Часть 4

Клим протирал уже опустевшие столики тряпкой, собравшей все пятна от кофе и крошки от десертов. Грязная посуда громоздилась на подносе — чашки с коричневым осадком, липкие от сиропа блюдца, смятые салфетки. Рутина. В параллельном зале, за стойкой, с таким же подносом копошился Джейкоб. Вообще, называть это уютное, но просторное помещение с высокими потолками и панорамными окнами просто «кофейней» было сложно. Скорее, семейным кафе «Мир Корейки», где подавали не только кофе, но и сытные завтраки, домашние пироги и даже ланчи. Родители Джейкоба, мистер и миссис Джонсон, трудились на кухне, откуда доносились аппетитные запахи и звон посуды. Персонала пока было маловато: кроме них с Джейкобом, еще один официант-студент да две девушки-помощницы на кухне. Джейкоб с грохотом поставил поднос на мойку, громко охнул и выпрямил спину, хрустя позвонками. «Кажется, я сейчас развалюсь на запчасти прямо тут, на полу, — простонал он, растирая поясницу. — Клим, как ты можешь еще стоять? Ты же вообще не отдыхал!» Клим лишь пожал плечами, продолжая без суеты расставлять начищенные стаканы на полку. Он не чувствовал усталости. Вообще. Монотонный труд не изматывал, а скорее слегка раздражал — слишком мало, слишком просто. Тело, привыкшее к постоянным нагрузкам, просило чего-то большего, какого-то настоящего сопротивления, которое бы свело мышцы и заставило пот течь ручьями. Эта размеренная жизнь была словно теплая ванна, в которой ему становилось душно. «Мальчики, идите кушать! Небось, проголодались?» — из-за двери кухни послышался мягкий, мелодичный голос миссис Джонсон. Она появилась в дверном проеме, вытирая руки о фартук с вышитыми вишенками. Несмотря на возраст, она выглядела удивительно молодо и полной энергии. Ее главным украшением была длинная, толстая каштановая коса, доходившая до талии, и глубокие, теплые темно-карие глаза. Джейкоб был ее миниатюрной копией в плане цвета волос и глаз, но черты лица унаследовал более угловатые, отцовские. Мистер Джонсон, блондин с вечной улыбкой, был полной противоположностью своей тихой супруги — шумный, оптимистичный, заряжавший всех вокруг энергией. Смотря на них, Клим часто ловил себя на странном, колючем чувстве в груди. Они любили друг друга с подросткового возраста, и даже их редкие ссоры больше походили на театральные сценки, после которых мистер Джонсон всегда приходил мириться первым с букетом полевых цветов. Их гармония, их безусловная любовь к сыну, на которого они никогда не повышали голос, была для Клима чем-то чуждым и слегка болезненным. Он отмахивался от этого чувства, как от назойливой мухи, погружаясь в работу. За общим столом в подсобке уже сидели новенькие — застенчивый и тихий Стивен и болтливая Алиса с сестрицей близнецом Алекс. Миссис Джонсон разливала по кружкам ароматный травяной чай, настоятельно подвигая к каждому тарелку со свежеиспеченным вишневым пирогом. Это был ее фирменный шедевр — с идеальным балансом кислинки и сладости, невероятно пушистым тестом, которое таяло во рту. Здесь, в «Мире Корейки», платили неплохо, даже лучше, чем в его предыдущей кофейне на Бейкер-стрит. Этой зарплаты Климу хватало на съемную комнату и даже на кое-какие сбережения. Но сейчас его мысли были далеко. ——— «Клим, с тобой все в порядке?» — внезапно спросила миссис Джонсон, когда он уже надевал куртку, собираясь уходить. Он вздрогнул, будто пойманный на чем-то. «Да… а с чего такой вопрос?» — ответил он, встречая ее обеспокоенный, изучающий взгляд. «Ты выглядишь… бледным. Не заболел, случаем? — Она сделала шаг ближе, ее карие глаза скользили по его