Семь

      Когда Тео бросил на неё настороженный взгляд поверх своего учебника по древним рунам в шестнадцатый раз, Гермиона не выдержала.       — Да, Рон сейчас встречается с Лавандой Браун. Я в порядке. Так что перестань смотреть на меня так, будто я сейчас взорвусь.       — Извини. Ты точно в порядке?       — Тео, — низко пророкотала она.       — Ну не мог же я не спросить! — воскликнул он.       — Ладно. Мне было нехорошо. Но теперь я в порядке.       — Понял.       — Я натравила на него стайку убийственных канареек.       Его ухмылка стала самодовольной, как у кота, проглотившего канарейку.       — Превосходно. Эй, Гермиона?       — Что?       — Я не понимаю ни одной руны на этой странице.       — Покажи, — сказала она, с излишним драматизмом изображая раздражение.       Так и застал их Гарри спустя какое-то время — в истерике от причудливого перевода Тео доктрин друидов пятого века, которые он каким-то впечатляющим образом превратил в автобиографический рассказ о поисках плюмпиком смысла жизни.       Гарри громко прочистил горло:       — Обед, Гермиона.       Через пару секунд тяжелого молчания Тео уже собирал книги.       — Было весело, — сказал он с привычным весельем. — Увидимся позже.       И, очевидно ради Гарри, легко коснулся губами её макушки.       Гарри дождался, пока Тео исчезнет из виду, и сел на освободившийся стул.       — Ну, вот это сюрприз.       — Эм.       — Гениально! Надо было догадаться, что ты что-нибудь такое выдумаешь. Могла бы предупредить! Он тоже Пожиратель смерти? Что ты уже успела у него выведать?       Гермиона уставилась на него с негодованием:       — Гарри, ты совсем не то себе вообразил. Я не использую Тео, чтобы подкреплять свои безумные догадки или выуживать информацию.       — Да брось! Он Пожиратель смерти?       — Не больше, чем я!       — Но его отец…       — Он — не его отец!       — Его отец, — настаивал Гарри, — отъявленный садист! Он в ближнем кругу! Гермиона, ты с ума сошла?       — Тео — не его отец. Тот человек сидит в Азкабане, и Тео этому рад. Если мы начнём судить людей по их родителям, мы ничем не лучше другой стороны. Так что, пожалуйста, доверься мне в этом, ведь ты прекрасно знаешь, что я не наивная идиотка!       — Но…!       — Он сам ко мне подошёл, хотел дать понять, на чьей он стороне. И теперь он — мой дорогой друг. Я не потерплю, чтобы ты бросал такие ужасные тени на его личность.       Гарри оторопел:       — Дорогой друг? С каких пор?       — С начала учебного года.       — Как, чёрт возьми, я этого не заметил?       — Ну, Гарри, ты ведь не слишком часто бывал рядом, не так ли?       Они редко замечали, что с ней происходило. Всегда удивлялись любым переменам в её жизни. Но сейчас Гарри выглядел таким растерянным и виноватым, что она мягко коснулась его руки.       — Всё в порядке. Я понимаю. Просто оставь Тео в покое, ладно? Он хороший человек.       Он фыркнул:       — Мне это не нравится.       — Это не обязательно. Ты доверяешь мне, Гарри?       — Да дело не в этом…       — Именно в этом, — настойчиво сказала она. — Я доверяю ему, а ты должен доверять мне. Так что скажи — доверяешь?       — Да, — пробормотал он, смущённо трепля волосы.       — Тогда оставь Тео в покое.       Они вышли из библиотеки и медленно направились к Большому залу.       — Знаешь, Рон взбесится.       — Рон уже взбесился, — сухо ответила Гермиона.       — Тогда взбесится ещё раз.       — На здоровье.       — Слушай, может, ты могла бы… — неуверенно начал он.       — Нет, Гарри. — Интонация не оставляла места возражениям.       — Ладно. Только одно скажи.       — Что?       — Ты ведь не дружишь с Малфоем?       — Господи, конечно, нет. Если кто и копия своего отца, так это он.       — Просто хотел убедиться, Герми.       — Я не буду с тобой дружить, если ты ещё раз так меня назовёшь.       Гарри ухмыльнулся:       — Ладно. Прости. Герми.       Она ударила его в плечо и швырнула прямо в безвкусный гобелен в стиле рококо.       — Ай, чёрт, Герми!

