Часть 2

***

      Александра, не сводя глаз со своего окровавленного подола платья, сидела неподвижно, наверное, уже больше двух часов. Ровно столько, сколько длилась эта чертова операция. Когда-то она уже сидела у этих дверей, кажется, даже на этой же лавочке. Тогда Александра тоже была в его крови. Потому что Борис и в тот раз буквально закрыл её собой, решив отдать жизнь, но не позволить никому забрать её. И сегодня снова Борис полез. Снова, не раздумывая ни секунды, бросился под пули, чтобы уберечь женщину, которую так сильно любил.       В этом длинном, светлом до жути коридоре несколько лет назад Александра, будучи в добавок ко всему беременной, плакала и никак не могла понять, почему он так поступил. Зачем закрыл собой? Тогда казалось, что Борис сделал это импульсивно, после их ссоры, из чувства долга. Вариантов у неё было много. И все они со временем рассыпались — по мере того, сколько они жили вместе. А сегодня, когда Борис в очередной раз закрыл её собой, скорее, даже на автомате, а не как последствие осознанного действия, Александра только убедилась: всё, что она думала раньше, — ерунда. Борис выбирал её подсознательно, ни на секунду не задумываясь о том, чтобы поступить иначе.       «Правда любит…». —Саш, —рядом с ней на лавочку опустился Абашев и, проследив за её отстраненным взглядом в никуда, протянул стаканчик с кофе: сладким-сладким, —держи. —Спасибо. —Кушнир, взяв в руки горячий стакан, слабо кивнула и шмыгнула носом, —Саныч, скажи мне, он совсем дурак, да? Такая травма была, и снова он под пули полез…       Александра себя не простила. За тот огромный вертикальный шрам на его спине — не простила. Она увидела эту полосу, напоминающую о трагедии, не сразу: Борис сначала не давал. Боялся. И, наверное, понимал, что для него это просто шрам, не первый и наверняка не последний, а для Александры он бы стал началом конца, деже если бы выжила… Потому что тогда уже был Мишка. —Борис не дурак, —наконец прервав тишину, отозвался капитан, —просто он тебя любит.       Абашев сказал это негромко, как констатацию факта, который не требует доказательств, понимая, что ей и без того сейчас достаточно. И, может быть, именно поэтому эти слова ударили больнее всего. Александра сжала стаканчик так сильно, что горячий картон едва не обжёг ладони, но она этого даже не заметила. —Я так злилась на него всё это время. —Александра, почувствовав, как по щеке покатилась слеза, зажмурилась, —Даже сегодня. Думала, убью его в машине.       Кушнир горько усмехнулась. Как иронично. Она только подумала об этом, а на небесах уже кто-то решил, что именно так и должно сегодня случиться. И Александра, кто бы что ей ни говорил сейчас, считала — «Я виновата. Не надо было этого говорить…». —Саш, ты себя-то не вини. —будто услышав её мысли, Абашев наконец посмотрел на неё, и в этом выражении лица узнал то, которое видел ту ночь, —Борис твой в любом случае так бы сделал, что бы ты там ему ни сказала.       Сан Саныч ненадолго замолчал, давая ей совсем немного времени, чтобы обдумать услышанное. Сейчас Александра явно была не в состоянии мыслить здраво. —Не стал бы же он смотреть, как у него на глазах собственную жену застреливают.       Это стало последней каплей перед тем, как Александра окончательно сдалась. «Жену…» — это прозвучало так уверенно, что у неё и самой сомнений не осталось, что она ей до сих пор является. Несмотря на штамп в паспорте. Несмотря на их правовой статус. Несмотря на её сегодняшние слова, так неосторожно брошенные. Уперевшись локтями в колени, она положила лицо на ладони и впервые за последние часы по-настоящему расплакалась.       Так они сидели достаточно долго. Александра просто плакала, не поднимая головы. А Сан Сыныч был рядом, положив руку ей на плечо, будто придерживая.       А потом вышел врач и, подойдя к Александре — к заплаканной женщине в испачканном кровью платье —, спокойно спросил: —Вы жена? —и на этот раз Александра кивнула. Да, она жена.

