Часть 44

2019 г. Вот, наверное, и конец истории. Дальше всё было неинтересно и предсказуемо. Даже то, что я сразу уехала из Верхней Руды, тем же ранним утром, последовавшим за памятной ночью нашего возвращения на Буровую. Дезертировала, как и в прошлый раз, оставив Полинку и Машку вдвоём расхлёбывать то, с чем мы должны были покончить ещё тридцать три года назад. Сотрудничать со следствием, снова и снова рассказывать историю появления на болоте маленького скелета, объясняться с близкими и не близкими, привыкать к косым взглядам и перешёптываниям за спиной. Подруги отпустили меня легко и по-доброму, без малейшего осуждения. Со смехом сказали, что присутствие гражданки Евросоюза в этой давней истории, насквозь пропитанной местным колоритом, будет выглядеть как на корове седло и никому никак не поможет. Но мне кажется, они просто не ждали от меня ничего другого. Ведь Полинка была права — я никогда не обладала ни её отвагой, ни Машкиной душевностью, а единственное, что умела, чем могла хоть как-то выделиться на их фоне — это рассказывать истории. Вот и рассказываю. Как умею, отдаю дань памяти жившей когда-то давно синеглазой девочке и исповедуюсь перед вами в своём самом тяжком грехе. Не надеясь на понимание и прощение, а просто потому, что не могу не рассказывать. Ведь это мой природный дар. — Ты напишешь об этом? — прозорливо спросила Машка, когда мы втроём высадились из такси на маленьком Верхнерудинском вокзале. Прежде чем отправиться в полицию с печальной вестью, подруги решили проводить меня на электричку до Нижнего Тагила, откуда я должна была отправиться уже в Екатеринбург и дальше, до Москвы, до Парижа, назад в своё будущее. — Напишу, — призналась я, поскольку уже тогда держала это в уме. — На русском? Я кивнула, решив умолчать о том, что всегда пишу на русском и издаюсь в российском издательстве, пусть уже много лет здесь не живу. Считайте меня занудой, но я уверена, что писать книги нужно только на том языке, на котором произносишь свои первые слова. Неважно, сколько языков ты можешь выучить позже, неважно, как превосходно наловчишься на них разговаривать и даже думать, но у тебя никогда не получится добиться того, чтобы мысли на чужом наречии, облекаясь в слова и предложения, сами собой ровным потоком текли на бумагу или в файл текстового редактора, пропитанные теми же чувствами и образами, с которыми зародились в твоём воображении. Поверьте, я пробовала. — Напиши, пожалуйста! — оживилась Полинка, которая, переодевшись и приняв душ, всё равно выглядела крайне вымотанной, осунувшейся, и даже похудевший, — Я детям дам прочитать! Может, тогда они сумеют понять меня. — Постараюсь написать как можно быстрее, — пообещала я, — И пришлю вам по два… нет, по три экземпляра! С автографом, если хотите. — Давай с автографом, — улыбнулась Машка, — Ваньке отвезу, когда поеду на свидание. Так-то он у меня читать никогда не любил, но может хоть там начнёт… Мы побрели к громоздящемуся в конце перрона одному из наверное самых неудобных железнодорожных переходов, когда-либо созданных человечеством — надземному. Такому, до которого ещё нужно добраться, потом карабкаться высоко вверх, долго идти над протянувшимися внизу нитями рельс, и наконец по таким же длинным лестничным маршам спускаться уже на другой путь. Бог весть сколько людей за всё время существования таких пешеходных мостов опоздали на свои электрички и поезда. А поскольку я не собиралась пополнять их число и не желала затягивать грядущее прощание, то остановилась, не доходя до его ступеней, и повернулась к подругам. Выдавила кривую улыбку. — Давайте дальше я одна? Лишние проводы — лишние слёзы. Мы обнялись. Неловко и стеснённо, совсем не так как несколькими часами ранее перед позолочённой светом зари церковью. Обменялись несколькими приличествующими моменту фразами вроде обещания оставаться на связи и когда-нибудь обязательно снова свидеться, уже при более приятных обстоятельствах. В последнее я не верила, и знала, что ни Полинка, ни Машка не верят тоже. А потом громкоговоритель металлическим женским голосом объявил прибытие моей электрички и я поспешила вверх по лестнице, не оглядываясь и с удивлением чувствуя как солёная влага скапливается в уголках глаз, готовая пролиться на щёки, словно я снова была маленькой девочкой, которую увозят прочь от летней свободы в асфальтовый плен большого города. Подруги не ушли. Они, совсем как тридцать три года назад, замерли на краю перрона, глядя на меня, и нас разделял лишь пустующий первый путь. Я заметила их поздно, когда уже стояла перед открывшимися дверями электрички и решила в последний раз оглянуться, чтобы посмотреть на знакомый с детства пейзаж: старинное одноэтажное здание вокзала под раскидистыми тополями, пыльную дорогу за ним, тянущиеся вдоль неё