный день как сегодня, но в то же время и на удивление живописно. Позже, в двухтысячных годах, такое место наверняка бы собирало сталкеров всех мастей, любителей старины, фотосессий в необычных местах и просто любопытных. Но для жителей Верхней Руды разрушенная когда-то давным-давно церковь была всего лишь частью пейзажа, к которому все привыкли так же, как к пруду или к плотине. Примечательно ещё что никакими городскими легендами эта заброшка не обросла, страшные рассказы про неё среди детворы не ходили, поэтому мы без малейшего трепета поднялись по взъёму холма и разместились в тени частично обвалившейся колокольни, на горячих от солнца обломках крыльца, спиной к широкому дверному провалу. Полинка принялась делить запасы еды. Я и Машка припали к бутылкам с водой, потом дали напиться Альке. День обещал быть очень жарким, в воздухе плавилось зыбкое марево. — Мне-то оставьте, — Полинка недовольно покосилась на быстро пустеющие бутылки и покачала головой, — Мало воды взяли… — Вроде возле татарского кладбища был колодец? — напомнила я, но подруга буркнула: — Да он высох давно. А потом по очереди пододвинула каждой из нас причитающуюся порцию еды. Порции оказались издевательски маленькими, но ни я, ни Машка не осмелились роптать, помня, что это именно мы настояли на том, чтобы взять с собой Альку, тем самым пополнив нашу компанию ещё одним ртом. Со скудным перекусом покончили в один присест, но вставать не торопились. Здесь, возле церкви, было хорошо. С холма открывался умиротворяющий вид на самую зелёную часть Верхней Руды, застроенную деревенскими улочками. Поодаль белела плотина, за ней блестел водной гладью пруд, а в нём тёмными громадами отражались заросшие лесом сопки. Вдоволь налюбовавшись окрестностями, я запрокинула голову назад и вверх, глядя на возвышающуюся за нами разрушенную церковь. Над ней неспешно плыли редкие облака, и на фоне их движения казалось, что колокольня медленно заваливается прямо на нас, что было жутко и в то же время завораживающе. Подруги тоже смотрели в небо и жмурились как, пригревшиеся на солнцепёке кошки. — Ну пойдёмте, что ли? — спустя несколько минут неуверенно предложила Полинка, на что мы с Машкой протестующе застонали. Лишь Алька смотрела с готовностью — она была одинаково рада и идти дальше, и оставаться на месте. — Давайте ещё немного посидим? — протянула Машка, — Так хорошо… — Чего зря сидеть-то? — буркнула Полинка, скорее всего из чистого упрямства, потому что сама выглядела разморённой полуденной жарой. — Почему зря? — Машка сползла с треснувшей пополам ступени крыльца и прислонилась к ней спиной. Вытянула ноги, устраиваясь поудобнее, — Мы не зря. Пусть Ленка нам пока какую-нибудь страшную историю расскажет. — Угу, — проворчала я, — Вы, значит, отдыхать будете, а Ленка пусть истории рассказывает! Я вам Шахерезада, что ли? — Но тебе же самой это нравится, — прозорливо заметила Машка и была права. Мне очень нравилось рассказывать истории, пусть в те годы я и подумать не могла о том, что однажды это станет моей профессией. Но к писательскому ремеслу тяготела уже тогда, и описания головокружительных приключений с участием людей, животных, роботов и инопланетян лились из меня рекой, легко, свободно, в изобилии, на ходу обрастая деталями и подробностями. Этот мой талант был замечен и оценён подругами, которые часто просили меня рассказать им что-нибудь интересное и желательно страшное. Именно эта любовь детей и взрослых к страшным историям, которая во все времена оставалась неизменной, и позволила мне в будущем обеспечить свою жизнь пусть без излишней роскоши, но на стабильном среднем уровне. Сейчас я тоже была польщена Машкиной просьбой, поэтому не стала заставлять себя уговаривать. Лишь уточнила: — Точно страшную историю хотите? — Да! — хором ответили Полинка и Машка, а Алька тихонько добавила: — Только можно не совсем