Часть 1

Телефон затрясся, разрывая тишину вибрацией и дребезжащим звоном. Из-под одеяла вынырнула рука, поползла по простыне и, нащупав гладкий корпус, заставила его умолкнуть одним тычком пальца. Парень через силу разлепил веки. Под ними красовались темные, почти синяки, мешки. «Надо было ложиться раньше», прокрутил он в голове, злясь на себя. Сбросил плед и вздрогнул от холода, пробравшего до костей. Он ненавидел зиму за этот колючий, пронизывающий холод, но одновременно любил ее ночные метаморфозы, когда город за окном замирал, укутанный в темноту и искрящийся под редкими фонарями. Клим двигался медленно, как лунатик, едва не врезавшись мизинцем ноги в угол тумбочки. Еле сдержал смачное ругательство. Ненависть к новому дню подкатила к горлу кислым комом. Чтобы прогнать остатки сна, он плеснул в лицо ледяной водой из-под крана и снова съежился от шока. Стоя и дрожа, он уже мечтал вернуться под одеяло. Нанося пасту на щетку, он раздраженно крякнул. Полоска выскользнула и упала комком в раковину, добавив белого пятна к слою пыли и прошлогодним брызгам. Вид этого напомнил о генеральной уборке. Клим мысленно поставил галочку: сегодня, после всего, придется взяться за тряпку. Иначе его скромная студия окончательно превратится в свинарник. Закончив с утренними ритуалами, он подошел к шкафу. Взгляд упал на груду грязной одежды на нижней полке, еще один немой укор. Клим раздраженно вздохнул. Вещей было мало, но в нестиранном виде они словно множились, создавая иллюзию трех гардеробов. Он натянул белую футболку с небрежной английской надписью, от которой самому стало неловко. Рыжеватый парень горько усмехнулся. Он откинул со лба прядь длинных волос, которые лезли в глаза, заслоняя пол-обзора. Прическа давно стала неудобной, и мысль о стрижке возникала все чаще, но тут же тонула в тревогах о внешности. Его темно-зеленые, глубокие, как лесная чаща, глаза потеряли детскую радость еще в отрочестве. Чаще они опухали от слез, чем сияли. Сейчас в них не было ни надежды, ни света. Лишь глубокая, привычная усталость и беспокойный бег зрачков, выискивавших недостатки в себе и в каждом встречном. Голова же вечно гудела от бесконечного потока мыслей и бесплотных фантазий. Забросив в студенческий рюкзак ноутбук с приоткрытой тумбочки, недописанные конспекты и пару тетрадей с чистыми страницами, он двинулся на кухню. Кухня встретила его тем же хаосом, что ванная и шкаф. В холодильнике скучали нарезной батон и досыхающий кусок сливочного масла. Испещренный желтыми прожилками, он все еще был съедобен. Завтрак вышел скудным, но сытным: батон с маслом, запитый крепким чаем. Поставив тарелку в раковину к немой пирамиде грязной посуды, Клим махнул рукой, дав себе зарок убраться после пар. Жизнь в Англии не баловала его красками. Да и глупо было ждать иного, учитывая, что судьба и до переезда знатно его потрепала. В этот день он был особенно рассеян. Это едва не стоило ему жизни. На переходе прошипевшая машина чудом затормозила в сантиметре от его ноги. Из окна обрушился шквал ругани и оскорблений. На пару Клим еле успел. Добежав в предсмертной одышке, с колющим холодом в горле, он занял место на втором ряду. Последний был благополучно оккупирован стайкой девушек, оживленно что-то обсуждавших и докрашивавших и без того идеальные стрелки. Рядом сидели и другие отстойники, пришедшие лишь для галочки. Лекция тянулась мучительно долго. Сосед что-то шептал, обдавая лицо Климa теплыми брызгами слюны и исчерпывая последние крупицы терпения. Преподаватель бормотал себе под нос монотонно и тихо, словно напевая колыбельную. Клим боролся с тяжелеющими веками. Не помня себя, он провалился в короткий, бредовый сон, из которого его выдернул резкий оклик преподавателя. Конец учебного дня мог бы стать глотком свободы, но его мечты холодно разбились о вечернюю смену официантом. Единственным утешением был