Часть 5

Вунд сидел напротив агента Фуллер, разделенные массивным столом из темного дерева. Оба попивали кофе — густой, черный, обжигающий. В комнате царило напряженное молчание, нарушаемое лишь тихим, почти призрачным звоном фарфора, когда ложки касались краев чашек. Воздух был тяжелым, насыщенным ожиданием и скрытым смыслом их встречи. Наконец Виктория Фуллер, отставив чашку с характерной резкостью, нарушила тишину. «Объект D-437. Сбежал из камеры содержания уровня три», — начала она отчетливо, по-деловому, но затем голос ее опустился до ядовитого шепота, сквозь стиснутые зубы прошипело: «Чертова, непростительная халатность персонала. Головы полетят, Вунд. Обязательно полетят». «Местоположение?» — спросил Вунд. Его голос был плоским, лишенным каких-либо оттенков — ни паники, ни беспокойства, ни даже легкого раздражения. Лишь привычная, выверенная до автоматизма рабочая сосредоточенность. Для него это была не катастрофа, а просто очередная миссия, сложный пазл, требующий холодного расчета и быстрых, точных действий. «“Брейк-на-стрит”. Но, увы, уже бывшее местоположение. Птичка улетела. Хотя от себя на прощание подарок оставил», — произнесла она с тяжелым, гнетущим сарказмом и придвинула к Вунду стопку фотографий, отпечатанных на глянцевой бумаге. Снимки говорили красноречивее любого отчета: разбитые вдребезги витрины, из которых торчали осколки, словно зубы чудовища; перевернутые столики и стулья, разбросанные в хаотичном танце; темные, неоднозначные пятна на светлом полу, которые хотелось принять за разлитый кофе, но форма и брызги говорили об обратном. «В данное время там наши ребята, полный карантин. Так что место под контролем. Свидетелей нет, информацию локализовали. Пресса получит историю о внезапном ремонте и утечке газа». «Но объект все еще на свободе», — констатировал Вунд, его взгляд скользнул по фотографиям, анализируя масштаб разрушений, словно пытаясь вычислить по ним состояние и маршрут беглеца. Он слегка нахмурился — единственная внешняя реакция. «Этим уже занимаются. МГЛ-Б-5 прибыл в предполагаемый сектор укрытия. Окрестности очищены», — ответила Фуллер, делая долгий глоток кофе, будто пытаясь с его горечью прогнать вкус провала. «Думаю, нужно будет прочесать более тихие места, где людей меньше. Трущобы, заброшенные стройки, канализационные коллекторы. Наш питомец, как известно, не выносит шума. Ищет тишину и темноту». --- «МГЛ-Б-5, доложите обстановку», — сказал Вунд, не отрываясь от массива мониторов, на центральном из которых в режиме реального времени транслировалась картинка с камеры, закрепленной на шлеме капитана группы. Изображение было стабильным, но резким, выхватывая из полумрака заброшенной промзоны облупленные кирпичные стены и груды мусора. «МГЛ-Б-5, “Лоцман”. На месте. Объект в норе, похоже, самодельное укрытие, вход завален строительным хламом. Подходим, отключаем связь, дальше на жестах. Ждите статус», — доложил голос, хриплый от напряжения и фильтров противогаза. После короткого шипения связь оборвалась, оставив в наушниках Вунда мертвую тишину. На экране продолжилось немое кино. Объект D-437, лишенный зрения от природы, обладал невероятно острым, почти сверхъестественным слухом, потому радиомолчание было не просто тактикой, а строгой необходимостью. Кроме того, существо могло имитировать целый спектр звуков — от детского плача, давящего на жалость, до гипнотизирующего шепота. Поэтому бойцы носили шумоподавляющие наушники, из которых лился непрерывный, монотонный белый шум, заглушавший внешний мир. Теперь они общались лишь скупой, отточенной на тренировках азбукой жестов, осторожно, как тени, приближаясь к черному, зияющему провалу в земле у основания полуразрушенной стены. Один из них, двигаясь с кошачьей грацией, подкатил к самому краю норы компактный сферический девайс размером с