Эпилог

      За моральный и физический ущерб, нанесённый каждому участнику сражения, ОПГ «Сенат и Синод» была оштрафована на баснословную сумму, и теперь все её члены были вынуждены пожизненно работать на профессора Медицинского.       Под строжайшим контролем профессорских соседей Початок учился изысканным манерам у Аристарха Леопольдовича: на каждый урок он шёл под конвоем, в сопровождении «Медных труб». Федьке сшили по заказу несколько новых комплектов одежды. Два фрака старомодного образца — белый и чёрный; два высоких цилиндра, удлиняющих голову; четыре блузы с пышным, как индюшиный зоб, воздушным жабо; две пары остроносых туфель, две пары бежевых панталонов и три пары белоснежных перчаток. Пижаму тоже выдали допотопную, с рюшами и оборками: к ней даже полагался колпак с кисточкой. За дресс-кодом парня строго следили те же музыканты.       Поначалу Федька ругался, недовольный вычурными одеяниями и новыми правилами. Особенно его бесили панталоны.       — Я в этих панталонах выгляжу так, будто обмочился по дороге из позапрошлого века!       Материться и всячески дурно выражаться было нельзя категорически: сей запрет давался Початку титаническим трудом. Нельзя было приставать к девушкам: в профессорском кругу водились редкие скромницы, притом все как на подбор — очаровательные Тургеневские барышни. Оставалось лишь безмолвно за ними наблюдать, и не более. Максимум — галантно поцеловать руку при встрече, чего Федька страшно стеснялся.       Ещё нельзя было садиться на корточки, щёлкать семечки, сплёвывать на пол... Претензии выражать только по делу и корректно. Из алкоголя можно лишь дорогое вино — и то крохотными глоточками, смочить губы. Курить только трубку, и то в отсутствии профессора, у которого непереносимость табачного дыма.       Однако труды Аристарха Леопольдовича оказались неблагодарно потраченными. Через полтора месяца поздней ночью Початок сбежал из новой Альма-матер. Прямо в колпаке и пижаме с оборочками. Оскар пробил его по всем базам и выяснил, что Федька вернулся в свою хрущёвку на окраине города и продолжил вести прежний образ жизни. Профессор долго сокрушался и тяжело переживал своё педагогическое фиаско. Однако Медийный его утешил:       — Сколько a wolf ни корми, он looks into the forest…

***

      Состав «Медных труб» пополнился новым участником — тем самым пианистом-сицилийцем Джордано Медино, который играл тему из «Крёстного отца» и Морриконе. Сдружившись с музыкантами на профессиональной почве, он единственный из «Сенатовцев» избежал рабской участи. Все остальные некогда почётные члены ОПГ теперь переквалифицировались в грузчиков и, чертыхаясь, волокли на сцену тяжеленный рояль.       — Быстрее, быстрее! — грубыми пинками торопил их Медный, не в силах простить гибель лучшего друга. — Вы чё как мухи сонные, еле ноги волочите?! И аккуратно несите! Не дай бог, хоть одну царапину увижу…       — Вот сам и неси, раз такой умный!!! — вскипел Михаил, не в силах простить гибель крёстного отца. — Итальянца нашего к себе перетянул, отца моего убил, ещё и возникает!       — Щас я тебе!..       — Солистных дел мастер, прошу вас, don’t be angry! — остановил Славика Оскар Медийный. — Как правильно сказал профессор: нам ни к чему эта никчёмная barbaric war.       — Нет, я так больше не могу… — страдальчески вздохнул Медный, и его голос дрогнул. — Без Димона не то. Всё не то… «Царский фазан» вообще не фазан…       Обуздав позыв плача, солист твёрдо заявил:       — Всё, решено. Это наш последний концерт. Больше мы петь не будем. Медийный, ты же со связями там, туда-сюда… Раздобудешь номер бабули Трубного? Зинаидой Павловной зовут, она из деревни под Златоустом.       Благодаря полезным знакомствам, Оскар в два счёта нашёл нужный номер телефона и дал трубку солисту.       — Алло, Зинаида Павловна, здравствуйте! Это Медный, друг вашего внука… соболезную. Не могу на эту тему говорить. Я дико извиняюсь, что без предисловий, а… можно у вас немного пожить? Не могу, хочу уехать, сменить обстановку… Правда??? — обрадовался Медный и на радостях едва не расцеловал телефон. — Черканите адрес, я через пару дней к вам приеду! Благодарствую!!!       На концерте «Медные трубы» исполнили все свои хиты, в том числе и «Царского фазана». Не было ни правдоподобной актёрской игры, ни зажигательного драйва: все тосковали по Трубному. И тогда Слава Медный объявил минуту молчания, а затем исполнил песню группы «Ария» — «Беспечный ангел».       Если коротко, то плакали все. И зрители, и сами музыканты, и профессор, и все члены бывшей ОПГ.