страшную? Кладбище же рядом… Мы втроём невольно покосились в сторону упомянутого кладбища, старого и заросшего так, что за деревьями не было видно ни оградок, ни памятников. И я согласилась. — Хорошо, сильно страшную не буду. Сейчас только вспомню что-нибудь подходящее. И замолчала, сделав задумчивое лицо. Подруги притихли. На самом деле вспоминать мне было нечего. Все свои истории я всегда просто выдумывала на ходу и до сих пор не знаю, действительно ли мои слушатели верили в их достоверность или просто делали вид, будто верят, потому что так было интереснее. Но сейчас мне требовалось время на то, чтобы ухватить из мешанины роящихся в воображении образов какую-нибудь ниточку, с которой и можно будет начать разматывать клубок повествования. В памяти всплыли недавние Полинкины слова о давно засохшем колодце возле татарского кладбища и я обрадовалась. Не только тому, что нашла тему для новой истории, но и потому, что тема эта оказалась близкой и волнующей. Колодцы меня всегда манили. Может быть оттого, что их не было в городских условиях, в которых я жила, но, так или иначе, здесь, в Руде, я не могла спокойно пройти мимо колодца. Всегда тянуло поднять тяжёлую деревянную крышку, вдохнуть влажный воздух глубины, и заглянуть туда, где далеко внизу маленьким кружком светилось отражение неба в воде, а на его фоне маячила моя собственная голова, кажущаяся маленькой и беззащитной. Иногда я махала ей руками, что выглядело жутковато — слишком легко было представить, что это со дна колодца кто-то зовёт меня к себе. Ну и, конечно, мне очень нравилась колодезная вода. Кристально чистая, очень холодная, вкуснее которой мне пробовать нигде больше не доводилось. Погружённая в свои мысли, я не сразу поняла, что молчание затянулось, а подруги смотрят на меня с нетерпением. Прокашлялась для важности и начала. — Эту историю рассказал… эээ… дедушка моей подруги в Свердловске, когда я у неё ночевала. Он в детстве жил в маленькой деревне… названия не помню, сейчас так её и вовсе уже нет, но это и неважно. Так вот в той деревне была одинокая старуха. В старом-престаром доме, возле самого леса, у кладбища. Жила там всю жизнь и никто уже не помнил, откуда она появилась или когда был построен её дом. На людях старуха показывалась редко, ни с кем не дружила, родных у неё не было. И поэтому, когда она однажды померла, никто её даже не хватился. Забеспокоились только тогда, когда старухина собака начала страшно без умолку выть день и ночь. Тогда соседи решили узнать в чём дело, пошли к старухе во двор и увидели, что собака сидит на цепи, вся уже тощая и почти умирает от голода. — Ой, — шёпотом огорчилась Алька, — Её спасли? Я хотела ответить, что не знаю, но потом сжалилась: — Да, кто-то из соседей забрал её себе. — Это хорошо! — Алька с облегчением кивнула, и притихла под строгими взглядами Полинки и Машки. А я продолжила. — Так вот, когда соседи увидели собаку, они сразу поняли, что со старухой что-то случилось. Постучались в дом, а когда им никто не открыл, вошли сами и нашли старуху мёртвой на печи… Я запнулась, думая, стоит ли добавить каких-нибудь жутких подробностей о том, в каком виде была найдена покойница, но покосилась на испуганно таращившую глаза Альку, и решила, что это будет уже лишним. — Э… я уже говорила что родных у старухи не было? Ну вот поэтому соседи её очень быстро и просто похоронили, тем более что кладбище было рядом. Похоронили и забыли. А дом заколотили. Дом вроде бы стал ничей, но он был такой старый, такой некрасивый, да ещё мёртвая старуха там долго лежала… в общем никому дом оказался не нужен. Так он и остался стоять пустой и заколоченный. Такие дома наверно в любой деревне есть. — Да, даже здесь есть, — важно заметила Алька, и Машка шикнула на неё. — Но однажды, — воодушевлённо продолжала я, — У соседей отключили воду… — Чивооо? — удивилась Полинка, — Отключили