лицу, волосам. — И с волосами что-то… непорядок. Они какие-то тусклые, и… слишком жесткие на вид.» Клим в недоумении посмотрел на тыльную сторону своей ладони, затем задрал рукав. Кожа была бледной, почти фарфоровой, без обычного здорового розоватого подтона. Но разве не всегда такой была? «Не переживайте, — он заставил себя улыбнуться. — У меня всегда такая кожа. Солнца не хватает, наверное. Спасибо за заботу.» Попрощавшись, он вышел на прохладный вечерний воздух. Но спокойствие не вернулось. Слова миссис Джонсон застряли в сознании, как заноза. Всю дорогу домой он шагал быстро, почти бежал, пытаясь заглушить внутренний диалог. Но он был слишком громким. «Мне казалось, у тебя глаза были другого цвета. Более темные, глубокие. Сейчас они будто… светлее стали?» «Ого, волосы решил перекрасить? Раньше же в рыжинку играл, а сейчас… темно-песочный какой-то, да и структура странная.» Раньше он отмахивался от таких комментариев, списывая на игры света или собственную невнимательность. Теперь же они звучали в голове зловещим хором. Дома, захлопнув дверь, он первым делом подошел к зеркалу в прихожей. Долгим, пристальным взглядом он изучал свое отражение, пытаясь найти то, что видели другие. Он поворачивал голову, щупал кожу на скулах, даже оскалился, рассматривая зубы. Да, кожа. Она не просто бледная. Она приобрела холодный, слегка сероватый или оливковый подтон, будто под верхним слоем эпидермиса проступала тень. Он нашел на телефоне старое фото — первокурсник, веселый, с ярко-рыжими на солнце волосами и румяными щеками. Сравнивал. Волосы на фото выглядели живыми, легкими. Сейчас они были тяжелыми, плотными, как проволока, мытье превращалось в борьбу. Цвет… он действительно потускнел, будто выгорел изнутри. Глаза… Зрачки казались чуть меньше, а радужка — более яркой, почти светящейся изнутри, но оттенок вроде бы тот же, зеленый. Он прислонился спиной к стене, пригладил взъерошенные волосы и карандашом сделал отметку над головой. Потом достал старую мерку, сделанную месяц назад. Разница была. Два, а то и три сантиметра. Он резко отступил от стены, сердце начало биться чаще. Беспокойство, смутное и тревожное, наконец прорвалось через стену равнодушия. Он задрал футболку, вглядываясь в свое отражение в зеркале. Торс был плоским, без грамма лишнего жира, но… слишком твердым. Мускулатура проступала не красивым рельефом, а скорее как плотные, слившиеся пласты под кожей, едва различимые. Он резко опустил футболку, как будто прикрывая что-то постыдное. «Просто много тренировался, — попытался убедить себя. — Последние пару месяцев энергии хоть отбавляй, вот и результат такой. Все логично.» Чтобы отвлечься, он пошел на кухню, развернул купленную по дороге говядину и отправил ее в морозилку. И снова — сухость во рту, жажда, навязчивая и неутолимая. Он раздраженно вздохнул. Это уже начинало бесить. Казалось, за день он мог выпить ведро воды, и все равно хотелось больше. Сам факт не пугал — организм, мол, требует. Пугало то, с какой легкостью он этот факт принимал, как нечто само собой разумеющееся. Эти мысли начали уплывать, стоило ему поднести к губам пятилитровую бутылку с водой. Он пил большими, жадными глотками, почти не останавливаясь. В промежутках между ними сознание снова погружалось в туман. Его преследовало стойкое ощущение провала, черной дыры в памяти. Будто между вчера и сегодня пролегли не часы, а годы, и какие-то ключевые куски жизни были вырезаны аккуратно, без швов. Последний глоток. Он поставил пустую бутылку с глухим стуком. И в этот миг в голове что-то запульсировало — тупой, быстрый удар, похожий