Двадцать четыре

      Будучи человеком, достаточно осознающим свои собственные комплексы, Гермиона считала, что она довольно хорошо умеет различать их и в других.       Доказательством тому мог служить её точный анализ Рона Уизли — непостоянного друга и стремительно угасающего предмета симпатии.       Объект наблюдения отличался крайним непостоянством — он легко выходил из себя, был очень обидчивым, ранимым и известен тем, что мог таить злобу несообразно долгое время. Как оказалось (и психологи-дилетанты по всему миру ликуют), шлюзы можно было по-настоящему открыть, произнеся: «расскажи мне о своей матери». Рон, к несчастью, почти исчезал на фоне своей энергичной и яркой семьи.       Отец и мать тебя добьют -       Из долга, нехотя, любя.       Поэтому, когда Рону удалось завоевать прочную дружбу с Гарри Поттером, это стало его величайшим достижением. Не имело значения, что вся семья Уизли быстро приняла Гарри как родного, и наоборот… Гарри был другом Рона. И Рон был другом Гарри. Рон имел значение для Гарри — человека, которого тот боялся потерять больше всех, как показал Турнир Трёх Волшебников       Когда Джинни вторглась в это уравнение, баланс был полностью нарушен.       Они сидели на лужайке — Гермиона, Рон, Гарри и Джинни, редкий случай, когда у всех было окно в расписании. Мантии были сброшены, солнце ласково грело плечи. Гарри, откинувшись к стволу дерева, держал голову Джинни на коленях и, играя с прядью её волос, заливался смехом — слишком громким, слишком довольным — слушая, как та изображает Рона, говорящего с набитым ртом.       Вот так они теперь веселились — подшучивая над Роном. То, что это, вероятно, происходило потому, что Рон был их самым доступным общим знаменателем, не играло роли — Гермиона предвидела, что это может стать традицией. Шуточки, общие подталкивания-подмигивания-хихиканья… Рон не был создан, чтобы выдерживать столь частые удары по самолюбию — особенно от Гарри.       Его хмурое лицо становилось всё мрачнее       — Может, прогуляемся, Рон? — предложила она неестественно высоким голосом. — Пусть эти двое побудут одни.       Гарри и Джинни бросили на неё короткие взгляды, выражающие благодарность. Рон угрюмо кивнул. Он поднялся и, к её удивлению, протянул руку, помогая ей встать. Гермиона почувствовала, как щёки предательски заливает румянец.       Они шли долгое время в напряженном молчании. Неловкость нарастала, пока Гермиона не решилась первой нарушить тишину.       — Ты в порядке?       — Замечательно, — буркнул он. И затем: — Эти двое… прямо приторно, да?       На самом деле нет. Приторным было то, что творилось между Роном и Лавандой… Внутренний голос благоразумия посоветовал ей не высказывать это мнение вслух.       — Чёртова домашняя работа по зельям просто сводит меня с ума, — пробормотал Рон.       Как ни удивительно, потребовалось не так много усилий, чтобы подавить в себе порыв помочь ему с ней.       — Давай навестим Хагрида, — предложила она вместо этого. — Мы давно у него не были. И с тех пор, как умер Арагог, прошло достаточно времени… надеюсь, он заговорит об этом всего полдюжины раз.       Уголки его губ дрогнули.       — Да, ладно… — И он посмотрел на неё сверху вниз как-то странно робко, прежде чем хрипло добавить: — Ты, эм, сегодня очень хорошо выглядишь.       Гермиона смущённо потеребила складку своей юбки.       — Спасибо, — тихо ответила она, не восторженно, не равнодушно — где-то на зыбкой грани между тем и другим.       

***

             Недавнее, полное тревоги письмо от родителей сообщало, что три студентки из Глостерширского университета были найдены в лесу Дин, недалеко от любимого места её отца для кемпинга — в жутком состоянии. Власти подозревали, что они стали жертвами жестоких пыток, и травма лишила их разума. Живые тела, мёртвые души.       «Ежедневный пророк» писал об атаках дементоров по всей Британии.       