грейпфрут. Группа замерла, рассредоточившись по периметру. Получив от каждого короткие, резкие кивки под шлемами, капитан, «Лоцман», сжал в ладони дистанционную кнопку. На экране Вунда картинка на мгновение смазалась от резкого движения. Раздался не переданный звуком, но угадываемый по реакции бойцов пронзительный, высокочастотный писк, невыносимый даже через фильтры наушников. Мгновение — и из норы выпорхнула смазанная, угловатая тень, больше похожая на сгусток тьмы, чем на физическое тело. В тот же миг шар на земле раскрылся, подобно стальному цветку, накрыв существо сеткой, по которой заплясали синие молнии под высоким напряжением. Короткое, но абсолютное замыкание нервной системы, паралич на две-три драгоценные секунды. Этого хватило. Из специальных винтовок почти беззвучно выпорхнули дротики с транквилизатором ксилазиновой группы. Они вонзились в темную массу. Существо, издав последний шипящий, свистящий выдох, больше похожий на спускаемый из проколотой шины воздух, обмякло и затихло. «МГЛ-Б-5, “Лоцман”. Связь восстановлена. Цель обезврежена и стабилизирована. Готовы к транспортировке в капсуле», — в наушниках Вунда снова зазвучал голос, теперь уже с едва уловимой нотой облегчения. Услышав это, Фуллер, наблюдающая за операцией со второго терминала, тяжело, с присвистом выдохнула, наконец снимая то каменное напряжение, что копилось в ее плечах все это время. Она откинулась на спинку кресла. Вунд же просто кивнул, его пальцы быстро заскользили по клавиатуре, внося пометку в файл объекта. Он никак не отреагировал эмоционально. Он давно привык к подобным миссиям, а его внутреннее состояние — холодный, рациональный механизм — и вовсе не располагало к бурным реакциям. Работа была сделана. Одна проблема решена, но ее решение, как часто бывает, породило новую. --- «Виктория, оказывается, на той самой Брейк-на-стрит у нас остался еще один, менее очевидный “подарок”», — заявил Вунд спустя час, нарочито повторив саркастическую интонацию своей напарницы. Он изучал данные на экране, его глаза бегали по строкам текста. «Ни секунды не сомневалась в твоем нюхе, — она сразу поняла, о чем речь, и в ее голосе не было и тени иронии. Она полностью доверяла его интуиции, этой странной смеси паранойи и логики. — Вынюхиваешь следы, как ищейка». Вунд не впервые выслеживал ревертов и аномалии по таким неуловимым, почти призрачным следам. По оброненной фразе, по странной статистике, по нестыковкам в биографии. Как с тем самым объектом D-437, которого только что обезвредили. «Августин Клим Владимирович», — вслух, размеренно зачитала Фуллер, изучая всплывшее досье на планшете. Она подняла бровь. «Ого, в Россию полетим? Давно не были». «Недалеко и не туда. Он вообще уроженец Гродно, Беларусь. Почитала бы лучше дальше — он бывший, до недавнего времени, сотрудник той самой кофейни “У тихой пристани”, потому и проживает в этом районе. Адрес я уже пробил — съемная квартира на Кленовой, дом 14. Живет один». «Какая, в сущности, разница, откуда он уроженец? Теперь он не гражданин, не человек, а наша цель. Единица учета», — сказала она безразлично и холодно, стирая всю человеческую биографию одной фразой. «На какой стадии реверсии?» «Пока на первой, латентной. Но биосканы с места инцидента показывают активный рост аномальных белков в его лимфе. Скоро должен перейти на вторую, манифестную. Нужно поторопиться. Иначе полномасштабная перестройка мозга и тела превратит его в очередного дикого реверта, который будет только бежать, прятаться и инстинктивно защищаться. Нам не нужен лишний шум, Виктория. И лишние жертвы». --- Сознание возвращалось к Климу медленно, болезненно, будто пробиваясь сквозь толстый слой ваты и ледяной воды. Голова гудела, словно внутри работал отбойный молоток, выбивающий ритм на самой кости черепа. Он с трудом разлепил веки, слипшиеся от