Четыре

      Рон весь день краснел и суетился вокруг неё. Сложно было придумать нечто более нелепое, чем то, как она косвенно пригласила его на рождественский вечер Слизнорта — да ещё в тот момент, когда он пребывал в откровенно скверном расположении духа. Но он неожиданно сменил гнев на милость и начал относиться к ней с почти трогательной внимательностью, отчего Гермиона весь день улыбалась, словно сумасшедшая.       Гарри же чередовал тяжёлые вздохи, закатывания глаз и выражение лица, будто мечтал оказаться где угодно, только не рядом с ними обоими.       Она всё ещё улыбалась, когда направилась в библиотеку — встретиться с Падмой.       Гермиона была до невозможности счастлива. Ну и что, что Рон иногда бывает ослом? Какая разница, что было в последние дни.       Плевать, что понедельник — синь тоской,       Что вторник сер, и среду забери.       И в четверг ты не владеешь мной…       Пятница — любовь! Гори, гори!       Падма не проявила ни малейшего восторга от того, что ей предстоит работать рядом с распевающимся пересмешником. Одна выразительно поднятая бровь ясно означала: я не спрашиваю, но, пожалуйста, заткнись.       Работали они, однако, слаженно. Было по-настоящему воодушевляюще заниматься исследованиями с кем-то, кто способен мыслить в том же темпе. Они как отлаженный механизм передавали друг другу книги, записи и идеи.       Прошло несколько часов, когда Падма ахнула:       — Гермиона! Уже почти час ночи!       — Что? О, Мерлин… Как мадам Пинс нас не выгнала?       — Понятия не имею, — с улыбкой ответила Падма, собирая вещи.       Выскользнув в коридор, Гермиона прошептала:       — Ты уверена, что справишься? Ну, с Филчем?       — Не беспокойся, — лениво протянула Падма, самодовольно усмехнувшись. — Вы, гриффиндорцы, не единственные, кто умеет нарушать правила.       Они попрощались коротким кивком.       На пятом этаже Гермиона заметила полоску света, пробивавшуюся из-под двери музыкальной комнаты, и силуэт девушки, сидящей на полу. Любопытство взяло верх, и она подошла ближе.       — Луна? — шепнула Гермиона, присев рядом.       Луна была в пушистом халате ярко-сиреневого цвета, поверх голубой пижамы, расшитой рисунками существ, напоминавших нечто среднее между крокодилом и вомбатом.       — Тсс, — сказала она своим задумчивым голосом. — Послушай.       Лавгуд протянула ей конец удлинителя ушей, Гермиона приложила его к уху — и её окатило чарующее звучание фортепиано.       Это был Бах. Прелюдия.       Дыхание перехватило. Мелодия текла чисто, безупречно. С закрытыми глазами Гермиона позволила музыке окутать себя, словно светящимся ореолом. Одно короткое мгновение — и сердце наполнилось тяжёлым, щемящим чувством.       — Кто это? — прошептала она.       — Кто-то, кто не обрадуется, если увидит тебя здесь.       Обе вздрогнули от голоса за спиной.       Теодор Нотт. Воплощение непрошеного нервного тика.       — О, Мерлин… Почему ты повсюду? — простонала Гермиона.       — Moi?! — изобразил он возмущение. — Прошу прощения! Я просто пришёл проверить своего темпераментного друга. Он склонен к поэтичным ночным порывам: знаешь, стоит на башне, вздыхает, любуясь луной, или, как сейчас, уныло бренчит на пианино… — он кивнул в сторону комнаты. — И кого я нахожу, прячущейся у двери? Тебя, Гермиона. Тебя! Почему ты повсюду? — Он мило улыбнулся и продолжил болтать: — Думаю, ты наложила на меня отслеживающее заклинание. Не осуждаю, дорогая. Но, уверяю, не нужно прибегать к таким мерам — я с радостью встречусь с тобой где угодно, когда угодно. Кстати…       — Сухая полынь, настоянная на уксусе, — перебила его Луна.       Тео моргнул:       — Прости?       — Сухая полынь. Настоять на уксусе ночь, потом процедить и закапать в уши.       — И зачем мне это, позволь спросить? — он бросил растерянный взгляд на Гермиону.       — У тебя, очевидно, ужасная заражение Болтогузнями. Это такие мозговые паразиты, они вызывают непреодолимую, совершенно неосмысленную болтливость. Должно быть, для тебя это тяжёлое испытание. Гермиона закрыла рот ладонью, чтобы не расхохотаться. Тео выглядел потрясенным.       — Прости… что у меня?       — Ну да. Они иногда еще и влияют на базовое понимание речи. Бедняжка.       С этими словами Луна поднялась и неспешно растворилась в полумраке коридора. Выражение лица Тео не помогало Гермионе подавить смех.       — Так они… не настоящие? Эти твои Болтогузни?       — Не знаю, — хмыкнула Гермиона. — Но Луна весьма точно описала твои симптомы.       — Ха. Очень остроумно.       Он скривился, но тут же улыбнулся — и Гермиона неожиданно ответила почти смущённой улыбкой.       Потом до неё дошло то, о чем он говорил ранее.       — Постой. «твой друг»… Это что, Малфой там играет?       Гермиона была изумлена, когда Тео сияющее кивнул.       — Угадала. Удивлена?       — Я. ну… да… — запнулась Гермиона. — Он играет потрясающе.       — В нём должны быть хоть какие-то достоинства, — лениво заметил Тео.       — Разумеется, — пробормотала она, быстро моргая.       — Эй, Гермиона.       Она вздрогнула — он стоял слишком близко. Смотрел мягко, чуть насмешливо.       — Да?       — Думаю, тебе лучше уйти, пока он не вышел.       — Да, верно. Отличная мысль.       Она почувствовала, как заливается краской, вспоминая ту самую — ужасную — фразу про красивое нижнее бельё, что вырвалась у неё в прошлый раз.       — Доброй ночи, Гермиона.       — Ага… Доброй.

