Одиннадцать

      Сидя на полу, скрестив ноги, Гермиона сияла, глядя на возвышавшуюся на её кровати стопку книг: её родители действительно превзошли самих себя. Каждый год они выбирали некую тему, и между её днём рождения и Рождеством снабжали тщательно подобранной коллекцией книг. В приложенном к посылке письме, однако, слышалась небольшая тень недовольства.       «Я сделал тебе просто убийственный микстейп, но, разумеется, ты его услышишь только тогда, когда, наконец, соберёшься приехать домой» — иными словами, папа был слегка обижен.       Сконцентрируйся.       Она уставилась на книгу на верхушке стопки и изо всех сил подумала: «Акцио!». Книга заметно дрогнула.       Во второй раз она подпрыгнула в воздух и зависла на несколько секунд, прежде чем упасть обратно.       В третий раз она прилетела прямо в её протянутую руку.       Гермиона ухмыльнулась с маниакальным восторгом. Одна за другой она призвала все книги, сложив их на полу рядом со своей покинутой палочкой.       Она призвала стакан, стоявший на её прикроватной тумбочке.       — Агуаменти!       Ничего не произошло.       Во второй раз ей показалось, что стакан стал чуть прохладнее.       В третий раз ей удалось создать несколько капелек, похожих на конденсат, на внутренней стенке стакана.       Четвёртая попытка оставила её с стаканом, наполовину полным ледяной воды.       Она провела час, творя абсолютный хаос в спальне, которая принадлежала только ей на следующие десять дней. Призывание, сотворение, разрезание и починка, трансфигурация, уменьшение, увеличение… Она часто терпела неудачу, но успехов было больше. Она чувствовала себя Матильдой Вормвуд после того, как та научилась контролировать свои силы. Точно как Матильда — исключительный, безнадёжно непонятый книголюб, вдруг возвышенный.       После этого её охватило изнеможение. Она стояла среди разрушений, купаясь в самодовольстве. Её магия и её разум сделали это. Она перевернула комнату вверх дном; конечно, с достаточной практикой она могла бы разрушать горы, рассекать море, призывать торнадо, высекать из камня и стали и строить города, каких мир никогда не видел. В приподнятом настроении она грациозно растянулась на кровати, словно расцветающая царица Савская, и неспешными взмахами руки стала приводить всё в порядок. Неудачное «Репаро» оставило вмятину на матрасе Лаванды, которую Гермиона решила «забыть» исправить.

***

      Индейка, картофель, пастернак — о боже! Рождественский ужин в Хогвартсе был великолепен, и Гермиона надеялась, что домовые эльфы, трудящиеся на кухне, оценят присланные ею шапки, носки и шарфы. Как всегда, очень немногие студенты остались на праздники, так что все они с комфортом разместились посреди Большого зала. Украдкой окинув взглядом стол, Гермиона мановением пальца велела солонке пройти к ней — и та внезапно обрела ножки и быстрыми шажками попрыгала к ней.       — Не могли бы вы отправить немного соли и в мою сторону, мисс Грейнджер? — попросил веселый голос.       Вздрогнув, Гермиона встретилась взглядом с ярко сверкающими глазами профессора Дамблдора.       Прокашлявшись, она пробормотала:       — Да, сэр, конечно, — и лёгким взмахом пальца заставила солонку тронуться.       Каждая пара глаз в зале следила за тем, как крошечный серебряный предмет бежит по столу.       — Впечатляюще, — сказала профессор Макгонагалл, одарив Гермиону редкой улыбкой.       — Просто восхитительно! — воскликнул Слизнорт с набитым ртом.       Раздались и другие одобрительные возгласы, тихие и громкие, и Гермиона почувствовала, как у неё пылает лицо.       — Выскочка, — проворчал Тео ей на ухо. Она нехотя сверкнула на него глазами, пока он ухмылялся её алым щекам.       — Заткнись, — прошипела она в ответ.       Хагрид, перекрикивая толпу, принялся уверять Слизнорта в её неизменной гениальности. Спасибо, Дамблдор. Она видела, что он всё ещё смотрит на неё, улыбаясь. Гермионе было интересно, сколько же энергии он должен тратить, чтобы поддерживать этот блеск в глазах. Должно быть, это чары — человеческие глаза так не могут.