воду? А я думала что это рассказ про старые времена, когда воду только из колодцев брали. — Э… да я не помню уже! Может и не воду отключили, а колодец высох, — выкрутилась я, — Это не относится к истории! Просто у соседей однажды не стало воды… — У нас тоже нет воды! — с сочувствием в голосе перебила Алька, — Так и не провели, денег всегда не хватает. И колодца своего нет. Ходим к общему, который в конце улицы. Каждое утро приходится ходить, спорим из-за этого, вёдра тяжёлые… — А-ля! — раздельным шёпотом попросила Маша, и Алька смешно прикрыла рот ладошкой. Я дождалась тишины, снова прокашлялась. — Значит, не было у соседей воды. И тут они вспомнили, что у помершей старухи в огороде остался колодец. И что можно набрать воды там. Тогда сосед взял коромысло, вёдра, да и пошёл к старухиному дому. Открыл калитку, зашёл во двор. А там тихо-тихо. Даже птицы не поют. Везде поют, а там нет. И на деревьях ни один листочек не шелохнётся. И ощущение такое, что из заколоченного дома кто-то наблюдает. Соседу стало не по себе и он скорее пошёл к колодцу. А колодец такой же старый, как дом, весь уже чёрный, и даже можно подумать, что никакой воды там давно нет. Да и цепь с ведром вряд ли есть. Но всё оказалось на месте и даже колодец был прикрыт досками. Тогда сосед отодвинул доски и заглянул в него… Я сделала многозначительную паузу и стало слышно как на оставленном нами конном дворе ржут лошади. Подруги не сводили с меня глаз. — Заглянул и не увидел воды. Вообще ничего не увидел, даже дна. Только темноту. Хотя день стоял ясный, солнечный. — Так может просто колодец очень глубокий был? — азартно предположила Машка. — Слушайте дальше, — терпеливо посоветовала я, — Соседу это, конечно, не понравилось, но он тоже подумал что, наверное, просто колодец очень глубокий, и стал опускать в него ведро. И вот крутит он… крутит… эту… как ручки у колодцев называются, которые крутить надо? — Ворот, — подсказала Полинка, и я кивнула. — Значит крутит он ворот, а цепь длинная-предлинная, всё разматывается и разматывается. Уже и ведра в глубине не видать, а она не кончается. И ведро всё не достаёт ни до воды, ни до дна, всё уходит и уходит вниз. Сосед уже понимает, что что-то здесь не так, что не бывает таких глубоких колодцев, да и незачем им такими глубокими быть, и становится ему не по себе. Вот он медленнее крутит этот… как его… ворот. Потом останавливается и смотрит вниз… Там по-прежнему одна чернота, но вдруг из глубины доносится какой-то звук… и он приближается. Рассказ достиг своего сюжетного пика. Посмотрев на подруг, я с удовлетворением отметила, что они замерли в напряжённых позах, жадно подавшись в мою сторону и не моргая. Будь я помладше, то сейчас не удержалась бы, и, внезапно вцепившись в кого-нибудь из них, громко завыла. Был бы визг, возня и смех. Но в двенадцать лет уже не хотелось жертвовать интересной историей, которая мне самой нравилась всё больше и больше, ради того чтобы на секунду напугать подруг. Поэтому я перевела дух и продолжила. — Этот звук был похож… похож… помните туннель за станцией? Все, даже Алька, с готовностью закивали. Железнодорожный туннель в паре километров от местного вокзальчика знала вся ребятня. В основном потому, что нам строго-настрого запрещали к нему приближаться. И, конечно же, потому что запреты эти регулярно нарушались. Туннель щекотал нервы. Он, пусть и не был очень длинным, но плавно изгибался, и поэтому, стоя у одного его входа, не получалось увидеть другой. Лишь темнота и тишина царили внутри. Всякие дураки, вроде Карастецкого, отваживались заходить в туннель и даже проходить его насквозь, но мы никогда так не делали. Поезда здесь ходили часто, и существовала вполне реальная опасность не успеть выбежать из туннеля при приближении очередного состава. А там всякое могло случиться. И пусть те же мальчишки рассказывали, будто