***

      Медный слово сдержал: через пару дней он прилетел в Златоуст, а оттуда полтора часа добирался в стареньком рейсовом автобусе ЛАЗ-695. Он ехал в деревню к бабушке Трубного, и даже в этой автобусной тряске сквозь тоску находил какую-то житейскую романтику. За широкими окнами уходили в прошлое целые пятиэтажные кварталы, а вскоре блочные постройки сменила унылая нечёсаная пастораль. Изредка проносились воткнутые в землю на равном расстоянии высоковольтные мачты — промышленные копии Эйфелевой башни. Трава не зеленела буйным цветом и не желтела осенней мудростью, а стелилась по земле спутанными серыми колтунами, словно их припорошили табачной махрой.       Когда водитель объявил стоянку на двадцать минут, Слава вместе со всеми вышел на заброшенный полустанок. Внезапно зарядил дождь. Бывший солист встал под железный навес с облупившимися краями, чиркнул зажигалкой и выпустил горклую сизую струю, глядя в лиловое сумеречное небо.       — Эх, ядрён батон, нахрен блин… — с печальным восхищением в голосе произнёс Медный, слушая, как барабанят сырые капли по крыше навеса. — Какая красота!       По ту сторону лохматого серого поля виднелись двухэтажные бараки. В этих крохотных домишках потихоньку зажигались огни, будто бы светлячки просились на ночлег к местным жильцам. Лёгкий ветерок принёс с соседних полей вечерние ароматы трав и свежескошенного сена. Так бы и простоял Медный ещё, любуясь дивными окрестностями, но водитель уже докурил, залез в своё кресло и коротко посигналил клаксоном, приглашая всех пассажиров обратно. Славик вздохнул и, затушив окурок о железный край урны, неспешно побрёл в салон автобуса.       — Как насчёт музыки? — бодро поинтересовался водила: загорелый седовласый мужичок в клетчатой рубахе и шортах. Приземистый и широкогрудый, он был похож на квадратную тумбочку. Судя по внешнему виду, закоренелый старожил, довольный сельской жизнью.       — Давай!!! — самым первым одобрительно воскликнул Медный с заднего ряда.       — Тогда пожалуйста… слушайте и наслаждайтесь!       Сквозь динамик магнитолы заиграла гармонь, а вслед за ней запел Николай Расторгуев своим усталым тенором.       — А за ре-екой гаснут а-агни… тишина, не видать, не слыхать… Тают а-агни, как светля-ячки… благода-ать…       Слава ощутил в горле болезненный ком, и у него спёрло дыхание. Приток колючих мурашек усеял его загрубелые татуированные руки, и парень задумчиво почесал свой ирокез на голове.       — А река течёт… по дну катает камушки-и… да напе-ечёт нам бабушка оладушки-и… — пел солист группы «ЛЮБЭ», пробудив у Медного спящие доселе эмоции. — С присказска-ами… чудными и русскими… будут а-ани с костяникой очень вкусными-и-и… А река течё-ё-ёт…       Медный взглянул в окно, задержал взгляд на ускользающих домиках и незаметно для всех смахнул с глаза редкую слезу. Под лиричную трогательную песню в одном из окошек ему привиделся Трубный.

***

      Зинаида Павловна жила в зимнем деревянном доме с баней и русской печкой. Она приняла Славика будто родного, найдя в нём отдушину после гибели внука. Вместе они ходили в лес по грибы и ягоды. Бабушка пекла пироги, полола грядки и вела хозяйство: благодаря ей, огород всегда цвёл и давал богатые урожаи. Медный набирал воду в колодце, косил траву, колол дрова, затем топил баню и печь. А когда починил прохудившуюся крышу, он про себя и вовсе возликовал от того, что совершил такое сложное и полезное дело. Молодой человек был счастлив и вполне наслаждался новой жизнью: сельский быт заметно подретушировал горе.       Но однажды Слава не выдержал и нажрался в хлам, приговорив с местными мужиками три бутылки самогона без закуски. Это был день рождения Трубного, и музыкант хотел помянуть усопшего друга. Ему исполнился бы двадцать один год. Домой рокер возвращался затемно, времени было около двух часов ночи. Избушка Зинаиды Павловны находилась на девятой линии посёлка, а Медный блуждал где-то между второй и третьей. Спьяну ему почудилось, что из кустов на него смотрят два зелёных глаза. Он аж вздрогнул и подскочил на месте, как мячик.       — Ну, блин, ни хрена себе, ё-моё! — Славик усмехнулся собственной панике и прибавил: — Привидится же такое…       И побрёл домой, к бабушке Трубного, которая накормит его горячими пирожками с капустой и картошкой, даст холодного кваску да уложит спать на русской печке, так тепло греющей туловище, измождённое от тягостных испытаний и превратностей судьбы…       Замечтавшись, Медный не сразу почуял, как в его шею впился чересчур назойливый комар. Сколько Слава его ни хлопал, он никуда не исчезал, вгрызаясь острым жалом в пострадавшую плоть. Казалось, комар был наполнен каким-то ядом, и теперь пустил его из хоботка прямо в шею бывшему солисту. Тот остановился, чтобы сорвать с себя футболку и прихлопнуть насекомое, однако увиденное вмиг его отрезвило и повергло в дикий ужас. Эти глаза в кустах ему не померещились…       — Ты… к-какого чёрта?!       На пути Медного стала рыжеволосая гримёрша с хищными огоньками в зелёных, чуть раскосых глазах. Она жутко улыбалась в свете дачных фонарей и, раскинув руки в сторону, гостеприимно ждала своего похотливого самца.       — Никогда не говори «никогда», — вкрадчиво промурлыкала девушка и сама обняла возлюбленного. Его тело словно захватили коварные плющи, и он уже не мог вырваться из смертоносных тисков…       — Теперь ты от меня никуда не сбежишь… — прошипела рыжая на каком-то змеином диалекте, похожем на парселтанг. — Никогда и никуда.       — Ты же… сама только что сказала… — прохрипел из последних сил Медный, — не говори «никогда»…       — В любом правиле… есть исключения… — прибавила зловещим шёпотом гримерша и с ещё большим наслаждением впилась острыми зубами в шею рок-музыканта.