***

      Они сидели на ступеньках у арки, ведущей во внутренний двор, с полными желудками, временно свободные от забот.       Гермиона перелистывала книгу по нумерологии, а Тео, сидевший на ступеньку ниже, откинулся на локти и лениво созерцал заходящее солнце, похожее на грязную, пухленькую тыковку, подмигивающую сквозь вечернюю дымку. Если не считать нескольких случайных студентов, сновавших туда-сюда, они были совершенно одни, и глубокая тишина царила в обычно шумном замке.       — Какого чёрта ты решила остаться здесь на Рождество? — угрюмо спросил её Тео.       Гермиона оторвалась от книги и нахмурилась:       — А ты почему остался?       Он пожал плечами.       — В любом случае мне было суждено быть одному в холодном и одиноком замке.       — Ты живёшь в замке? — с удивлением спросила она.       — В поместье. Неважно.       Гермиона изучала его профиль — возможно, он не разделял её безмятежного настроения, как она предположила. Действительно, его нахмуренный лоб и затуманенные глаза были явными признаками внутреннего смятения.       — Я не могу быть рядом с родителями, — неуверенно сказала она. — Я… я просто не знаю, как приуменьшить ту адскую реальность, к которой мы несёмся. Я никогда не умела врать им.       Тео нахмурился ещё больше.       — Они бы запретили тебе возвращаться, если бы узнали?       Она не смогла сдержать насмешливый фырк.       — Вряд ли. Они бы сами захотели вступить в Орден и сражаться.       Его глаза расширились от недоверия, и он повернулся к ней.       — Серьёзно?!       — О да. Никакая сила на земле не может остановить их от борьбы за правое дело. Они должны противостоять любой несправедливости, выступать против всех зол…       — Божественный Мерлин, — выражение лица Тео прояснилось, и он ухмыльнулся. — Так вот откуда это у тебя!       Гермиона высокомерно фыркнула. Опять.       — У меня это с обеих сторон. Поэтому я в два раза невыносимее.       Его смех прозвучал громко, отражаясь эхом в пустом дворе, и она улыбнулась этому звуку и тому, как он выглядел.       — Я покажу тебе кое-что, — медленно сказал он, — но ты должна пообещать, что не будешь смеяться или раскисать.       — Ладно?       — Нет. Обещай.       Гермиона закатила глаза.       — Хорошо. Обещаю.       Он рылся в своей сумке целую вечность, бормоча себе под нос. Гермиона разобрала пару «где, блять», несколько «где-то здесь», три «А-гааа… нет» и одно примечательное «чёртовы шаловливые болотные феи, где же оно?».       Она постукивала ногой, издавая нетерпеливые вздохи-рычания. Четвёртое «Ага!» оказалось, к счастью, не ложной тревогой. С ним Тео вытащил из глубин сумки маленький кусочек ее прошлой жизни.       Это был значок Г.А.В.Н.Э., слегка поцарапанный и помятый.       — Я стащил его у тебя давным-давно. Ну, не стащил, — поправился он, — я точно оставил тебе сикль взамен.       — Зачем? — ошеломлённо спросила Гермиона.       Тео сделал паузу, словно обдумывая следующие слова.       — После смерти моей матери, Боффин — её эльф — заботился обо мне. В особо… плохие… дни, когда я заливался слезами в своей комнате, он приносил мне горячий шоколад и печенье, и рассказывал истории. Я ненавидел то, как мой отец с ним обращался. Когда я услышал о твоём проекте, я понял, что должен его поддержать; даже если бы это пришлось делать — к сожалению — в тайне. В тот момент у меня не хватило смелости заявить о своей позиции. К тому же, мне не слишком уж улыбалось носить на груди слово «говно». Ты правда не подумала об этом, да?       Гермиона понимала, что её глаза стали огромными. Как в мультфильме, большие и наивные.       — О, Тео, я не могу повер…       — Нет. — Он остановил её, угрожающе ткнув пальцем. — Ты обещала не раскисать. Прекрати немедленно.       Она рассмеялась и сказала:       — Эти значки стоили два сикля.       — Значит, я твой должник. — Тео рассмеялся… и затем резко замолк, словно поражённый непреднамеренной значимостью своих слов.       Гермиона покачала головой, надеясь прервать этот ход мыслей.       — Вау. Мне удалось завербовать четырёх членов. Блестяще.       — Кто были остальные трое?       — Гарри, Рон и Невилл.       Тео фыркнул.       — Патетично. Мудаки номер один и два, наверное, вступили только чтобы ты отстала. А Лонгботтом с радостью нырнул бы в озеро посреди метели ради твоей улыбки.       — Как ты для Луны?       — Да пошла ты. — Он насупился.       Гермиона с трудом сдерживала широкую улыбку.