***

      На следующее утро она проснулась, снова содрогаясь от воспоминаний.       За завтраком Гермиона нарочно села спиной к столу Слизерина. За столом Гриффиндора квиддичная команда, в которую теперь входил и Дин, столпилась вокруг Гарри. Она предчувствовала, что с новой расстановкой сил в команде неминуемо возникнет напряжение.       Вскоре команда отправилась на тренировку, а Гермиона, оставшись одна, побрела по арочному дворику, размышляя о том, чтобы воспользоваться солнечным днём и провести несколько тихих часов за чтением у озера. Мысли мелькали в голове, как обрывки кадров в плохо смонтированном фильме. Она смутно осознавала, что впереди идёт группа пуффендуйцев — Эрни, Сьюзан, Меган, Роджер и ещё кто-то.       Эрни, как обычно, вещал с важным видом:       — …а британские магглы были образцом цивилизованности! Большинство магглов — дикари, знаете ли; и доблестные сыны старой доброй Британии сочли своим долгом просвещать и облагораживать язычников. Они завоевали почти весь мир и создали Британскую империю — величайшую, что когда-либо знала история магглов.       Гермиона фыркнула. Все четверо мгновенно обернулись.       — И где ты это слышал? — спросила она.       — На уроке маггловедения. Удивительная вещь, история магглов, не менее захватывающая, чем наша собственная.       — Эрни, — резко сказала она, — всё, что ты сейчас произнёс, — чепуха. Груда шовинизма и пропаганды. Британская империя была чудовищна: она разоряла свои колонии, калечила их экономически и социально…       — В наших книгах сказано совсем другое, — нахмурилась Сьюзан.       — И, кроме того, — добавила Гермиона, повышая голос, — другие царства и империи вовсе не были варварскими! Они изобиловали культурой и знаниями, просто не совпадали с британской догмой постхристианства — и за это были безжалостно порабощены!       Эрни замялся:       — Но ведь британцы были… благородными людьми…       Все они благородные люди, — мрачно подумала Гермиона.

***

      Устроившись на мягкой траве у озера, Гермиона достала любимый, затёртый том «Истории Хогвартса». Между страницами лежал сложенный вчетверо, немного помятый лист пергамента.       На нём аккуратным почерком было выведено:

      «ВСЕОБЪЕМЛЮЩИЙ СПИСОК ДЕЛ, СОСТАВЛЕННЫЙ ГЕРМИОНОЙ ГРЕЙНДЖЕР В ИНТЕРЕСАХ УЛУЧШЕНИЯ ВОЛШЕБНОГО МИРА»

      Она улыбнулась, глядя на строки, написанные когда-то слишком амбициозной, рьяной одиннадцатилетней девочкой:       1. Познакомить магическое сообщество с маггловской музыкой.       2. Найти способ успешно объединить маггловские технологии с магией (первоочередная задача — электричество).       3. Способствовать внедрению маггловской медицинской практики в магическое целительство.       4. Уничтожить ужасное и глубоко укоренившееся социальное зло идеи чистокровности, введя строгое законодательство, запрещающее ЛЮБЫЕ и ВСЕ формы дискриминации       5. Организовать лагеря по борьбе с предрассудками, чтобы искоренить века предубеждений.       6. Убедить магическое сообщество, что общественные нормы эпохи Регентства безнадёжно устарели.       7. Подготовить свод прав для всех «непонятых» магических существ.       8. Учредить союз домовых эльфов и ознакомить магическое сообщество с концепцией трудовых прав.       9. Ввести законы против клеветы. Свобода прессы — превыше всего, какой бы мерзкой ни была публикация.       10. Добиться полной независимости образовательных учреждений от бюрократического влияния.       Да, кто-то сказал бы, что это нелепо и чересчур амбициозно.       Гермиона взяла гелевую ручку и приписала:       11. ТЩАТЕЛЬНО пересмотреть и обновить программу магловедения во всех школах магии.       Так-то лучше.       Убрав пергамент и книгу, она сняла мантию, ослабила галстук и растянулась на траве.       Небо было нежно-голубым, с лениво плывущими белыми облаками. Тёплый воздух время от времени рассекали прохладные порывы ветра. В верхней части поля зрения раскидывалась крона дерева — переплетение изумрудных и золотых вспышек, колышущихся от ветра.       Гермиона закрыла глаза, прислушалась. В шелесте листвы было что-то завораживающее — мистическое и умиротворяющее, словно шаман с бубном, погружённый в транс. Она вытянула руки за голову, выгнула спину, вдавливая ступни в землю, пока не ощутила приятное, тянущее тепло вдоль позвоночника.       Спустя несколько секунд она расслабилась, издав довольный вздох. Взгляд её блуждал по облакам — они напоминали величественные города, парящие в небе, с куполами и шпилями, тяжёлые и плотные… хотя на деле были лишь сгустками пара — воздухом, полным шума и ярости, значащим ничто.