внутри для таких случаев есть специальные ниши, в которых можно укрыться, чтобы не быть раздавленным, но мальчишки ведь далеко не всегда говорят правду. Поэтому мы ограничивались тем, что вплотную приближались к тёмному зеву туннеля и стояли на путях, вглядываясь в его непроглядную глубину, ощущая на лицах тянущий оттуда ровный сырой сквозняк. И ждали. Ждали, когда из темноты донесётся, постепенно нарастая, гул приближающегося поезда. Сначала гул, заставляющий вибрировать рельсы под нами, потом усиливающийся ветер, а затем и призрачный свет, скользящий по каменным, плавно закругляющимся стенам. И в тот момент, когда в чёрной норе туннеля вспыхивал и рос ослепительно сияющий глаз, мы кидались прочь с путей, в ужасе и восторге одновременно… Не знаю почему мне вдруг вспомнился этот туннель, но сравнение пришлось очень кстати, и дальнейший сюжет истории я решила развивать из этих ассоциаций. — Так вот, из колодца доносился шум, похожий на гул поезда в тоннеле, где-то глубоко-глубоко, и это не было ветром или чем-нибудь ещё. Соседу стало страшно, но он заставил себя остаться на месте. Гул нарастал, как будто что-то поднималось со дна колодца. Сосед до боли в глазах всматривался вниз, в темноту, но ничего не видел, а гул между тем стал таким громким, что задрожала цепь, на которой висело ведро. Тогда сосед взял да и отпустил ворот! Он завертелся, ведро полетело вниз, цепь загрохотала! А сосед всё смотрел в колодец и вдруг увидел что там, очень-очень глубоко внизу, показался свет! — Ой! — испуганно шепнула Алька, но на этот раз на неё никто не обратил внимания. — И тут нервы соседа не выдержали и он бросился прочь от колодца, а потом и со старухиного двора. Бежал и слышал за спиной свист и гул, от которого дрожала земля под ногами. Я перевела дыхание и потянулась к бутылке с водой. Придуманная картина так захватила меня, что в горле пересохло, а сердце стучало о рёбра, словно это не персонаж моей истории, а я сама только что убегала от страшного колодца. — Так вот, когда сосед прибежал к своему дому, он увидел что, ему навстречу выскочила вся семья. Они тоже услышали непонятный шум со старухиного двора и испугались. Сосед всё им рассказал, а потом пошёл по деревне собирать народ, чтобы всем вместе вернуться к колодцу и выяснить что же там такое творится. — Правильно, — шёпотом одобрила Алька, — Вместе не страшно. — Всё-таки страшно, — возразила я, — Потому что когда они целой толпой мужиков зашли в старухин двор и собрались вокруг колодца, то увидели что он снова закрыт досками, на досках стоит ведро, а цепь, как ни в чём не бывало, намотана вокруг ворота. — Но ведь сосед бросил ведро в колодец? — уточнила Машка, и я многозначительно подняла указательный палец. — Вот именно! Но всё было на месте. И люди даже начали посмеиваться над ним, говорить, что ему наверно сон приснился, но один старик сказал, что не всё так просто. И что нужно снова попробовать опустить ведро в колодец. Так они и сделали. Сначала сдвинули доски, потом заглянули вниз и увидели, что там нет дна. Тут уже над соседом никто больше не смеялся. В тишине деревенские начали крутить ворот, и снова цепь всё разматывалась и разматывалась, а снизу не доносилось ни плеска воды, ни стука ведра о сухое дно. Вдруг все замерли и даже перестали дышать, потому что услышали снизу гул! Очень далёкий гул и грохот, как будто из бездны поднималось что-то огромное, словно там начиналось извержение! Гул нарастал, приближался, и кто-то стал пятиться, но самые смелые остались у колодца, глядя вниз, во тьму. И тогда все они увидели свет. Сначала слабый и очень далёкий… такой далёкий, что страшно было представить какая там глубина! Но он становился ярче, сначала не намного, потом ярче яркого, таким ярким, что на него было больно смотреть! Одновременно с этим из колодца подул горячий ветер, а звук стал уже таким громким, что