***

      Они разговаривали до глубоких сумерек, пока синева за окнами не сгустилась в ночную тьму, а по стенам Хогвартса не затанцевали отблески зажжённых ламп. Он с огромным любопытством расспрашивал о её родителях, об их активизме и о том, что считалось «спорными вопросами» в маггловском мире.       Вскоре стало слишком холодно, чтобы сидеть на каменных ступенях под открытым небом. Они побрели обратно в замок, бесцельно блуждая по пустым коридорам.       — Ты обсуждаешь с ними такие вещи? С Поттером и Уизли, я имею в виду.       Молчание Гермионы, видимо, сказало достаточно, и Тео издал звук отвращения.       — Я просто не могу понять эту якобы великую дружбу. Вы не говорите о важных вещах, ты не доверяешь им… они не задумываются, прежде чем бросить тебя…       — Гарри никогда меня не бросал, — твёрдо заявила Гермиона. — Слушай, я понимаю, как это тебе видится, и да, возможно, у нас с Гарри не бывает нежных задушевных бесед, но между нами есть… неявное и глубоко сильное доверие. Я знаю, я точно знаю, что Гарри Поттер рискнёт ради меня жизнью, несмотря ни на что. Ничто не может это разрушить.       — Посмотри на его послужной список — рисковать жизнью для него привычка.       — И ты думаешь, это не сказалось на нём? — резко отозвалась она. — То, что ему пришлось пережить, ужасы, с которыми он столкнулся, люди, которых он потерял… а худшее ещё впереди. Его ноша тяжелее, чем у любого из нас, и у него никогда не было выбора. Его осиротили, отметили и заставили принять этот грёбаный кошмар как свою судьбу. И я с радостью, добровольно, безоговорочно отдаю ему свою помощь и поддержку, потому что, несмотря на то, что он в самой гуще событий, Гарри находит время, чтобы подбодрить меня, когда парень, который мне нравится, заводит себе девушку.       После тирады Гермионы воцарилось тяжелое молчание. Они остановились, застыв и напрягшись посреди коридора. Это заставило очень брюзгливый портрет язвительно отчитать их:       — Проходите, не задерживайтесь, безмозглые болваны!       И Тео, и Гермиона подпрыгнули.       — Отвали! — рявкнул Тео, снимая напряжение с момента.       — В общем, — ровно сказал он, когда они возобновили своё бесцельное шествие, — этот парень, который тебе нравится, — придурок.       Гермиона горько рассмеялась.       — Один из его многочисленных недостатков.       — И всё же он тебе нравится.       — Я делаю плохой выбор.       — Что ж, Гермиона, — великодушно сказал Тео, — я постараюсь стать исключением из этого правила.       Мимо проплыла группа привидений с пустыми глазами и безжизненными улыбками.       — Счастливого Рождества, — тихо прошептали они.       — Счастливого Рождества, — ответили Гермиона и Тео.       Тео достал откуда-то из складок мантии коробку Летучих шипучек. Они шли, болтали, периодически отрываясь от земли, поедая конфеты, и лишь неприятная встреча с миссис Норрис заставила Гермиону осознать, что уже давно за полночь.       Рождество официально закончилось.

