you're drunk

Ты едва помнила, как добралась до порога. Ноги заплетались, в висках стучало, а мир плавно раскачивался из стороны в сторону. Положив лоб на прохладную деревянную дверь, ты с трудом нащупала замок, но ключ упрямо не хотел попадать в замочную скважину. Вдруг опора исчезла. Дверь отворилась беззвучно, и ты начала падать в яркий прямоугольник света, но падение тут же прервалось. Сильные, уверенные руки подхватили тебя, прижали к чему-то твердому и теплому. — Ну и вид, — его голос прозвучал прямо над ухом, низкий, с легкой, знакомой хрипотцой, окрашенный смесью насмешливого веселья и едва уловимой тревоги. Сатору стоял в луче света, заливавшего прихожую. На нем были только мягкие, потертые на коленях спортивные штаны, а его обычно идеально уложенные белые волосы были взъерошены после сна. Он щурился от яркого света, и в этих прищуренных глазах читалось столько усталой нежности, что у тебя перехватило дыхание. От него пахло сном, чистотой свежего душа и чем-то неуловимо родным — его собственным, уникальным запахом, который означал «дом». — Я совс-сем немножко... — попыталась ты выговорить, но язык заплетался, отказываясь слушаться. — Ага, «немного», — он легко, почти без усилий, подхватил тебя на руки. Ты бессильно обвила его шею, уткнувшись носом в впадину у его ключицы. Он нес тебя, как драгоценную ношу, а ты в такт его шагам водила пальцами по коротким, мягким волосам на его затылке. В ванной он усадил тебя на закрытую крышку унитаза, и его большие руки принялись с невероятной аккуратностью стаскивать с тебя туфли. Его пальцы, способные влиять на реальность, теперь щекотали пятку, когда снимали каблук, и он, заметив твой сдавленный смешок, намеренно повторил движение, уже с игривой ухмылкой. — Не мешай работать, — проворчал он беззлобно, пока ты отбивалась босой ногой. Потом он намочил под струей воды небольшое полотенце, отжал и провел им по твоему лицу. Прохлада была блаженством. Он вытер твои щеки, лоб, шею, запястья — методично, с какой-то почти ритуальной заботой. Дойдя до твоих рук, он на секунду задержался, переплетя свои пальцы с твоими. Каждое прикосновение смывало с тебя остатки шумного вечера, оставляя лишь приятную, пьяную истому. Ты потянулась к нему, и он наклонился, позволив тебе обнять его за шею и прижаться горящим лицом к прохладе его ключицы. — Он такой дурак... — выдохнула ты, и из памяти всплыл один из вечерних рассказов подруг. Сатору слушал твой бессвязный, сбивчивый лепет, не перебивая. Пока ты смазывала детали и путалась в именах, он успел вручить тебе стакан прохладной воды с какой-то таблеткой, и, пока ты пила, придерживал дно стакана, чтобы он не дрожал в твоих руках. Потом он нашел твою самую мягкую, поношенную пижаму и, помогая тебя переодеться, защекотал бок, когда ты неуклюже пыталась попасть в рукав, от чего ты чуть не опрокинулась на него всем весом, оглушительно смеясь. Когда слова наконец иссякли, и ты почувствовала, как тяжелая волна сна накатывает на тебя, он снова подхватил тебя на руки и отнес в постель. По дороге ты прошептала: «Прости, что разбудила...». Он лишь прижал тебя крепче и прошептал в ответ в твои волосы: «Дурочка. Я всегда буду тебя ждать». Вес одеяла, которое он натянул до твоего подбородка, был невероятно уютным. Он присел на край кровати, и его вес заставил матрас прогнуться. В полумраке комнаты его белые волосы и бледная кожа казались призрачным свечением. — Развлеклась? — спросил он тихо, и его пальцы нашли твою прядь, чтобы нежно отвести ее с закрытых век. Потом эти же пальцы принялись водить по твоей брови, затем по контуру носа и губ — легкий, убаюкивающий танец. Ты лишь бессловесно кивнула, утопая в подушках. Его присутствие было якорем, единственной твердой точкой в медленно вращающейся вселенной. — А ты... скучал один? — прошептала ты, уже почти отходя, голос был хриплым от усталости и выпитого. Он наклонился ниже, и его губы, теплые и мягкие, коснулись твоего лба в почти неслышном поцелуе. Потом он поцеловал кончик твоего носа, а затем, заставив твое сердце пропустить удар, — каждую из твоих бровей. — Ужасно, — признался он, и сквозь привычную шутливую ноту в его голосе пробивалась струйка настоящей, неподдельной грусти. — Пришлось спасать мир в одиночку. Утомительно. Ты хмыкнула, чувствуя, как последние остатки сознания тают, как сахар в горячем чае. Его рука легла на твое плечо через одеяло — тяжелая, надежная, самая настоящая вещь в этом плывущем мире. Ты накрыла ее своей и переплела пальцы, чувствуя, как последнее напряжение покидает твое тело. Последнее, что ты запомнила перед тем, как погрузиться в глубокий, бездонный сон — это его тихий, грудной смех, его шепот и пальцы, все так же нежно сжимающие твою руку.