коллега Джейкоб. С ним можно было перекинуться парой слов, да и кормили здесь сносно. Обратной стороной медали были капризные и придирчивые клиенты. Даже после двух лет в Англии Клим порой спотыкался об их проглоченные окончания и скороговорку, от которой закипал мозг. Сегодня, к его удивлению и облегчению, в кафе было мало посетителей. И, слава богу, без тех самых индивидуумов. Джейкоб, тоже официант, был младше на два года. Он только поступил в университет и строил планы на будущее с той легкостью, что даруется крепкой семьей и уверенностью в завтрашнем дне. Клим завидовал ему тихой, белой завистью. Имя коллеги было наследием материнского фанатизма по «Сумеркам». Клим знал о саге лишь по обрывкам из тик-тока, и это вызывало легкую улыбку. Едва смена подошла к концу, Клим стремительно собрался и побежал домой, к своему настоящему убежищу, миру игр и фильмов. Сначала, однако, пришлось взяться за конспекты, чтобы совесть была чиста. Полтора часа борьбы с замысловатыми формулами, и лишь часть была готова. Остальное он отложил на другие пары. Смахнув тетради со стола, он уже тянулся к ноутбуку, чтобы запустить отложенный фильм, но внезапно вспомнил про уборку. Усталый вздох вырвался сам собой. Сон валил с ног, хотелось забыться в кино, но домашний хаос давил на плечи. Махнув рукой в который уже раз, он дал себе слово разобраться с этим в следующий раз. Нажав кнопку,он погрузился в другую реальность. Просмотр фильма принёс ему кратковременную радость и облегчение. Но вслед за финальными титрами вернулись привычные обида и грусть, вечные спутники суровой реальности. Клим лёг в постель и попытался уснуть. Он крепко жмурился, пытаясь думать о чём угодно, лишь бы не о главном. Но самые настойчивые мысли пробивали оборону. Они снова и снова закручивали его в воронку воспоминаний о фильме, о тех невероятных поворотах, что выпадали героям. Он втайне мечтал о чём-то подобном, но тут же глушил эту надежду горькой усмешкой. С ним такого не случится. Не может. Каждый день приносил одну и ту же рутину, и хорошо, если обойдётся без срывов. Иногда ему отчаянно хотелось исчезнуть, сбежать от всех этих трудностей. Или хоть раз, хоть на миг, почувствовать себя значимым, совершить что-то важное. Но всё это так и оставалось в мире бесплотных фантазий. Единственным утешением оставалась смутная мысль, что когда-нибудь наступит и его время. Тогда он наконец справится со своим состоянием, найдёт человека для глубокой, настоящей связи и, самое трудное, одолеет себя. Чтобы стать тем, кем всегда хотел быть — сильным. Но внезапно на эти тёплые надежды резко вбивалась в голову мысль, разбивая их в дребезги. Сильным и что? Чтобы снова биться головой об этот гнилой мир, где всё продаётся и покупается, где главное — не быть, а казаться? Где люди от жестокости словно кайф ловят. Вот как те двое в кафе на прошлой неделе, что с холодными, весёлыми глазами требовали, чтобы Джейкоб «вернулся в свою резервацию», а потом, смеясь, советовали Климу «почистить свой русский акцент, а то пахнет дешевой водкой». И где искренность выжигают на корню цинизмом и равнодушием. Такое равнодушие, с которым его мать, вечно занятая созерцанием собственного отражения в чужих глазах, годами не замечала, что её сына в школе травили. В детстве его предавали те, кого он считал друзьями, в юности пренебрегали те, кому он открывался. Теперь само желание заводить связи отдавалось внутри ледяной пустотой. Было проще не надеяться. Отец, пока был жив, своей тихой добротой хоть как-то убеждал его, что он чего-то стоит. Но этого оказалось мало. Слишком мало против всего остального. Оставалась ли в нём хоть капля той надежды, что теплится в героях фильмов, или её уже давно растоптали, превратив в труху? Вопрос повис в темноте комнаты, не требуя ответа. Его не было. Была только усталая пустота, наполнявшаяся до краёв ночной тишиной.