***

      Гермиона собирала волосы в хвост и была полна решимости, чтобы он наконец получился аккуратным — упражнение, неизменно заставлявшее её руки ныть оттого, что они так долго были подняты. Когда боль стала невыносимой, она сдалась, опустила руки, и пряди выскочили, словно пружины. Если бы у её локонов были лица, они бы наверняка смеялись над ней.       Рой саранчи — простите — группа девушек впорхнула в туалет, безудержно болтая. Они не заметили Гермиону у дальней раковины, слишком увлечённые разговором.       Одна — с идеально прямыми светлыми волосами (кажется, звали её Марта) — ныла раздражающе высоким голоском:       — Ну, если бы он только узнал меня получше, мы бы точно были вместе!       — О, пожалуйста, — протянула худая, с изящными косами. — Он бы и второго взгляда не бросил, даже если бы ты подошла к нему в трусиках, покрытых ирисками.       Остальные прыснули со смеху, а возможно-Марта нахмурилась. Следующей заговорила Ромильда — Гермиона знала её: черные волны глянцевых волос и манерная улыбка.       — Гарри со мной разговаривает, знаете ли! Я чувствую — он заинтригован! Всего-то нужен небольшой толчок…       — Ты уверена, что эти зелья Уизли работают? — спросила девушка с медными кудрями, возможно-Виола.       — Конечно, — ответила точно-Ромильда с самодовольством.       — И как ты собираешься заставить его их выпить? — скептически протянула та, что, кажется-Айша.       — О, Айша, — (бингo!) — я подмешала их в несколько сладостей. Пусть сам выберет, что съесть.       — Повезло тебе, что вы на одном факультете, — проворчала вероятно-Марта. — А мне-то как его уговорить хоть что-нибудь съесть?       Компания разразилась визгливым смехом.       — Сладостей ей мало, — фыркнула одна. — Ты вообще ни одного парня…       — О, замолчи, Эмили! — обиженно воскликнула Марта.       На этом терпение Гермионы лопнуло.       — Простите, — произнесла она своим самым надменным, «префектским» тоном, — боюсь, мне придётся изъять у вас эти зелья Уизли. Строгий контрабандный товар, понимаете ли.       Восемь пустых глаз уставились на неё в полном шоке.       — У нас нет никаких зелий, — пискнула, возможно, Виола.       — Правда? — протянула Гермиона недоверчиво.       — Да честно! — подняла руки Айша. — Можешь сама проверить! — и кокетливо указала подбородком вниз по телу.       Смех стал громче.       — Лучше пусть Гарри меня обыщет, — мурлыкнула Ромильда.       И все снова взорвались хохотом.       Гермиона презрительно фыркнула и вышла. За дверью, наконец, без визга и хихиканья, она распустила волосы. Кудри рассыпались вихрем, и ей даже послышалось недовольное шипение — но ничего, у этих девиц волосы мягче, зато у неё — хоть немного мозгов.