чего-то липкого — мир плыл перед глазами, распадаясь на размытые, лишенные смысла цветовые пятна. Где-то вдали, словно из-под толщи земли, доносились приглушенные, искаженные голоса, бормотание, перемежаемое короткими, четкими командами. «Что… что за херня?..» — вырвалось у него хриплым, чужим шепотом. Горло было сухим и саднило. Постепенно, с неохотой, туман в голове начал рассеиваться, уступая место более конкретным, оттого более пугающим ощущениям. Он понял, что лежит на чем-то жестком и холодном — не кровати, а скорее на койке, медицинской или тюремной. Его руки, ноги и даже грудная клетка были прочно пристегнуты к ложу широкими нейлоновыми ремнями с массивными пряжками. Волна липкого, детского замешательства мгновенно сменилась ледяной, острой волной адреналина, ударившей в виски. Его схватили. Связали. Рядом, игнорируя его пробуждение, как неодушевленный предмет, суетились несколько фигур в стерильных, без складок белых халатах и белых же медицинских масках, скрывающих нижнюю часть лиц. «Эй! Вы! Кто вы такие? Что я здесь делаю? Где я?!» — его голос, набрав силу, сорвался на крик, эхом отразившийся от голых стен. Он дернулся изо всех сил, пытаясь вырваться, мышцы натянулись в тугой жгут, но ремни даже не дрогнули, лишь впились глубже в кожу. «Эй, вы слышите?! Отвяжите меня, черт вас побери! Отвяжите!» Внезапно, с легким, шипящим звуком сжатого воздуха, открылась дверь, которую он раньше не замечал — она была заподлицо со стеной. В палату вошел мужчина. И его лицо… оно было до боли знакомым, врезавшимся в память одним-единственным, но кристально четким кадром. Вспышка воспоминания: полумрак его собственной квартиры, всего некоторое время назад,до этого происшествия...эта же высокая, прямая фигура в темном костюме у порога; поднятая рука с компактным, не похожим на обычный пистолет оружием; ослепительная вспышка и тихий хлопок… попытка выстрела, от которой он, движимый животным ужасом, инстинктивно увернулся… потом отчаянный побег через окно на кухне,холодный вечерний воздух, хлеставший по лицу… потом — странная, накатывающая волнами слабость, будто тело перестало его слушаться, ноги подкосились… и наконец, провал в черноту. Его поймали. Как зверя. «Кто вы? Что я здесь делаю? Вы что, будете меня пытать? Ставить опыты? Кто вы, чертова подпольная секта? Сатанисты?» — клинком резал спертый, пахнущий антисептиком воздух его голос, в котором смешались паника, злость и животный, первобытный страх перед неизвестным. Вошедший мужчина остановился у изголовья койки, его лицо было бесстрастной маской. Он слегка склонил голову. «Здравствуйте, мистер Августин. Прошу вас, успокойтесь. Нет причин для паники», — его голос был ровным, почти клиническим, лишенным всякой эмпатии, будто он зачитывал инструкцию. «Я агент Вунд. Мы не подпольная организация и, уверяю вас, не секта». «Я-то вас узнаю! — перебил его Клим, и в его глазах вспыхнула ненависть от собственного бессилия. — Как же забыть тех, кто вламывается в дом и стреляет дротиками? Так еще и с транквилизатором! Вежливые ребята!» Уголок рта мужчины, известного как Вунд, едва дрогнул, на миг обозначив что-то вроде ухмылки, лишенной всякой теплоты. «Да, с этим не поспоришь. Позвольте продолжить. Мы не подпольная организация. Мы — УКАФ. Управление по Контролю за Аберрантными Формациями». «Можно как-то попроще? У меня по английскому не “продвинутый”, — язвительно, сквозь стиснутые зубы бросил Клим. Агент говорил слишком быстро, слишком четко, с казенными, наглухо заштампованными оборотами, от которых звенело в ушах. «Проще говоря, мы — специальная, закрытая структура под прямым эгидой ООН. Мы боремся с аномальными явлениями, артефактами и ревертами. Обеспечиваем информационную и физическую безопасность населения планеты от угроз, о которых оно не должно знать». «Ладно. А я-то тут при чем? Я