на сигнал тревоги. Инстинктивно, еще не отдавая себе отчета, он резко развернулся к входной двери. Все тело мгновенно натянулось, как струна. Слух обострился до болезненной четкости: он слышал скрип лифта на другом этаже, мерный тиканье соседских часов через две стены, шуршание мыши под полом. Но все это отсеялось, когда он уловил шаги. В коридоре. Целенаправленные, тяжелые, не в ритме соседей-стариков. Двое. Они шли прямо к его двери. В голове пронеслась лавина вопросов («Кто? Зачем? Откуда они знают?»), но их мгновенно затопила холодная, ясная концентрация. Все ресурсы тела переключились на одну задачу: бдительность. Раздался стук. Не вежливый, а твердый, отрывистый. Грудь сжалась ледяным комом. Это не к добру. Мысли метались, проскакивали варианты: пожарная лестница, окно в соседней квартире, оценка углов обзора из подъезда… и, остро, как вспышка, — мысль о нейтрализации угрозы. Быстро, тихо, эффективно. Он моргнул, пытаясь отогнать этот странный, чуждый импульс. С чего это он? Что вообще происходит? Стуки стали громче, настойчивее, почти ударными. «Мистер Августин!» — женский голос, холодный и ровный, как стальной лист, прорезал дверь. «Прошу, откройте. Мы знаем, что вы там. Мы из полиции, нам нужны ваши показания.» Клим замер в растерянности. Разум разрывался: с одной стороны — обычные люди, пусть и настойчивые, должны открыть, сотрудничать; с другой — это предательское, животное чутье, кричавшее об опасности, о ловушке. Тело уже приняло решение за разум. Внезапно его уши снова дернулись, уловив новые звуки — тихие, сдержанные голоса и скрип гравия под окнами кухни. Окружили. Сделав глубокий, успокаивающий вдох и медленный выдох (тело выполнило это автоматически, как отработанный прием), он подошел к двери и открыл ее. На пороге стояли те, кого он уже обозначили как «чужих». Женщина — молодая, с собранными в тугой пучок огненно-рыжими волосами и пронзительными стальными глазами, которые сканировали его с безжалостной скоростью. Рядом — мужчина, выглядевший на десять лет старше своего возраста, с лицом, изможденным до предела, но с таким же острым, неспящим взглядом. В его глазах горел холодный, почти мертвый огонь. «Здравствуйте. Чем могу помочь?» — голос Клима прозвучал ровно, даже с попыткой дружелюбия, хотя все внутри кричало. «Клим Августин, — начала женщина, ее взгляд продолжал снимать с него мерки, фиксируя каждую деталь: цвет кожи, структуру волос, посадку глаз. — Простите за беспокойство в такой час. Я агент Фуллер, это мой напарник, агент Вунд. У нас к вам есть вопросы как к бывшему сотруднику кофейни «На Бейкер-стрит». Просим проследовать с нами для дачи показаний.» «Я… понимаю, — сказал Клим, медленно. — Но разве нельзя взять показания здесь? Или я имею право отказаться от поездки сейчас?» «Имеете, — кивнула Фуллер, но ее глаза сузились. — Тогда мы составим протокол на месте. Это займет время.» «Простите, но я плохо себя чувствую. Может, перенесем на завтра? В участке?» — он уже отступал на шаг внутрь, рука тянулась к двери. Непонимание боролось в нем с паникой. Зачем ты врешь? Ты же ничего не сделал! — кричал один голос. Они лгут. Они не полиция. Они пришли за тобой, — настаивал другой,который звучал более настойчиво и уверяюще. «Мы понимаем, что вам нездоровится», — внезапно заговорил мужчина, Вунд. Его голос был тихим, но в нем слышалось неумолимое давление. — «Но ваши показания могут быть жизненно важны. Речь может идти о безопасности других людей. Проявите сознательность.» Агент Фуллер сделала едва заметный кивок кому-то за спиной, в темноту лестничной клетки. «Прошу