***

      С тех пор, как она достигла школьного возраста, Гермионе приходилось мириться с насмешками сверстников. Она закалилась — щепотка гордости, равнодушия и хладнокровия позволяли ей не сломаться под тяжестью их пренебрежения. Но всё это самообладание летело к черту, стоило вмешаться Рону. Поэтому, когда он неожиданно обрушился на неё с колкостями, она гордо удалилась в спальню, не обернувшись.       В спальне Парвати расчёсывала свои гладкие волосы, а Лаванда живописно развалилась на подоконнике, листая какой-то безмозглый журнал. Гермиона упала на кровать и прижала ладони к глазам, горевшим от усталости и обиды.       — Вот это интересно, — заговорила Лаванда, — По словам Греты Филлис, эксперта по любви, полезно составить список качеств, которые ты ищешь в мужчине, чтобы проще было определить, с кем тебе стоит быть.       — Само собой, — отозвалась Парвати. — Я свой список давно составила. А ты, Гермиона?       Та приподнялась на локтях и посмотрела на этих двух праздных дурочек.       — Не знаю. В этом есть смысл только если предполагается, что вокруг полно мужчин, мечтающих быть с тобой.       — О, Гермиона, — язвительно протянула Лаванда, — Уверена, некоторым парням ты нравишься.       Парвати прыснула от смеха.       — Ну, расскажи, — сказала она, отсмеявшись, — какой он, твой идеальный мужчина?       — Кто сказал, что я его ищу? У меня и без того полно забот.       — Что за глупости, — фыркнула Лаванда. — Не говори, как старая дева. Лично я хочу, чтобы у него было чувство юмора. Это же так важно — смеяться вместе! Ну и красивым, разумеется, — («разумеется», — с презрением вставила Гермиона, а Парвати восторженно поддакнула), — и высоким. Я люблю высоких. Может быть… с рыжими волосами…       Лаванда взглянула на Гермиону с вызовом. У той вскипела кровь. она сжала руки в кулаки и прикусила язык.       — Отличный список, Лав, — восторженно выдохнула Парвати. — А мне пусть достанется высокий, смуглый и красивый. И обязательно, чтобы ценил утонченное искусство прорицаний…       Гермиона невольно подумала, как это существо может быть родственницей такой умной и рассудительной Падмы. Лица у них почти одинаковые, но аура — совершенно разная.       — Теперь твоя очередь, Гермиона. Ну же, повесели нас.       Гермиона тяжело вздохнула и снова легла. Когда заговорила, голос её был тихим. Она внезапно почувствовала себя настолько уставшей, что готова была заглянуть внутрь себя и обнажить что-то истинное и уязвимое перед этими ужасными, пустоголовыми девицами, которые постоянно над ней потешались.       — Полагаю, самое важное — это интеллектуальная совместимость. Я бы хотела, чтобы он был таким же целеустремлённым и компетентным, как я, чтобы мои мысли находили отклик и оспаривались. Я бы хотела, чтобы он был безжалостен в погоне за знаниями, но сострадателен перед лицом невзгод. Я бы хотела, чтобы он был амбициозным и неутомимым, но при этом мог бы всё бросить ради минуты умиротворения… чтобы потом… чтобы… воспрянуть и вновь всё разрушить. Я бы хотела, чтобы он не давал мне поблажек, но поражал бы добротой. Чтобы отвечал на мои выпады, но вдруг сказал что-то смешное — и смыл весь яд. Да… смеяться действительно важно. Он бы смеялся. Мы бы смеялись. У него были бы дьявольски остроумные мысли, которые он шептал бы мне на ухо, словно это наш с ним секрет.       — Святой Годрик! — прыснула Лаванда. — Ты уж высказалась на славу.       — Ох, Гермиона, — добавила Парвати, всё ещё смеясь, — боюсь, ты так и останешься одна.       — Честно, — продолжила Лаванда, — это даже не список, я не поняла, что это было. Тебе придётся создать себе мужчину самой!       Они весело принялись читать следующую статью.       Гермиона задвинула полог кровати и свернулась клубком на подушке. Она и не ждала просветления от этих пустоголовых девиц, но почему-то ей стало легче.       Что бы ещё ни означала её нелепая словесная рвота, было ясно одно: человек, которого она описала, — не Рон.       И всё же… всё же.       Это должен был быть Рон.