дрожали листья на деревьях! Вот тогда люди не выдержали и кинулись прочь, не разбирая дороги. Я снова перевела дух, успокаивая разбушевавшуюся фантазию. Она явно вышла из-под контроля и рисовала нечто ужасное, вроде вырывающегося из колодца духа умершей старухи, огромного, как джин, с глазами, горящими ярче огней надвигающегося поезда… но, во-первых, я обещала Альке, что история не будет очень страшной, а во-вторых, было бы это слишком… по-детски что ли? Такой сюжетный поворот понравился бы и мне и подругам пару-тройку лет назад, когда ещё казалось уместным прервать повествование ради того, чтобы завыть дурным голосом и перепугать своих слушателей. Сейчас же всё неуловимо изменилось. И пусть я ещё не знала такого выражения как «дешёвый литературный приём», но подспудно чувствовала, что если закончить историю ожидаемым появлением буки, то это и будет он. Молчание затягивалось и Полинка (даже её пробрало!) нетерпеливо спросила: — А дальше-то что? — Да ничего особенного, — я деланно-равнодушно пожала плечами, — Все разбежались по домам, потому что уже вечерело, а зайти в старухин двор ночью точно никто бы не осмелился. Люди пришли туда только утром и снова увидели, что колодец закрыт досками, а ведро и цепь на месте. И тогда они просто прибили эти доски к срубу, чтобы колодец больше никто не открыл, и постарались забыть обо всём. Сделали вид, будто ничего и не было. Так и жили дальше. А колодец стоял заколоченный, и старухин двор зарастал травой и кустами, а дом постепенно разрушался. Позже и вовсе люди стали разъезжаться из этой деревни в большие города. И остались там жить одни старики, пока не поумирали. — Так что в колодце-то было? — после очередной паузы недоумённо спросила Машка, — Что там гудело и светилось? — Не знаю. Никто не знает. И наверно уже никогда не узнает. Если только однажды кто-нибудь не найдёт заброшенную деревню, а в ней — старый заколоченный колодец, и не захочет достать из него воды. Подруги растерянно переглянулись — они явно ожидали другого конца. Но мне самой всё очень понравилось. Такой финал оказался намного лучше, чем появление из колодца мёртвой старухи с горящими глазами или каких-нибудь чудовищ. Тогда я ещё не могла знать, что эта короткая история, рассказанная жарким полуднем в тени разрушенной церкви, станет началом моей любви к открытым концовкам, но удовольствие, которое испытала, впервые отказавшись от однозначного финала и оставив себе и слушателям простор для воображения, запомнилось на годы. А позже обернулось написанными мною книгами, в конце которых никогда не ставилась точка. Ставить точки — это неинтересно. Неправильно. Нечестно. Нельзя мчать читателя по головокружительному сюжету, чтобы в итоге с размаху, как лицом о стену, ударить о безнадёжное «и жили они долго и счастливо». Это ничуть не лучше гибели полюбившихся героев, ведь и в том, и в этом случае их история обрывается. — Ооооой! — первой нарушила повисшую тишину Алька, — А знаете, что я сейчас подумала? Ведь старуха-то наверняка знала всё про свой колодец, потому и жила всегда одна! И не дружила ни с кем, и в гости никого не звала. Она, значит, совсем и не злая была, просто за людей боялась. Такое рассуждение мне понравилось, и я кивнула. — Да. Скорее всего, так и было. А Полинка вдруг начала хитро улыбаться. — Я всё поняла! Ты, Ленка, специально такую историю сегодня придумала. Потому что мы идём к заброшенной скважине, да? Ну, старый колодец без дна — это же сверхглубокая скважина? — Что? Нет! — искренне возмутилась я, потому что правда не держала в уме ничего подобного. — Да перестань, это же наоборот здорово! — Полинка одобрительно пихнула меня локтем, — Так гораздо интереснее! Теперь, когда мы дойдём до скважины… Она не договорила. За нашими спинами, в тёмном арочном проёме, бывшем когда-то высокими церковными дверями, что-то коротко прогремело.