Часть 35

1986 г. Бабушка появилась вечером, но лишь затем, чтобы взять кое-что из вещей и расстроенно сообщить о том, что её одинокая подруга совсем плоха и нужно несколько дней побыть рядом с ней. Мой неважный вид она, конечно, тоже сразу заметила и встревожилась. Но я была готова к этому и рассказала почти правду про страшную грозу, под которой мы вчера промокли, и про ночёвку на веранде Полинкиной бабки, где почти не спали. Сокрушённо поведала и про разбитые очки. Бабушка не стала ругаться, лишь покачала головой, попросила по возможности сидеть дома, чтобы хозяйничать тут без неё, поцеловала меня в щёку, обдав уютным, родным, таким бабушкиным, запахом, и ушла в опускающиеся сумерки. А я начала хозяйничать. Приготовила себе нехитрый ужин из яичницы с помидорами, протёрла пыль, вымыла полы, перестелила постельное бельё, хотя оно было ещё свежим, и всё это — лишь бы не думать о том, что вот уже кончилась страшная вчерашняя ночь, прошёл день, теперь снова вечер, снова закат, а там — на болоте, неподвижные Алькины глаза под прозрачной призмой воды по-прежнему смотрят и смотрят на медленно меняющее цвет небо. Я зажгла свет по всей квартире, включая ванную и туалет, тщательно прогоняя тьму из каждого угла, чего со мной не бывало лет с восьми, плотно зашторила окна, чтобы не видеть как липнет к ним ночная темнота, и залезла в постель с книжкой. Но глаза бездумно скользили по строчкам, сознание плыло, а уши упрямо ловили каждый звук, будь то шаги соседей за стеной или шум проезжающей по улице машины. Этот безобидный фон, который я обычно не замечала, теперь почему-то пугал, я предпочла бы его не слышать. Позже к общему невростеническому состоянию добавился озноб, и я тряслась под одеялом, ничуть не сомневаясь в том, что это начало какой-нибудь смертельной болезни, насланной на меня в качестве расплаты за брошенную в одиночестве Альку. Расплата казалась мне справедливой и я, полная смирения перед ней, даже не стала доставать градусник или пить аспирин. К счастью, усталость сказалась очень быстро и заставила меня уснуть щекой на книжке ещё до того, как наступила ночь, тем самым избавив от новых мучений и тяжких раздумий. Но утром стало хуже. Шершавый кубик, застрявший у меня в горле со вчерашней ночи, обернулся сухим мучительным кашлем, а голова кружилась так, что подняться удалось только с третьей попытки. Подниматься я бы наверное и вовсе не захотела, не мучь меня жажда — такая жестокая, что вчерашняя, рождённая долгой пешей ходьбой и солнцепёком, вспоминалась теперь чем-то незначительным. Держась за стену, я добралась до кухни, там долго глотала прямо из-под крана отвратительно тёплую воду с привкусом хлорки, а потом вернулась в постель, чтобы забыться в полубреду до прихода бабушки. Бабушка тронула сухими губами мой лоб и забила тревогу. В ход были пущены как народные средства врачевания, так и вызов терапевта, который поставил мне какой-то банальный диагноз и прописал постельный режим. Было яснее ясного, что моя стремительная простуда — всего лишь результат промокших накануне в ледяной болотной воде ног, но я по-прежнему была уверена в том, что так меня наказывают свыше, и покорно ждала ухудшения. Его не последовало. Пролежав почти сутки в жару и беспамятстве, на следующее утро я пробудилась уже с ясной головой, пусть и ослабленная до дрожи в ногах. И первой моей осознанной мыслью было воспоминание о подругах, о нашем с ними плане сегодня (нет, уже получается вчера!) пойти в милицию и рассказать о… я даже про себя старалась избегать слова «тело» или, боже упаси, «труп», поэтому додумывать ничего не стала, а просто позвала бабушку. Бабушка за прошедшие пару дней сбилась с ног, вынужденная метаться между мной и своей пострадавшей подругой, поэтому на вопрос о Машке и Полинке только отмахнулась. Я поняла что если они и приходили, то произошло это в отсутствие бабушки, а я в своём полубредовом состоянии звонка в дверь не услышала. Значит оставалось только