Эпилог

Тогда же, когда я дописывала эту книгу, закончилось и предварительное расследование в далёкой от солнечной Франции Верхней Руде. Всё это время мы с подругами оставались на связи, и они держали меня в курсе происходящего. Убийцей действительно оказался тот самый мужчина в резиновых сапогах, которого мы встретили на конном дворе, который катал Альку на лошади и сказал, что знает её отца. Последнее и решило дело. Жертвами этого человека за всю его никчёмную жизнь стало немало девочек, но все они были детьми из неблагополучных семей. Теми, за кем никто не присматривал. Теми, кого не сразу хватились. Теми, кто был отзывчив на ласку, недополученную от родителей. Мужчина в резиновых сапогах начал убивать за девять лет до нашей с ним встречи. Ему не было и двадцати, когда он изнасиловал и задушил собственную племянницу, одиннадцатилетнюю дочку старшего брата, пьющего запоями, но несмотря на это стабильно строгающего детей на пару с такой же маргинальной женой. Девочка, не видевшая заботы от отца и матери, доверяла своему молодому, а главное — всегда трезвому дядюшке, и охотно согласилась пойти с ним в лес за земляникой. Там, под дёрном и валежником, в наспех вырытой неглубокой могиле, и осталась. А попробовавшего человеческой крови зверя было уже не остановить. В последующие годы ещё три девочки в возрасте от восьми до двенадцати лет пропали на территории охватывающей окрестности трёх соседних друг другу городов: Верхней Руды, Краснорудинска и Ушвы. Их тела так и не были найдены и, возможно, потому что между этими случаями проходило обычно не менее двух лет, никто не додумался связать их между собой. Алька стала пятой жертвой мужчины в резиновых сапогах и первым его серьёзным промахом. Он не успел спрятать её тело так же тщательно, как избавлялся от тел других девочек, а просто утопил на мелководье среди камышей, опасаясь быть замеченным и узнанным тремя её настырными подружками, которые ломились следом за ним по лесу и голосили на все лады, создавая тем самым крайне неблагоприятную атмосферу для вдумчивого сокрытия улик. Но даже несмотря на это, мы наткнулись на мёртвую уже Альку благодаря абсолютной случайности, невероятному совпадению! И воспользуйся мы им правильно, кровавая череда смертей была бы прервана тем же летом. Но мы промолчали и продолжали молчать последующие тридцать три года. А зверь убивал. Он разменял седьмой десяток лет, и, к тому моменту, когда направленная показаниями моих, теперь уже взрослых подруг, рука правосудия наконец-то настигла его, ещё восемь девочек нашли свою смерть в местных лесах. Включая трёх последних, исчезновение которых и заставило Полинку звонить мне для того, чтобы попытаться остановить это. — Он сам больной уже весь был! — злыми слезами плакала она в трубку, дождавшись очередного моего звонка, — Чувствовал, что ему недолго осталось, вот и лютовал. Три девочки за полтора года! Совсем страх потерял… а может ему уже всё равно было. Когда за ним пришли, он сразу сознался. Показания охотно давал, даже с удовольствием! Словно гордился собой. — Ты его видела? — Конечно. И я, и Машка. Нам его сразу и показали, мол, этот или нет? Да разве узнаешь… он старик сейчас. — Мне он и тогда немолодым показался. — Так для детей все взрослые немолоды. Хотя что-то запоминающееся в нём всё-таки было. И сейчас есть. Худой такой же… и этот взгляд… не знаю как описать. Я поняла, о чём говорила Полинка, когда в интернете опубликовали фотографию Рудинского маньяка, как окрестили мужчину в резиновых сапогах российские СМИ, вместе с новостью о его задержании. Я долго разглядывала её, гадая о том, что же могло заставить этого внешне ничем не выдающегося человека с узким и скучным лицом, много лет приносить кровавые жертвы своему внутреннему зверю? Именно он — этот зверь, смотрел на меня из глубины невыразительных глаз под набрякшими веками. Словно вместо зрачков чернели там два устья сверхглубоких скважин, уводящих в непроглядную тьму, недоступную человеческому пониманию. К сожалению или к счастью, но в Российской Федерации давно не существует смертной казни, поэтому Рудинского маньяка, так долго уходившего от человеческого суда, ожидаемо приговорили к пожизненному заключению в печально известной колонии под названием «Чёрный дельфин» там же, на Урале. Вот только жизни в неволе осталось ему вряд ли много. Гораздо меньше, чем он того заслуживал и мог получить, если бы я и мои подруги решились всё-таки в своё время дойти до отделения милиции. Останки всех девочек, найденные в тех местах, которые убийца с пугающей, спустя столько лет, точностью указал следствию, предали земле. Машка прислала мне фотографию Алькиной могилы — маленького холмика рыжей от глины земли, сплошь заваленного цветами и мягкими игрушками, увенчанного простым крестом, который светился золотом свежеоструганной древесины на фоне пасмурного неба. И странно, но после этого я, не верящая в силу ритуальных обрядов, почувствовала облегчение. А ещё совершенно не удивилась рассказу Полинки о том, как после Алькиных похорон её старенькие часики «Заря», чьи стрелки были неподвижны все эти годы, снова пошли. Да и как можно удивляться такой мелочи после той череды мистических совпадений, что сопровождали нас троих с момента последней встречи и привели к разгадке преступления тридцатитрёхлетнй давности? Многое из случившегося я до сих пор не могу объяснить даже совпадением. Например, страшную и странную тучу, словно оказавшуюся призраком той, другой тучи из нашего детства. Ни до, ни после мне больше не довелось видеть такого природного явления, как гроза без грозы. Или наши сотовые телефоны, дружно отказавшиеся ловить связь там, где она была. Ведь именно это вынудило нас идти до города пешком, именно поэтому я снова увидела восстановленную церковь и задала Полинке вопрос, побудивший её рассказать о человеке в резиновых сапогах, прячущемся на втором этаже. Так, может, здесь и правда не обошлось без чьей-то неведомой и непостижимой воли, снова собравшей нас вместе спустя пол-жизни? Я не знаю, и, если честно, не хочу знать. Мне достаточно того, что кошмар, в который долгие десятилетия был погружён город моего детства, наконец-то закончился. И пусть это могло произойти гораздо раньше, но ведь лучше поздно, чем никогда? Вам, наверное, интересно услышать, как мы живём теперь, зная что наша трусость стоила жизни восьмерым детям? Да так и живём. Когда лучше, когда хуже, но в общем и целом по-прежнему. Стараемся лишний раз не вспоминать жаркий день нашего повторного путешествия на бывшую СГ-11, тем более, что он не заставил нас что-либо кардинально пересмотреть или изменить в себе. Если только в мелочах. Полинка решила больше не мириться с ролью типичной русской женщины, волокущей всё на себе, и погнала муженька работать под угрозой развода, тем самым облегчив собственную ношу. Теперь она налаживает правильное питание, на этот раз твёрдо вознамерившись привести себя в форму. Видимо, вдохновлённая её примером, Машка с переменным успехом бросает курить. А ещё она оставила попытки оправдать сына. Может быть, наконец смирилась с тем, что он действительно совершил то гнусное преступление, за которое был осуждён, а, скорее всего, в глубине души и раньше это знала, ведь мы все помним чьи гены, помимо материнских, были им унаследованы. Я же всё чаще задумываюсь о возвращении в Россию. Но это не тяга к национальным корням и не ностальгия — скорее подчинение неумолимому вращению колеса Сансары, неизбежно возвращающему нас к некой, ведомой только ему, исходной точке. Я ещё не знаю, когда и как приступлю к осуществлению этих планов, но заранее уверена в том, что всё получится. А вот чего точно никогда не случится и по поводу чего я не питаю иллюзий, так это нашей возродившейся дружбы с Машкой и Полинкой. Не станем мы ездить друг к другу в гости, даже если окажемся в границах одного государства. Не станем сиживать долгими вечерами за бутылкой вина, вспоминая пережитое вместе. Не станем делиться радостями и проблемами. После того как выйдет в печать эта книга и я отошлю им обещанные экземпляры, наше общение неизбежно начнёт сходить на нет к тайному облегчению всех его участников. Сначала прекратятся звонки. Какое-то время мы ещё будем переписываться в мессенджерах, но постепенно это сведётся к отправке друг другу дежурных стикеров по праздникам. А скоро не станет и их. Однажды я возьмусь чистить свой смартфон, и, чуть помедлив, удалю два давно замолчавших контакта в телефонной книге. После чего взрослые образы подруг начнут таять в моей памяти, бледнея и теряя объём до тех пор, пока не уступят место двенадцатилетним девочкам с ясными лицами детей, не заставших эпоху брендов и гаджетов. Такими они для меня навсегда и останутся, застыв в янтаре времени вместе с той канувшей в небытие счастливой порой, когда можно было гулять дотемна без присмотра взрослых. Дружить с бездомными собаками. Нырять в омуты. Лазить по стройкам и заброшенным домам. Лепить подорожники на разбитые колени. Врать родителям про ночёвку у друзей и пускаться в далёкие трудные походы за город. Быть беззащитными перед любым несчастным случаем, перед собственной безрассудностью, перед природной стихией, перед битым стеклом подвернувшимся под босую ногу, перед кровожадными демонами чужого взрослого человека… И всё-таки мне жаль современных детей.