***

      Сумерки — странное время. Это было такое ярко выраженное промежуточное время, такое неоднозначное и смутное; богатая гамма синих и фиолетовых тонов, которые оно излучало, вызывала глубоко пронзительную меланхолию.       Даже шагая рядом с Гарри и обсуждая нелепую сплетню о романе Филча и мадам Пинс, Гермиона чувствовала себя одинокой. Она участвовала в разговоре, но её мысли были далеко. Огни замка были зажжены — светящиеся сферы жёлтого цвета, красиво контрастирующие с полотнами тёмно-синего, берлинской лазури и сливового, что расцветали в оконных проёмах, которые они обрамляли. Это была палитра, достойная Ван Гога.       — Говорю тебе, у них страстный роман прямо у нас под носом! Почему, думаешь, Филч натаскал свою кошку бродить по ночам? Чтобы самому пробираться к Пинс!       — Гарри! Фу! — выдохнула Гермиона.       Он хихикнул.       По крайней мере, теперь он старался. Проводил с ней целые вечера в библиотеке. Гермиона предпочитала верить, что не затем, чтобы присматривать за Тео, или, возможно просто потому, что рот Рона был прикован к Лаванде. Её задевало и ранило, что он сразу предположил, будто она читает нотации, когда попыталась предупредить его об отряде роковых женщин, жаждущих его… внимания.       Гермиона Грейнджер: вечная зануда.       Только рядом с Гарри и Роном она чувствовала себя утомительной моралисткой. Тео никогда не заставлял её так себя чувствовать. Как и Невилл, или Джинни. Даже Луна, с которой она часто спорила. И Падма…       Даже Дин и Симус считали её нормальной. Наверное, всё дело в том, что в Гарри она видела мальчика, которого хотелось защищать. Переживала за него слишком сильно — и это проявлялось в её поведении.       А Рону всё равно ничем не угодишь.       Когда они вошли в гостиную Гриффиндора, там было слишком людно. Гермиона, погружённая в мысли, мечтала о тишине. Подумать о нарциссах… или о чём угодно, только не о людях.       К ним подлетела Ромильда Вейн и тут же начала пихать Гарри всевозможные сладости.       — Вот видишь, — сказала Гермиона с холодным превосходством. — Чем быстрее ты пригласишь кого-нибудь, тем быстрее они все от тебя отстанут, и ты сможешь…       У камина Рон и Лаванда сидели, прижавшись друг к другу, в кресле. Она сидела у него на коленях, играя с его волосами, а он целовал её шею. Желудок Гермионы сжался так, что стало трудно дышать.       — Спокойной ночи, Гарри, — ровно сказала она и поспешно вышла.       К счастью, спальня была пуста. Она подошла к большому арочному окну. Всё, что она сказала Гарри, было правдой: Рон может целовать кого угодно. Он ей ничем не обязан. Невысказанное притяжение, существовавшее между ними, не было никаким обещанием. У неё самой ведь тоже был роман. Прошлым летом — Пит Хьюз, сын новых соседей, студент-историк из Оксфорда. Курил как паровоз, цитировал Хомски, и Гермиона была очарована.       В последний вечер он уложил её на оливковое одеяло, осыпал поцелуями её тело, а затем погрузил ее в экстаз одним только ртом. Это было единственное настоящее сексуальное переживание в её жизни — поцелуи Виктора с робкими прикосновениями и рядом не стояли. Он ничего не требовал взамен. Просто обнял и уснул рядом. Утром она проснулась от запаха табака и одеколона — он уже собирался в дорогу. Поцелуй на прощание, чемодан в руках, и всё.       Сидя на подоконнике, Гермиона попыталась собрать мысли. Как бы ни разрывалось её сердце, Рон был волен делать всё, что захочет. Но он не имеет права обращаться с ней как с пустым местом. Не имеет права заставлять её чувствовать себя никчемной — особенно тот, кто однажды заставлял её светиться ярче любой звезды.       — О, Сириус… — прошептала она, заметив его тезку, мерцающую за оконным стеклом. И тут же подтвердилось вечное клише о том, что в поисках ответов нужно смотреть на небо.       Жизнь и смерть Сириуса Блэка — вот настоящая трагедия.       Она прижала ладони к стеклу. На улице уже стемнело достаточно, чтобы она могла разглядеть слабый отблеск своего отражения. Её лицо, слабо наложенное на небесный свод… Гермиона в небесах с бриллиантами.       Как же там у Харди?       И вот являются звёзды, чей холодный свет чужим женам и всем живущим в мире — не указ.