Часть 37

1986 г. Моя болезнь затянулась. Прошла целая неделя долгожданного лета, жаркая солнечная неделя, созданная для прогулок и игр, а я всё так же кашляла и тряслась от озноба в постели, а ночью в горячечных снах видела болотные леса и лесные болота с плывущими в небе над ними бесчисленными силуэтами жёлтых башен. Альку до сих пор не нашли, город пребывал в напряжённом ожидании. Поиски по окрестностям и водоёмам тянулись безрезультатно и милиция всё больше склонялась к версии похищения. Детей теперь неохотно отпускали на улицу, а от дома к дому ползли вкрадчивые слухи о девочках, так же бесследно пропавших несколькими годами ранее в соседних Краснорудинске и Ушве. Всё это я узнавала от подруг. Они приходили ко мне каждый день; молчаливые, повзрослевшие, неулыбчивые. Скупо рассказывали новости, которых не было, говорили что-нибудь о своих делах, о какой-нибудь ерунде, вроде передач по телевизору или открытии летних кружков при школе. А потом надолго замолкали, глядя перед собой, и в этом молчании читался один и тот же немой вопрос — как нам жить дальше? Что делать теперь, когда надежды на то, что Альку найдут без нашей помощи, не оправдались? Продолжать молчать? Идти в милицию с таким запозданием? И чем тогда это запоздание объяснить? С каждым прошедшим днём наша вина росла и умножались, как грязный снежный ком, и чем дольше мы тянули, тем труднее было принять решение. И тем труднее признаться даже самим себе в том, что решение нами уже принято, окончательное и бесповоротное. Принято ещё тогда, когда подруги впервые пришли навестить меня во время болезни. А, может быть, и раньше — на скамейке во дворе, откуда мы разошлись по домам, а не отправились в милицию, как следовало бы сделать. Или ещё раньше — перед разноцветными огнями железнодорожного переезда, где нам впервые была дана возможность обратиться за помощью к взрослому человеку, которой мы не воспользовались. А потом приехала моя мама. Привезла мне новые очки. Маму вызвонила бабушка, встревоженная моим непроходящим недугом и своей невозможностью уделять мне столько внимания, сколько бы ей хотелось. При виде мамы я расплакалась навзрыд и долго не могла успокоиться. К счастью, это списали на моё болезненное состояние и лишних вопросов не последовало. Может, и зря — в тот момент я была по-настоящему близка к признанию. Ведь кому, как не маме, можно рассказать о самых страшных вещах и о самом тяжком своём проступке? Но слёзы отступили, а вместе с ними ушла и решимость. Особенно когда мама сказала, что хочет забрать меня домой. Что там я поправлюсь быстрее. Что в июле они с папой постараются взять отпуска, чтобы мы всей сеьмёй смогли поехать на море. И это оказалось тем самым, чего я сейчас желала больше всего на свете — оказаться как можно дальше отсюда, не видеть ни этого города, ни поросших лесом сопок на горизонте, ни даже своих подруг. Ничего того, что напоминало бы мне о камышовых зарослях, и о том до сих пор не найденном, что они скрывали. Было стыдно перед бабушкой за радость от предстоящего отъезда, но она не обиделась и сказала лишь, что и сама сейчас слишком занята уходом за больной подругой, чтобы присматривать ещё и за мной. К тому же мама забрала меня не сразу, она сама ещё три дня погостила в Верхней Руде, и за это время я наконец-то стала чувствовать себя лучше. Ко мне вернулся аппетит, ослаб кашель, к ночи перестала подниматься температура, и я смогла ходить по квартире, уже не держась за стену. А вот Полинка и Машка пришли ещё только один раз. Тот самый, когда я сообщила им, что уезжаю и этим летом уже не вернусь. Подруги не удивились, будто ждали чего-то подобного. Их лица вообще ничего не выразили — остались непроницаемо равнодушными. Слишком равнодушными. Настолько равнодушными, что становилось понятно — это результат не безразличия, а контроля. Что на самом деле девчонки боятся показать мне и друг другу свою единственную настоящую эмоцию — облегчение. Такое же, какое испытала и я при известии о скором отъезде. Ведь он — мой отъезд — снимал дальнейшую ответственность не только с меня, но и с подруг — тоже. Они не обязаны и не будут вдвоём отвечать за то, за что ответственны трое. Если я уеду, на этом для них всё закончится. И когда в последующие дни ни Полинка, ни Машка ни разу не пришли, я поняла ещё одну горькую, но ожидаемую истину. Мы больше никогда не будем рады друг другу. Друг для друга мы отныне и навсегда — лишь напоминание о самом плохом. О страхе, о беспомощности, о собственной трусости, о несмываемой вине. И это навсегда, потому что там, в камышовых зарослях, кончилось не только наше детство, но и наша дружба. Мы увиделись ещё только раз, на вокзале, куда девчонки всё же пришли меня проводить. Посидели в полупустом и гулком зале ожидания, где в присутствии мамы разговаривать о главном не было никакой возможности. Да не было и надобности, если честно. Ничего нового или важного мы бы друг другу уже не сказали, а по десятому разу обсуждать то, как идут постепенно сходящие на нет поиски Альки, не хотелось. Поезд прибыл ко второму пути. Мы с мамой подхватили сумки и поспешили к надземному переходу, а подруги остались у края платформы. Они стояли там, отделённые от меня двумя нитями пустых рельсов, пока совершалась посадка. В таких маленьких городках, как Верхняя Руда, проходящие поезда долго не задерживаются и пассажирам обычно не хватает времени на долгие прощания. Вот и я, уже оставшись последней на перроне, задержалась лишь затем, чтобы помахать Полинке и Машке рукой. Легкомысленный жест, не способный передать и сотой доли той странной смеси горечи и облегчения, которую я испытывала, расставаясь с ними. Последний раз оглянувшись на подруг, по-прежнему стоящих на краю пустой платформы, я вскинула ладонь над плечом, но в этот момент по разделяющему нас первому пути загремел колёсами бесконечный товарный состав — заслонил свет, обдал жаром и ветром. В мелькающих просветах между его вагонами я ещё продолжала видеть Полинку и Машку — их смазанные силуэты, ставшие вдруг зыбкими и дрожащими как миражи, словно нас уже разделяло нечто неизмеримо большее, чем вытянутое тело несущегося мимо поезда. В сущности, так оно и было. Я больше никогда не видела этих двух девочек, с которым делила беззаботные дни летних каникул. И запомнила их именно такими — две тонкие призрачные фигурки, то расцветающие красками в короткой вспышке солнечного света, то скрытые долгой грохочущий темнотой.