***

      — Чего я не понимаю… — Он ненадолго замолчал, чтобы сделать длинный глоток сливочного пива. — …так это как ты можешь отвергать всю концепцию Прорицаний, но при этом свято верить в предсказания Нумерологии.       В «Трёх Мётлах» в этот день было немноголюдно. Мадам Розмерта неподвижно сидела за стойкой, её взгляд был пуст и неподвижен, словно она перепробовала слишком много образцов из собственного ассортимента.       Был холодный пасмурный день, который — как согласились и Гермиона, и Тео — можно было скрасить лишь тёплым сливочным пивом и тарелкой дымящегося картофеля фри с соусом.       — Пф-ф, — сказала Гермиона, отправляя в рот картофелину, — Это совершенно разные вещи. Прорицания — это одни лишь фокусы. Нумерология использует численные расчёты и таблицы для определения вероятности определённых исходов, подкрепляя каждое утверждение солидными эмпирическими доказательствами.       — Но как насчёт…       — Честно, даже астрологический метод прорицания кентавров имеет свои достоинства. Изучение движения планет для предсказания сценариев будущего вполне правдоподобно… в конце концов, оно основано на фундаментальной Астрономии. А теперь сравни всё это с нелепыми чайными листьями и хрустальными шарами Трелони и её «ооооох, ты в смертельной опасности!»              Попытка Гермионы говорить жутким голосом заставила Тео выглядеть совершенно озадаченным.       — Луна была права насчёт тебя, — сказал он. — Ты правда одержима твёрдыми фактами. Они для тебя как костыли, и ты не можешь двигаться вперёд, не увидев осязаемых доказательств для всего.       — И что в этом плохого? — возмущённо выпалила Гермиона. — Это способ установить факты и истину.       — Плохо то, что это делает тебя близорукой. Ограниченной. Скажи мне кое-что, — Тео наклонился вперёд, положив руки на стол, — как маленькая вундеркинд-магглорожденная Гермиона в итоге поверила в магию?       — Макгонагалл превратилась в кошку в моей гостиной. Следовательно, доказано.       Он закатил глаза.       — И всё так просто? Но это же не дало тебе вдруг всех ответов о магическом мире. Например, как у тебя появилась магия или из чего она состоит…       — Я не невротичка, — обиженно сказала она. — Я ведь признаю существование огня, не зная его точного химического состава. И я верю в магию, не зная, какое именно атомное отклонение заставляет её работать. Я годами изучаю этот вопрос… но это, на удивление, малоисследованная область. И за это, — Гермиона для акцента шлёпнула ладонями по столу, — я виню самодовольное, праздное отношение, в котором ты, Луна и почти всё магическое сообщество предпочитаете жить. Не может же всё быть только фантазиями! Магия — это энергия; магглорождённые и сквибы доказывают, что генетический состав магглов и волшебников почти одинаков. Так в чём же происхождение магии? Откуда она берётся? Уж точно я не найду эти ответы на дне своей чашки с чаем.       Гермиона допила последний глоток сливочного пива, а Тео откинулся на спинку стула.       — Боже, Гермиона. Иногда… то, как ты говоришь… — Он скривился и отвернулся.       — Что?       — Ничего. — Он быстро ответил. — Я сейчас попрошу счёт, и на этот раз плачу я. И не смей спорить. Ты подарила мне три книги и ту невероятную корзину с маггловскими сладостями на Рождество, а я дал тебе одну грёбаную перьевую ручку. Мерлин. Все наши прогулки отныне и до скончания веков за мой счёт. Или по крайней мере до следующего Рождества, когда я смогу подарить тебе единорога. Или на твой день рождения. Когда у тебя день рождения? Я родился 29 февраля 1980 года. Вот такое у меня везение — грёбаный високосный ребёнок. Так что я просто считаю второй половиной дня двадцать восьмого…       Никто не мог тараторить со скоростью света, как Тео. Гермиона могла только моргать, кивать и смеяться, пока он не утих. Его было не остановить. Мистер Фаренгейт.

