Часть 38

2019 г. — Полин? — снова позвала я и оглянулась. Полинка совсем сдала и плелась позади, отстав на добрый десяток метров. Она сутулилась, загребала ногами, и дышала так тяжело, что слышно было даже на расстоянии. Но я бы не посмела жалеть подругу, помня, что возвращение домой именно пешком — её непоколебимый выбор. Мы с Машкой замедлили шаги. А когда Полинка поравнялась с нами, я снова сказала: — Полин? На этот раз она отозвалась, не поднимая головы, бесконечно усталым, каким-то выцветшим голосом: — Чего тебе? — Слушай, а помнишь, как ты одна пошла в церковь, когда мы испугались звуков оттуда? Ну, в тот самый день? Ещё хотела помахать нам с колокольни. — Ну? — Скажи, там правда была повешенная собака или ты это придумала, чтобы нас напугать? Полинка медлила с ответом, зато оживилась Машка: — О, я это помню! Ты ещё рассказала, что у собаки нет ни лап, ни глаз. А потом в церкви что-то грохнуло и мы все побежали. Я через силу улыбнулась и поддержала её воспоминания: — Мы побежали, потому что Алька сказала, будто это, наверно, та собака упала на пол. А я сразу представила, как она спрыгнула с верёвки и идёт за нами. — Я тоже! — Машка засмеялась так, что это больше походило на рыдание, — Очень смешно теперь… ведь никакой собаки не было. Полина, ты ведь придумала эту собаку, потому что просто побоялась идти на колокольню, правда? Я думала что Полинка отмолчится и сейчас, но она ответила, тяжело переводя дыхание: — Собаки не было. Но я не боялась подниматься на колокольню. Я испугалась того, кто там был вместо собаки. Машка сбилась с шага, а у меня ёкнуло сердце. Так бывает когда услышишь что-то очень важное, ещё даже не понимая этого. — Кто был? В церкви? — Ну да. Мы же все слышали звуки. Я ещё сказала что это просто кирпичи из стен валятся, но на самом деле там был человек. Мы с Машкой переглянулись. Так испуганно, словно нас и тот давний день не разделяли минувшие десятилетия. — Это точно? Ты его видела? — Да… нет. Самого человека не видела, только ноги. Точнее, сапоги. Там на втором этаже есть такой выступ у стены… может, раньше двери были, а потом только кирпичная кладка осталась. И вот из-за этой кладки… снизу… торчали сапоги. Носки сапог, понимаете? Кто-то стоял за этим выступом, прижался к стене и прятался. Машка с сомнением покачала головой. — Если были видны носки сапог, значит за выступом оставалось совсем мало места. Тогда и что-то другое должно было из-за него торчать, не мог человек так целиком спрятаться. Может там только одни сапоги и стояли? Полинка потрясла кудряшками. — Нет, там точно кто-то был. Я… это почувствовала. Страшно стало так, что аж к месту приморозило. А меня ведь непросто было напугать, вы помните. Мы помнили. А ещё я вспомнила, что и мне было страшно там, на пороге разрушенной церкви, о которой среди местной ребятни не ходило никаких страшных историй, которая была для нас просто ещё одной привычной частью городского пейзажа. Но не в тот день… — Да просто Ленка перед этим страшную историю рассказала, — без особой уверенности заметила Машка, — Вот мы и накрутили себя… поэтому и убежали. Я мотнула головой, невольно снова замедляя шаги. — Мы убежали потому, что в церкви что-то упало. Звук был именно такой, словно что-то упало с высоты, помните? Как если бы со второго этажа бросили камень или… — Но если там действительно кто-то прятался, зачем ему бросать камень? Чтобы выдать себя? — Вопрос в том — зачем вообще там кому-то было прятаться? — спросила в пространство Полинка. — А! — Машка махнула рукой, — Может, алкаш какой-нибудь с бутылкой зашкерился от людей подальше. А тут мы не вовремя. — Может быть и так… — я оглянулась на церковь, не понимая, почему сейчас, спустя столько лет, улавливаю эхо того иррационального страха, который испытала тогда, когда для него вроде бы и не было серьёзного повода. Машка кажется обрадовалась моему согласию с её словами, почему-то для неё это было важно. Преувеличенно небрежно добавила: — Да и вообще… не было там никого. Чьи-то брошенные сапоги стояли у стены, а Полинка остальное додумала. — Полин, а какие это были сапоги? — спросила я и поразилась тому, как фальшиво прозвучала нарочитая небрежность в моём голосе. Подруга отозвалась без паузы и без удивления: — Резиновые. Грязные. Все в грязи — она аж комьями налипла. Да, точно — я ещё успела подумать о том, где в такую жару и сушь можно было умудриться грязь найти? Потому что свежая грязь была, мокрая ещё. А если бы это просто кем-то брошенные сапоги там стояли — откуда на них свежей грязи было взяться? Грязь. Блеск мутной воды под солнцем. Конный двор. Алька, неуверенно топчущаяся перед неглубокой дренажной канавой… — Да ну, не мог целый человек спрятаться за углом так, чтобы сапоги, значит, торчали, а больше ничего не было видно! Да, Маша. Не мог. Но если этот человек очень худой, а его ноги непропорционально большие для такого телосложения… Что-то глухо и ритмично шумело в ночи. Я не сразу поняла, что это гремит кровь в моих ушах, всё быстрее и быстрее разгоняемая по венам вдруг пустившимся вскачь сердцем. — Девчи… Я сказала это еле слышно, но подруги остановились как вкопанные. Послужило ли им сигналом это давно забытое нами слово, которым мы окликали друг друга в детстве, или они вдруг тоже, одновременно со мной, всё поняли? Этого я уже не узнала. Позже спросить не довелось, а в тот момент я не могла думать ни о чём другом, кроме того, что теперь знаю кто убил Альку.