Десять

      Пробуждение после окаменения от взгляда василиска было очень странным ощущением. Она смутно помнила, как торопилась выйти из библиотеки годы назад… а потом — ничего.       Бесконечное, белое пространство небытия — и вдруг бытие. Как будто кто-то выключил её жизнь, а потом щёлкнул тумблером — глаза открылись, и всё вновь заработало. Поразительно внезапно.       Вот что чувствовала Гермиона, проснувшись утром в канун Рождества — существование. Она уставилась на балдахин над своей кроватью, как новорождённый, делающий первый вдох, — знакомясь с окружающей обстановкой. Голова неприятно пульсировала от боли, и она слышала, как в такт стучит пульс в барабанных перепонках. Горло было самым сухим местом на свете. Она медленно села, стеная от мучений. К счастью, спальня была пуста, и она поспешно проскользнула в ванную.       Она долго стояла под горячим душем, запрокинув голову и закрыв глаза. Яростно втирала в кожу гель для душа с запахом цветков апельсина, отчаянно пытаясь избавиться от едкого перегарного запаха, въевшегося в поры, а затем, массируя кожу головы шампунем, перебирала смутные воспоминания о прошлой ночи.       Когда закончила чистить зубы — с усердием, достойным стоматолога, — она взглянула на своё отражение и ощутила смутное беспокойство. Конечно, девушка в зеркале выглядела так, как и должна была — её кожа раскрасневшаяся и влажная, резко контрастируя с потемневшими от воды волосами, которые раскинулись по плечам и спине, словно морские водоросли, — но Гермиона не могла найти в этом образе ничего от себя самой. Она сделала пару шагов назад, уронила полотенце, обёрнутое вокруг тела, и посмотрела на себя — узкие плечи, тонкая талия, маленькая грудь.       Она протянула руку, коснувшись указательным пальцем зеркала. Девушка в зеркале повторила её движение, и их пальцы встретились на стекле, создав осязаемую связь. Сотворение Гермионы.       Но увы, это было не Бытие и не «Сотворение мира», и ничьи великие, знаковые потолки не будут расписаны, чтобы увековечить этот момент. Это не было сотворением или даже, собственно, пересотворением. Это был чёртов подростковый кризис; клише… которое она завернула в стоицизм и отложила подальше. Она не из тех женщин, что приходят и уходят, ведя разговоры о Микеланджело.       Для подобных экстравагантностей будет время позже.

***

      — Гермиона! А вот и ты! — беспокойная Джинни бросилась к ней, а следом, не отставая, — Гарри.       Когда Гермиона наконец соизволила взглянуть на часы после душа, она поняла, что «Хогвартс-экспресс» должен отправиться через двадцать минут. Она в панической спешке надела одежду и помчалась на перрон прощаться с друзьями.       — Куда ты, чёрт возьми, сбежала вчера вечером? — спросил Гарри.       — Я ходила в библиотеку, — пробормотала Гермиона, надеясь, что они подумают, что её лицо раскраснелось от холода.       Гарри и Джинни синхронно закатили глаза и рассмеялись. Мол, ха-ха, это так по-гермионовски, так типично, ха-ха-ха.       Ха-ха, и вправду. Типичная, законопослушная Гермиона перебрала на вечеринке, пошла в библиотеку, чтобы окончательно утонуть в контрабандном алкоголе, а затем предалась безобидным сексуальным экспериментам.       Было ли это безобидным? Откуда ей знать, как Падма переживет этот инцидент? Может, она потеряла ещё одного друга. Гермиона отогнала эти мысли.       Для размышлений будет время позже.       Гарри что-то говорил ей.       — Мне правда нужно было поговорить с тобой! Это важно. Вчера вечером я…       Его неловко толкнули вперёд, когда отвратительное, двухголовое, размахивающее множеством конечностей чудовище Рованда врезалось в него.       — Эй! — возмущённо крикнул он, и чудовище разделилось на Рона и Лаванду.       — Прости! — пропела Лаванда, звуча не более раскаянно, чем Снейп, назначающий отработку.       Гермиона была бессильна против решимости своих глаз, которые упорно цеплялись за Рона. Он смотрел на неё с самым уродливым выражением презрения, какое она когда-либо видела.       — Да, извини, приятель, — бросил он Гарри. — Просто прощаюсь со своей девушкой. Увидимся в поезде.       Он зашагал прочь, увлекая за собой свою подругу, и по пути они снова превратились в Рованду.       — Так что ты говорил, Гарри? — спокойно спросила Гермиона.       — Э-э, точно. Значит, вчера вечером я проследил за Снейпом и Ма…       На этот раз его прервал пронзительный свисток поезда.       Нетерпеливо ворча, Гарри обнял её.       —К чёрту. Расскажу, когда вернусь. Счастливого Рождества, Гермиона.       —И тебе, — сказала она и обняла Джинни.       —Мне тебя правда будет не хватать, Гермиона.

***

      Поезд медленно пополз вдаль, упитанный и дрожащий, словно гигантская многоножка. Дым поднимался большими клубами, яркими на фоне пастельно-голубого и сиреневого зимнего неба. Дымка дробила чёткость окружающего мира, и всё казалось сделанным из неровных мазков и пятен цвета. Это была ожившая картина импрессиониста — будто кто-то анимировал изображение вокзала Сен-Лазар кисти Моне. Гермиона плотнее закуталась в пальто и повернула обратно к замку.       Для романтизма будет время позже.

***

      Как же она любила бодрые уединённые прогулки. Она выдыхала в чистый зимний воздух, загрязняя его крошечными клубами пара. С размаху ступала по снежному ковру под ногами, оскверняя его первозданное совершенство. Эти мелкие акты разрушения помогали ей изгнать внутренних демонов — это было катарсисом. Гермиона отважилась съесть персик.       Ничего не изменилось.       Конечно, она проснулась с ощущением, что её кожа ей не принадлежит. Она нарушала правила по недостойным причинам, целовала девушку и утратила контроль над своими чувствами. Но ничего не изменилось, потому что, хотя поцелуй был приятен, а опьянение — освобождающим, она всё ещё была той самой девушкой, безнадёжно тоскующей по одному человеку. Умная девушка, которая должна бы лучше соображать: такова была её реальность.       Настало ли время для самоанализа?       Хогвартс возвышался перед ней, храня в себе сотни тёплых каминов, сотни удобных кресел, тысячи и тысячи книг…       Позже, подумала она.       Для всего будет время позже.       Для всего будет время, будет время,       Чтобы создать лицо для встречи лицом к лицу с другими лицами;       Будет время убивать и созидать,       И время для всех трудов и дней рук,       Что поднимают и роняют вопрос на твою тарелку;       Время для тебя и время для меня,       И время ещё для сотен нерешительностей,       И для сотен видений и пересмотров,       Прежде чем преломить хлеб и выпить чаю.