не аномалия. Я человек! И что за реверты, я первый раз слышу!» «Это вы, мистер Августин. Вы и есть предмет нашего интереса». «О-очень понятно. Может, без пауз и загадочности? Объясните человеческим языком!» «Вы больше не человек. Вы — реверт. Пока неясно, к какому именно виду. Вам предстоит остаться здесь, в нашем учреждении, но не волнуйтесь, мы обеспечим вам содержание, питание, медицинское наблюдение. От вас требуется только сотрудничество. Полное и безоговорочное». «В каком смысле “не человек”? Это что, больная шутка? Я на это не подписывался! — Клим снова забился в бесполезных, исступленных попытках высвободиться, ремни врезались в запястья, но он почти не чувствовал боли, затмеваемой ужасом. — Выпустите меня! Я не согласен! Я требую адвоката! Позвоните в посольство!» «Прошу, успокойтесь. Разве вы сами, в последнее время, не замечали за собой странностей? Перепадов настроения, необъяснимых физиологических изменений, необычных… позывов? А после этого вы все еще утверждаете, что вы стопроцентный человек?» — агент сделал короткую, выверенную паузу, давая каждому слову, как ядовитому дротику, проникнуть в самое сознание. «Мы не причиним вам вреда, если вы не заставите. Мы работаем для безопасности человечества. А вы, к сожалению, теперь часть угрозы. То, что с вами случилось, — прямое следствие контакта с объектом D-437. Его пси-биологическое влияние осталось в вас, как семя. Говоря проще, вы мутируете. Мы можем помочь вам пройти через это с минимальными последствиями для вашего… остаточного сознания. Но для этого нужно ваше сотрудничество. Оно ускорит нашу работу и, возможно, спасет вам разум. Обдумайте. До завтра». Агент развернулся с военной четкостью и вышел, дверь снова зашипела и мягко захлопнулась, оставив Клима в гробовой, давящей тишине палаты под безжалостным, холодным светом ламп дневного света. Шок и ярость постепенно сменились леденящим душу вакуумом, ощущением полной, абсолютной потерянности. Он хотел снова кричать, протестовать, но слова застряли в горле комом. В голове творился хаос, в котором обрывки воспоминаний последних недель — немотивированные вспышки ярости на пустяки, обострившиеся до болезненности обоняние и слух, ночные кошмары с нечеловеческими пейзажами, непонятная тяга к сырому мясу и темноте — начинали с жуткой, неумолимой логикой складываться в единую, ужасающую мозаику. Сказанное агентом било не в бровь, а в глаз. И от этого становилось еще страшнее. Позже, после неизвестного количества времени, его перевезли в другую комнату. Она резко контрастировала с белой стерильностью медблока. Комната была выдержана в бежевых, мягких, успокаивающих тонах. Стены, обтянутые плотной, упругой тканью, мебель — только прикрепленный к полу стол и такое же привинченное кресло — все было обито чем-то мягким, поролоновым, податливым. Даже подобие кровати в углу напоминало скорее массивный, низкий мягкий мат. На окнах не было решеток — их не было вовсе, лишь имитация мягкого дневного света из панелей на потолке. Воздух пах не антисептиком, а стерильной, почти озонной чистотой и… тишиной. Глухой, звукопоглощающей тишиной. Это было похоже на камеру в дорогом частном психиатрическом стационаре, предназначенную для буйных, но ценных пациентов. И этот факт, как ни парадоксально, был единственным, что хоть как-то укладывалось в его прежней, человеческой голове и за что можно было ухватиться, как за соломинку. Хоть какая-то знакомая, пусть и пугающая до дрожи, категория реальности. Палата для сумасшедших. Но за ее пределами, за этой мягкой тканью на стенах, ждало нечто совершенно иное, иного масштаба и порядка вещей, от одной мысли о котором холодела кровь и сжималось сердце. Управление по Контролю за Аберрантными Формациями. Реверт. Он больше не человек. Эти слова висели в тихом воздухе комнаты, тяжелее любых цепей.