ждать. Девчонки появились ближе к вечеру и на этот раз я не только не пропустила их появления, но и сама добрела до двери, чтобы открыть её. Мы заперлись в комнате, с трудом отразили атаку бабушки, рвущейся нас накормить, и я, уставшая от неизвестности, сразу спросила: — Ну что? Вы рассказали? — Мы?! — возмутилась Полинка, — Так это мы должны были рассказать? А как же ты? — Я вчера никак не могла! Я заболела. Наверно потому что мы так долго с мокрыми ногами… — Да знаем, — перебила Полинка, — Вчера тебя во дворе не дождались и пришли, но ваша соседка сказала что у тебя там врач, и мы даже звонить не стали. — Ну вот потому я и подумала что, может, вы уже сами… — Ага, щас! — Полинка сложила руки на груди, — Хотела, чтобы мы пошли в милицию и всё рассказали, а ты будто и не при чём? Я почувствовала зарождающееся отчаяние, а вместе с ним усиливающуюся головную боль. Это мешало думать, и всё, на что меня хватило — беспомощно проскулить: — Но я и завтра не смогу! И послезавтра! Бабушка меня теперь никуда не выпустит, пока не поправлюсь. Да я и сама… мне правда плохо! Я не хочу сваливать это всё на вас, но просто не смогу! Машка успокаивающе положила ладошку на мою ногу поверх одеяла, сердито зыркнула на Полинку. — Не слушай ты её. Не надо никуда идти. Альку уже и без нас ищут. Я дёрнулась. — Правда? — Да. Ещё со вчера. Альки хватились, как мы и думали, не сразу. И сделали это не её родители, а классная руководительница, которая даже во время каникул старалась по возможности присматривать за своими питомцами, а за Алькой — ввиду её неблагополучных обстоятельств дома — особенно. Она и забила тревогу первой, после того как расспросила других детей и поняла, что за последние пару дней Альку никто не видел. Поиски начались вчера вечером и продолжались до сих пор. В них помимо милиции и лесной пожарной охраны участвовали сами горожане, в том числе и отцы моих подруг. — Все думают — она в лесу заблудилась, — рассказывала Машка, не глядя мне в глаза, — Там и ищут. — Скоро найдут, — почти беззаботно подтвердила Полинка, — У них собаки, даже вертолёт. Так что, Ленча, можешь спокойно болеть себе дальше. Я внимательно вгляделась в лицо подруги, не понимая, за что она злится на меня. Ведь если бы им с Машкой действительно пришлось идти в милицию вдвоём, тогда я бы поняла её эмоции, но сейчас… — Я же не виновата, что заболела! — Не обращай на неё внимания, — посоветовала Машка, которая выглядела лучше, чем позавчера — даже щёки порозовели, — Она и на меня рычит второй день. — Чего рычишь? — прямо спросила я у Полинки. Зная характер подруги — с ней это была единственно верная стратегия. Сработала она и сейчас. Полинка зло зыркнула, вскочила, нервно забегала по комнате. — Да потому что! Потому что… это… нельзя так! А вы и рады, да? Ничего делать не пришлось?! Машка прищурилась. — А ты, можно подумать, не рада? Так хочешь в милицию? Ну иди, никто не держит. Полинка даже не посмотрела на неё, продолжила говорить, обращаясь, казалось, не сколько к нам, сколько куда-то внутрь себя. — Мы как будто бросили Альку второй раз. Первый там, на Буровой, когда одну оставили, а теперь ещё сейчас! Даже ничего не сделали для того, чтобы её нашли… — Ну так пойдёмте в милицию! — сказала на этот раз я, — Прямо вот сейчас! Я смогу, я встану! Но ты же не пойдёшь, Поля! Ты же с самого начала не хотела! — Сама ты Поля! — взвизгнула Полинка, остановилась посреди комнаты, вперила в нас разъярённый взгляд и вдруг решительно тряхнула хвостиками, — А… и пойдёмте! Прямо сейчас! — Пойдёмте! — я приподнялась на постели. Посмотрела на Машку. Она отозвалась тихо, но без паузы. — Пойдёмте. И мы замолчали на долгие медленные секунды, каждая внутри себя переживая ту самую борьбу порока и добродетели, света и тьмы, добра и зла, которая наверняка однажды случается в жизни каждого человека, предопределяя её на многие годы вперёд. К сожалению, мы свою борьбу проиграли. Мы никуда не пошли. И получили своё проклятие.