***

      Александра вернулась домой поздно. Намного позже, чем обещала, когда уходила утром. Стрелки на часах уже давно перевалили за полночь, но ей всё казалось, что они остановились. Ещё тогда, когда в этом проклятом отеле, будь он неладен, раздался выстрел. Когда Борис вдруг появился перед ней стеной вместо того, чтобы просто оттолкнуть. В тот момент он знал: оттолкнуть — не значит спасти. Поэтому майор выбрал словить пулю. Чтоб наверняка.       Отпустив привезшего ее домой Валентина, который всю дорогу из больницы никак не решался с ней заговорить и только в конце спросил «Александра Ивановна, Вам нужна какая-нибудь помощь?», достала из сумки телефон, давно разряженный. Чёрт. Её сто процентов искали: сначала начальство, наконец утихшее после того, как Жирков с Бирюковым вернулись в отдел и всё объяснили, и решившее дать ей время хотя бы до утра; потом мама, когда Александра не появилась дома даже после десяти. Мама…       Медленно закрыв за собой входную дверь в квартиру, Александра прислонилась рукой к замку и, не поворачиваясь, некоторое время просто стояла, пока из глубины квартиры не раздался знакомый голос. —Санька, ты в своем уме? Ты время видела? —Маргарита Яковлевна, включив свет в прихожей, подошла к дочери и разозлено скрестила руки у груди, —Почему ты и никто из твоих трубки не брал? Я уже не знала, что мне делать!       Александра, стерев остатки растекшейся от слез туши, выпрямилась и сбросила туфли, застежка которых до сих пор была расстегнута. Как странно, она этого даже не заметила, когда почти бежала вместе с врачами к скорой, держа его, лежащего на каталке уже без сознания, за руку. —Мамочка, пожалуйста, —наконец развернувшись к матери, сказала Кушнир, —давай не сейчас. —Господи, Саша! —обведя дочь внимательным взглядом и явно прийдя в ужас от того, что сейчас было перед её глазами, Маргарита Яковлевна шагнула ближе, —Что случилось? Чья это кровь?       Взяв в руки и приподняв край её платья, Маргарита Яковлевна провела по темному, уже засохшему пятну пяльцами. Пигмент въелся слишком сильно, и явно эта вещь уже не подлежала носке. И, наверное, это было даже к лучшему. Вряд ли бы Александра смогла надеть его когда-то ещё раз. —Бори. —прикусив нижнюю губу, ответила Кушнир и, немного подождав, будто собираясь с мыслями, добавила, —Он в коме. Опять.       Из спальни, скорее всего, услышав, как бабушка попыталась отчитать маму, но тут же остановилась, поняв, что случилось что-то страшное, выглянул сонный Мишка, прижимая к себе игрушку, подаренную ему Борисом. С плюшевым медведем он засыпал и просыпался, завтракал, гулял и всё остальное, потому что это напоминало о папе… —Мишенька, —заметив кудрявую голову в темном проеме, Александра опустилась на корточки и протянула руки к сыну.       Но мальчик, испугавшись, скорее, не мамы, а её внешнего вида, буквально кричащего об опасности, спрятался за бабушку и, схватив её за ногу, заплакал. Александра замерла, так и не опустив рук. Сердце болезненно сжалось. —Миш, —тихо позвала Александра ещё раз, стараясь, чтобы голос не дрогнул, —это я. Мама.       Но Миша лишь сильнее вжался в ногу Маргариты Яковлевны и всхлипнул, уткнувшись лицом в её халат. Плюшевый медведь, зажатый под мышкой, торчал в сторону, и от этого вида Александре вдруг стало совсем невыносимо. —Саньк, иди в душ. —подняв внука на руки и, чуть качнув, надеясь успокоить, Маргарита Яковлевна кивнула в сторону ванной, —Я уложу Мишку.

__________

      В ванной первым делом Александра сняла с себя это чертово платье, которое ещё утром было её любимым, и выкинула испачканную ткань в мусорное ведро. Отстирывать его она точно не собиралась, да и с кожи смывать кровь Бориса ей казалось чем-то страшным, будто этим движением можно было окончательно убить его.       Из детской комнаты донёсся приглушённый голос Маргариты Яковлевны, успокаивающей Мишку. Чёрт, это должна была делать не бабушка. А мама с папой…       Александра медленно выпрямилась, подошла к зеркалу и посмотрела на себя уже иначе. Не как на полковника. Не как на женщину, которую кто-то когда-то оставил. А как на человека, у которого сегодня больше не осталось сил. Почему всё опять повторяется? Почему Борис снова умирает, а с ней все в порядке? Почему он лежит в коме, а Александра стоит в ванной, опираясь на раковину, и плачет?

__________

      Сжав в руках вторую подушку, которая уже столько месяцев оставалась холодной по ночам, Александра уткнулась в неё носом и попыталась втянуть его запах, хотя от наволочек давно шел кондиционер для белья. Это заставило ещё больше расплакаться.       В спальню тихо вошла Маргарита Яковлевна, прикрыла за собой дверь, чтобы Мишка снова не проснулся и, обойдя кровать, присела рядом с дочерью. Александра даже не пошевелилась, будто весь мир, выходящий за рамки её затуманенного сознания и воспоминаний сегодняшних и тогдашних, просто не существовал. Но, наверное, так оно и было на самом деле. Её сейчас мало волновало, что происходит за пределами реанимации. —Сашка, —Маргарита Яковлевна положила руку на бок дочери и погладила, успокаивающе, —чего у вас там произошло? —Я ошиблась, мам. Понадеялась, что в отеле никто не станет стрелять. —Александра села, отбросив подушку, —Это из-за меня Боря там.       Над морем уже светало. Появлялась яркая, розовая полоса, буквально кричащая о том, что уже наступило завтра. И в этом завтра Борис все ещё жив. Так может, действительно всё будет хорошо?       Маргарита Яковлевна глубоко вздохнула. Так, как вздыхают люди, которые прожили достаточно, чтобы понимать: сейчас не время ни для упрёков, ни для разборов. Она смотрела на дочь слишком долго и внимательно. —Саша, —тихо сказала она, —если бы ты знала, сколько раз за эти годы я слышала от тебя это «из-за меня»… —А разве это не правда? —хрипло спросила Александра, —Мам, я всё просчитала. Всё. И людей, и место, и время. Только то, что Боря в очередной раз выберет меня, а не себя, я не учла. —Он взрослый мужчина, Саш. Офицер. Муж твой. Пускай бывший, но любить-то он тебя не перестал. —Маргарита Яковлевна выдержала паузу, —Пойми, Саньк, у него даже мысли не могло возникнуть, чтобы поступить иначе.       Абашев сегодня, у дверей операционной, сказала тоже самое. Наверное, потому что это всё-таки было правдой. —Я тоже не перестала, мам.

Я у тебя давно в плену, мишень для Купидона стрел.

Я за тебя хоть на войну, я за тебя под артобстрел.