***

      — Нет, нет, — сказала она с раздражением, — В одном овере шесть подач, а в одном иннинге — пятьдесят оверов. Но это только в матчах с ограниченным количеством оверов. В тестовых матчах нет фиксированного числа оверов.       — И это по четыре иннинга на каждую сторону?       — Нет. По одному на каждую сторону в ODI, по два на каждую сторону в тестовых матчах. Конечно, есть определённые исключения, и…       — Как забивают голы?       — Тео, я же сказала, там нет голов. Цель — набирать рансы…       — То есть, цель — набирать рансы, — ехидно сказал он.       — Ха-ха. Конечно. Так вот, шесть подач в овере, пятьдесят оверов… или нет, в зависимости от случая… и вот, это питч, где происходит действие, это криз…       Профессор Макгонагалл сильно бы разозлилась, узнав, что на её доске нарисована примитивная схема крикетного поля.       — Не могу поверить, что ты назвала квиддич излишне сложным.

***

      — Боже, ты в порядке? — ахнула Гермиона сквозь громовой хохот, когда Тео шлёпнулся на задницу после долгого неистового скольжения по территории Хогвартса.       Она безуспешно потянула его за руку, пока он сидел и стонал.       Потребовалось больше пяти минут, чтобы поднять его и снова заставить двигаться, всё это время выслушивая раз в то же время злой поток ругани на снег.       — Ты определённо часто призываешь имя этого бога для той, кто утверждает, что является… э-э… а…-нти-сткой?       — Атеисткой.       — Ах. И слава богу. «антистка» звучит как та, у кого фетиш на стариков.       — О боже.