прощения. Завтра. Договоримся на завтра», — Клим начал закрывать дверь. Действие женщины было молниеносным. Она не просто подставила ногу — она всей силой рванула дверь на себя, распахнув ее, и шагнула внутрь, оттесняя Клима вглубь прихожей. «Эй! Вы что делаете?! Это частная собственность!» — крикнул он, но его крик заглох, когда он инстинктивно, почти не глядя, рванулся в сторону. Из-за спины Фуллер, с порога, мужчина выстрелил. В воздухе просвистел маленький дротик и с глухим стуком вонзился в стену там, где полсекунды назад была голова Клима. Адреналин ударил в кровь, но не паникой, а холодной, ясной решимостью. Побег. Он рванулся на кухню, к открытому окну, за которым маячила пожарная лестница. Еще один выстрел. Дротик пролетел в сантиметрах от виска, задев волосы. Не останавливаясь, Клим перемахнул через подоконник и прыгнул вниз, не на лестницу, а прямо в темноту двора, с шестого этажа. Падение заняло мгновение. Он сгруппировался, приземлился на полусогнутые ноги, приняв основной удар на мощные мышцы бедер и икр, и тут же перекатился на плечо, гася инерцию. Встал на ноги. Ни боли, ни головокружения. Ступни в тонких носках не ощутили ни удара, ни острых камней под ногами — кожа на подошвах будто огрубела до состояния резины. Он взглянул наверх. В окне его квартиры мелькнули два силуэта и исчезли. Он побежал. Не как человек, спасающийся бегством, а как машина, выпущенная на трассу. Скорость, с которой он несся по асфальту, поразила его самого. За спиной раздался рев мотора — из-за угла вырулил черный фургон без опознавательных знаков, только какая-то стилизованная эмблема, похожая на глобус, окруженный кольцом из ветвей деревьев с листьями. Клим свернул в первый же темный переулок, заваленный стройматериалами у полуразобранного гаража. Спрятался за штабелем пеноблоков, замерев, слившись с тенью. Фургон проехал мимо, его фары выхватывали мусор и граффити на стенах. Выждав несколько долгих минут, Клим осторожно выбрался из укрытия. Отдышался. В голове гудело от вопросов, но главный, самый страшный, был о нем самом. О своем теле, которое не болело, не уставало, слушалось не разума, а какого-то древнего рефлекса. Его взгляд упал на валявшийся рядом кирпич. Почти машинально он поднял его, сжал в ладони, проверяя вес. Кирпич был легким, как пенопласт. И тогда, без всякого усилия, просто от рефлекторного спазма мышц предплечья, кирпич в его руке схлопнулся. Не раскрошился, а именно сжался, лопнул по швам, превратившись в горстку пыли и мелких осколков. Клим отпрянул, уставившись на свою руку. Из тени, из-за угла соседнего дома, что-то катнулось к его ногам — маленький металлический шар. Он едва успел сообразить, что это, как мир взорвался белым. Не пламенем, а ослепительной, всепоглощающей вспышкой, которая выжгла сетчатку и на мгновение превратила все в молочно-белый туман. Одновременно накрыла волна звука — не грохот, а высокочастотный вой, оглушающий, пронизывающий череп насквозь, выводящий из строя вестибулярный аппарат. Клим, оглохший и ослепший, с ревом попытался встать, нащупать опору, чтобы бежать. Но в этом хаусе ощущений он уже ничего не мог. Острое, жгучее жало вонзилось ему в шею, чуть ниже уха. Не боль, а скорее мгновенное отключение. Энергия, только что кипевшая в мышцах, иссякла разом, как будто выдернули штепсель. Ноги подкосились, тело тяжело рухнуло на гравий, уже не чувствуя его колючести. Последнее, что он успел осознать перед тем, как чернота поглотила его полностью, — это приближающиеся шаги и чей-то сдавленный голос: «Контроль. Объект обездвижен. Переходим к транспортировке.»