скособоченные деревенские домики — первое и последнее, что видела в Верхней Руде, приезжая сюда и уезжая отсюда. Поймав на себе мой взгляд, Полинка и Машка синхронно вскинули руки. Нужно было махнуть им в ответ, но по первому пути между нами с грохотом вклинился товарный состав — и честное слово — я совсем не удивилась этому очередному совпадению. Только смотрела на размытые скоростью пролетающих мимо вагонов силуэты подруг. И если бы эта история, как и все остальные написанные мной истории, была вымыслом, я бы обязательно добавила что в тот момент увидела их не стареющими женщинами с печатью пережитых невзгод на усталых лицах, а снова — двенадцатилетним девчонками, свежими и яркими, как клейкие тополиные листья, только-только показавшиеся из раскрывшихся почек. Снова такими, какими они оставались в моей памяти, ещё не вытесненные оттуда своими взрослыми прототипами. Но, к счастью, мне нет нужды обманывать ни своих читателей, ни саму себя, поскольку неизменной составляющей моего природного дара всегда было очень яркое воображение. И сейчас оно с готовностью нарисовало мне желанную картину, выдернув из далёкого прошлого образы моих подруг детства и поместив поверх матрицы настоящего там, где я и хотела их видеть. Чуть насупленную Полинку с двумя хвостиками каштановых волос и короткой чёлкой над густыми, вразлёт, бровями, по-мальчишечьи стоящую на широко расставленных ногах. Машущую рукой Машку, чья светлая коса была привычно перекинута через плечо, а голубые глаза смеялись, несмотря на грустный момент прощания. А чуть поодаль от них — худенькую девочку в жёлтом платье. На её острых коленках алели свежие ссадины, а русые косички растрепались, словно она только что вернулась с долгой прогулки, полной игр, веселья, и приключений. Вернулась, а не осталась лежать в хрустальной призме болотной воды, под почётным караулом стройных камышиных рядов. С Полинкой и Машкой я попрощалась взглядом, а девочку поманила к себе, не беспокоясь о том, что электричка уже шипела тормозными колодками, готовая отправляться. Алька беззвучно вошла в полупустой вагон, когда я уже устроилась на деревянной скамье и смотрела в окно на убегающие назад улицы Верхней Руды. Никому не видимая, она скользнула по проходу и села напротив, серьёзно и строго глядя на меня своими удивительными синими глазами. И я знала, чего она ждёт. Ведь это только Полинка и Машка сегодня избавились от своего проклятия, а за мной ещё оставался должок, оставалось одно незавершённое дело. Я обещала рассказать Альке о том, чем закончилась история с бездонным колодцем в заброшенной деревне. И не стала медлить. — Ты наверно думаешь, что кто-нибудь ещё наткнулся на то место и сумел разгадать его тайну, да? Что ж, три десятка лет назад я именно так бы и сказала. Такое продолжение истории могло быть захватывающим и жутким, оно бы понравилось и тебе, и Полинке с Машкой, и мне самой. Но оно было бы неправдой. А правда вот в чём. Я помолчала, собираясь с мыслями. За окнами вагона, позади мельтешения кустов и деревьев, на горизонте плыли пологие хребты Уральских гор, а Алька по-прежнему не сводила с меня внимательного взгляда, только её глаза стали грустными, словно она уже знала что услышит дальше. — Раньше мне казалось что тот колодец и его историю я придумала, как придумывала все остальные свои истории. Но теперь я знаю, что он существует на самом деле. Он есть внутри каждого из нас. Бездонный колодец, где похоронены наши самые постыдные воспоминания и тайны. Мы боимся заглядывать в него. Ещё больше боимся потревожить чёрную глубину, услышать поднимающийся из неё грозный гул, увидеть слепящий мёртвый свет, который может снова показать нам то, что мы когда-то там спрятали. Но если не дрогнуть перед всем этим… если выдержать и не убежать, если продолжить крутить ворот и опускать ведро памяти навстречу шуму и свету, то можно поднять из колодца нечто такое, что поможет тебе жить дальше. Оно вряд ли будет приятным, оно может быть даже страшным или невыносимо печальным, как маленький покрытый илом скелет. Но его нужно увидеть для того, чтобы чёрная бездонная дыра в твоей душе перестала затягивать в себя всё хорошее. И пусть эта дыра не исчезнет бесследно, но она станет уже нестрашной, станет пустой и неодушевлённой, такой, какой со временем стала немыслимая глубина заброшенной сверхглубокой скважины. Старый колодец — высохший, постепенно зарастающий крапивой и бурьяном, так и будет стоять посреди развалин деревни, но постепенно ты забудешь к нему дорогу. Я прислонилась виском к оконному стеклу, трясущемуся в такт колёсному перестуку, и закрыла глаза, чувствуя то горько-сладкое опустошение, которое испытывала всегда, заканчивая очередную свою историю. А когда снова посмотрела на сидение напротив, Альки там уже не было.