***

      Ветер был потоком тьмы среди порывистых деревьев,       Луна — призрачной галерой, гонимой облачными морями,       Дорога — лентой лунного света над лиловою пустошью,       А Тео и Гермиона писали — Писали — писали —       Тео и Гермиона писали, сидя на больших подушках на полу.       Между ними потрескивал синий согревающий огонь, который создала Гермиона. Тео закатил глаза, когда она достала из сумки книгу и пергамент, прежде чем сам уселся писать письмо Луне.       Она оторвалась от мира защитных чар и заклинаний сохранения после долгого молчаливого периода — ей отчаянно хотелось поговорить. К её удивлению, книга начала её утомлять.       — Тео.       — А? — На этот раз это он выглядел выбитым из колеи и рассеянным, а она — ухмыляющейся.       — Очень длинное любовное послание ты там сочиняешь.       Он насупился.       — Смешно.       — Скажи мне, — сказала она, — как тебе та книга по истории, что я дала?       Почему-то он покраснел и тут же отвёл от неё взгляд.       — Хорошая. Очень интересная, — уклончиво сказал он.       — Окей. На какой ты стадии?       — Э-э, далеко. Не слишком далеко? Шестнадцатый век. Ага.       Гермиона прищурилась.       — То есть, Промышленная революция?       — Ага. Именно, — быстро ответил он.       — Боже, какой же ты врун, — отрезала она.       — Прошу прощения?       — Ты не прочитал ни слова, да? — возмутилась она.       На мгновение показалось, что он собирается возражать… но затем, его плечи бессильно поникли.       — Нет.       Гермиона покачала головой, разрываясь между раздражением и легким весельем.       — Могу я тогда её забрать? Я хочу кое-что уточнить.       — Нет! Нет. Я прочитаю. Я прочитаю. Правда.       Она рассмеялась.       — Я верну её тебе позже. Просто… наш последний разговор заставил меня задуматься о язычестве, и… Я не могу вернуть её тебе, ясно?       Прошло две — четыре — шесть — восемь секунд, пока она просто смотрела на него.       — С какой стати?       — Я, э-э… — он скривился и опустил голову, словно ожидая удара, — Я-отдал-её-кое-кому-другому.       — Ты что?!       — Э-э, да. Я просто… Видишь ли… кто-то, э-э, увидел её у меня и проявил большой интерес, так что я одолжил её им, и…       — С чего это ты взял, что можешь одалживать мои книги другим людям?! — закричала она.       — Эй, эй… Гермиона, успокойся…       — Не смей говорить мне успокоиться, ты… ты… болван! Как ты смеешь…       — Слушай, он был искренне заинтересован, и я обещаю, ты получишь её обратно в идеальном состоянии…       — …а я доверила тебе свою книгу, а ты взял и…       — …ты преувеличиваешь…       — Преувеличиваю?! — взревела она, возмущённая. — Ты со мной знаком? Ты правда удивлён, что я чрезвычайно ревнива насчёт своих книг?       Она надеялась, что он ради собственного блага тщательно обдумает, что скажет дальше, потому что она была так, так, так близка к истерике.       — Прости! — громко выпалил он, выглядя вполне искренне раскаивающимся.       Гермиона бросила на него самый ядовитый взгляд из своего арсенала.       — Кому ты её отдал?       Это казалось невозможным, но он выглядел ещё более виноватым, и также… напуганным? Он выглядел прямо-таки несчастно.       — Смотри… прежде чем я скажу, просто, пожалуйста, постарайся сохранять спокойствие…       О, блять, нет. Её затошнило … и она поняла. Конечно, она поняла. Это было очевидно.       — …я, э-э… я отда— я одолжил её… э-э… О-не-убивай-меня… Драко.       Гермиона почувствовала опасную ярость, и когда она заговорила, то с той опасной, обманчивой тишиной, от которой большинство людей инстинктивно бросилось бы бежать.       — Ты отдал мою книгу Драко Малфою.       — …да. Слушай…       — Ты отдал мою книгу… мою маггловскую книгу, написанную маггловским человеком о маггловских вещах, этому ужасному, ненавидящему магглов ублюдку.       Огонь между ними поднялся на тревожную высоту, ревущие языки пламени едва не опалили потолок.       — Воу! Гермиона, успокойся!       Глубокие вдохи. Посчитай до десяти. Этот мелкий мерзавец, подумала она.       — Ты мелкий мерзавец, — сказала она.       — Слушай, мне жаль, но ты должна…       — Не смей говорить мне успокоиться. Он, наверное, уже разорвал её в клочья! Сжёг! Как ты мог так поступить? О боже, я просто в ярости!       — Нет! — резко вставил Тео. — Он бы так не поступил, ясно? Обещаю тебе, твоя книга вернётся к тебе в точно таком же виде, в каком ты её последний видела.       — Угх. Зачем бы ты… Угх. — Гермиона сжала кулаки и зажмурилась. Глубоко. Дыши.       — Гермиона, — Тео изобразил очень осторожный и мягкий тон, — клянусь, он не такой, как ты думаешь. И он размышляет над кое-какими вещами, с которыми твоя книга поможет ему разобраться, и…       — Не пытайся вызвать у меня симпатию к этому засранцу, — язвительно перебила она. — Этого не случится. Меня не волнует, что творится в его извращённом крошечном мозгу. Я не хочу, чтобы он касался моей книги; верни её сейчас же.       — Почему? — серьёзно, с нахмуренными бровями, спросил он.       — Что значит, почему?       — Почему ты не можешь — ладно, не испытывать к нему симпатию, — понять его ситуацию?       — Какая, чёрт возьми, ситуация? И понять? Серьёзно? Всё, что я понимаю, так это то, что я подвергалась его ужасной гнилой брани столько, сколько я являюсь частью магического мира. А теперь у него моя книга, и… о боже. Он знает, что она моя?       — Не знает. Нет! Но ты можешь, пожалуйста, дать мне договорить?       — Нет.       — Гермиона…       — Ну давай, говори. — она рявкнула, скрестив руки на груди и глядя на носок своей туфли.       — Драко так же привязан к своей судьбе, как и Поттер…       — Ха!       — Так же привязан. Он родился в ней. Его семья, его жизнь, всё привело его туда, где он сейчас, и…       — Ты тоже был рождён в ней!       Тео стиснул зубы от её вмешательства.       — Конечно, за исключением того, что мой отец был чертовым монстром. Он избивал меня до полусмерти столько, сколько я себя помню. Он выбил жизнь из моей матери. Да — Нет, не надо… Я говорю это не для того, чтобы ты смягчилась. Но пойми, что это моя отправная точка. Конечно, я бы хотел сбежать от всего этого. Но Драко…? Его родители обожают его. Они баловали его с момента рождения; он не знал ничего, кроме любви и потворства. Так почему бы ему не последовать тому, что сказал ему его отец — человек, которого он уважал и которым восхищался больше всех? Он был мудаком и задирой, но это уже не смешно, и он это понимает. Это… это его разрывает. Он на пределе — на краю либо озарения, либо полного краха. Он мой лучший друг, Гермиона. Я знаю его вдоль и поперёк, и я вижу, что всё это с ним делает. Так что да. Я отдал ему твою драгоценную книгу. Я сделаю всё, чтобы помочь ему, и я не буду извиняться за это снова.       Гермиона собрала свои вещи, упаковала их в сумку и встала. Огонь погас сам собой, погрузив комнату в полумрак.       — Я хочу, чтобы ты вернул мне мою книгу в ту же секунду, как он вернётся в Хогвартс.       — Окей.       Она ушла, готовая оставить Тео наедине с его мыслями в полумраке. Однако, прежде чем выйти из комнаты, Гермиона замерла и, не поворачиваясь к нему лицом, сказала:       — Не выставляй его снова жертвой передо мной. Я понимаю, что он важен для тебя, но я никоим образом не обязана беспокоиться о его положении.       — Окей.       Его голос был хриплым. Гермиону отбросило назад, к тому дню у озера, когда она плакала, а он обнимал её.       Огонь вспыхнул снова. Она развернулась и снова села напротив него.       Они сидели молча, поднося кусочки пергамента к огню и наблюдая, как они чернеют, скручиваются и рассыпаются.

***

      — Спой мне.       — Ну уж нет!       — Это нечестно. Нельзя говорить, что знаешь крутую маггловскую песню, а потом отказываться давать мне её послушать…       — Я прочту текст.       — Да ну тебя. Это жалко. Спой для меня, дорогая. Ну же.       — Ты жалок.

***

      В канун Нового года он заманил её на астрономическую башню бутылкой вина и полудюжиной шоколадных котелков. Было холодно, бушевал ветер, но алкоголь в сочетании с парой ловких согревающих чар заставили их чувствовать себя удивительно комфортно.       Они были пьяны.       — Вино хорошее, — улыбнулась Гермиона.       — И всё? «Хорошее?» — сухо сказал Тео. — Ты не собираешься комментировать его терпкость, или землистость, или выискивать неуловимые полутона…       Она рассмеялась, запрокинув голову, чтобы посмотреть на звёзды. Поражённая внезапным головокружением, она опустилась прямо на пол у перил, на которые небрежно опирался Тео. Он сделал глоток вина и смотрел в ночь, словно король, обозревающий свою процветающую империю.       — Что, по-твоему, было самой безумной вещью в Хогвартсе, когда ты сюда впервые пришла? — спросил он.       — То, что у нас был учитель Травологии по фамилии Спраут.       Тео подавился. Вино потекло у него по подбородку, и он захохотал, согнувшись вдвое. Придя в себя, он опустился рядом с ней и положил голову ей на колени. Его волосы были до смешного длинными, чёлка падала на глаза. Он был похож на юного Джорджа Харрисона.       Гермиона смахнула пряди с его лба и сказала:       — Почему ты не подстрижёшь волосы? Они тебе не мешают?       Тео снова громко рассмеялся.       — О, Гермиона. Ты правда хочешь начать разговор о раздражающих волосах?       Она щёлкнула его по лбу.       — Ай! Это было совершенно лишнее!       — Не лезь в мои волосы.       — Остроумно. Ха-ха. Тогда и ты не лезь в мои. …Эй. Не в буквальном смысле. Продолжай гладить. Приятно. Думаю, я, пожалуй, вздремну.       — Если ты уснёшь на мне, Тео, я перекрашу твои волосы в синий. Навсегда.       — Мы оба знаем, что я это переживу.       Мимо пролетела сова. Гермиона посмотрела на часы… Одиннадцать пятьдесят шесть.       Ещё один год прошёл. Она полагала, что это должен быть важный момент, но не чувствовала ни тревоги, ни волнения. Она чувствовала спокойствие. За последние несколько дней она наконец узнала, что значит иметь того, кому можно доверять.       Она не знала, когда на них обрушится война. Она не знала, когда придётся сражаться, когда может умереть, удастся ли ей когда-нибудь сдать ЖАБА, наладятся ли когда-нибудь дела с Роном…       Но она знала, что Тео Нотта она оставит себе навсегда.       — С Новым годом, Тео.       — Счастливого грёбаного Нового года.