***

             Гермиона возилась с волосами, одновременно просматривая парящее перед ней эссе Невилла по травологии. Его наблюдательность уже давно перестала её удивлять — в этом нескладном юноше явно жил настоящий ботанический гений.       Она с облегчением вздохнула, когда наконец удалось закрепить последнюю непокорную прядь. Но тут очень презрительный голос раздался у неё за спиной:       — Не надо так радоваться. Всё равно выглядит отвратительно.       С этими словами Лаванда вышагала из их спальни с глупой, самодовольной ухмылкой. Гермиона закатила глаза, наклоняясь, чтобы поднять сумку у изножья своей кровати. Прошло больше месяца, а поток уничижительных замечаний, казалось, даже не думал иссякать.       Когда она подняла взгляд, то увидела Парвати, нерешительно застывшую у своей кровати.       — Слушай, Гермиона, я прошу прощения за то, как она себя ведёт…       — Тебе не нужно извиняться за неё, — вежливо, насколько могла, прервала её Гермиона.       — Я знаю. Но всё же… — Парвати помедлила, проводя пальцем по резному дереву столба. — Она злится, но… она не может иначе, понимаешь? Она действительно любила Рона.       Гермиона с трудом удержалась, чтобы снова не закатить глаза.       — Я понимаю.       — Эм… и ещё… вообще-то… я хотела попросить тебя кое о чём.       И вот она. Причина этого извинения.       — Что именно? — устало спросила Гермиона.       — Это Падма. С тех пор как она рассталась с Энтони, она… ну, очень подавлена. Я никогда не видела её такой раньше. Я думаю, она что-то от меня скрывает. Больше никто вроде бы ничего не знает… поверь, я спрашивала. Но ты чертовски умна; я уверена, ты могла бы выяснить…       — Нет, — коротко сказала Гермиона.       Чувство вины, связанное с Падмой, было отодвинуто на довольно низкую позицию в Списке Вещей, Из-за Которых Гермиона Предавалась Тревоге, за последние пару месяцев, с тех пор как она оказалась вовлечена в:       А — Проект «Оскверни Воспоминания Мамы и Папы, Но Не Позволяй Этому Сломать Тебя»;       Б — Проект «Какого Чёрта Затеял Драко Малфой» (также известный как «Здравомыслие Гарри и Счастье Тео Объявляются Охраняемыми Видами»);       В — Проект «Святое Небо, Нам Придётся Пойти на Охоту за Кусочками Души»; и, совсем недавно:       Г — Проект «Вскрой Тайну Нечестивого Принца».       — Какого чёрта нет? — всплеснула руками Парвати.       — Потому что это не моё дело.       — Она… она моя сестра, Гермиона. Я волнуюсь.       — Если ты так волнуешься, спроси её сама.       Гермиона не хотела быть частью этого разговора ни на секунду дольше.       — Я пыталась! — взвыла Парвати. — Она ничего не говорит. Это сводит меня с ума!       — Так вот в чём на самом деле дело, да? — резко сказала Гермиона. — Ты — навязчивая сплетница, которой нужно знать всё обо всех.       Мгновенно рот Парвати скривился от обиды.       — Угх, ты действительно самодовольная стерва, Гермиона. Прости, что потревожила тебя.       Она крутанулась на месте и засеменила прочь, её длинные чёрные волосы развевались, словно возмущённый маятник.       Глубоко дыша, Гермиона тяжело опустилась на свою кровать, размышляя, почему она просто не может перестать действовать людям на нервы.       

***

             — …так что, на самом деле, западное искусство многим обязано Мане. Это он пробил первую брешь в стене, которая привела к модернизму…       Гермиона болтала. Сидевший рядом Дин безучастно, угрюмо кивал, и она понимала, что он на самом деле не слушает.       Она украдкой наблюдала за ним за завтраком; он был явно взбешён, пока Гарри и Джинни флиртуют всё откровеннее. Кульминацией стал момент, когда Джинни слизала капельку джема с уголка рта Гарри. Дин швырнул свой тост и выбежал из Большого зала. Почувствовав неодолимый порыв сострадания, Гермиона последовала за ним и затем пыталась втянуть его в разговор в течение следующего получаса.       Излишне говорить, что ничего хорошего из этого не вышло.       — …следующим великим новатором, должно быть, придётся признать Сезанна, я полагаю…       Гермиона ахнула, когда её бесцеремонно развернули, и её последующий визг был приглушён из-за того, что её губы были смяты другой парой губ.       Пальцы Дина впились в её предплечья, пока он притягивал её ближе, всё это время продолжая штурмовать её рот. Гермионе потребовался ещё момент, чтобы прийти в себя… и затем она оттолкнула его. Сильно.       — Какого чёрта, — выплюнула она, яростно проводя рукой по губам.       Дин отшатнулся, задыхаясь, и он просто молча уставился на неё.       — Я сказала, — выкрикнула Гермиона, — Какого. Чёрта.       Его выражение лица медленно, сменялось от ошеломлённого до ужаснувшегося — можно было запечатлеть каждую деталь этой трансформации.       — Дерьмо, — выдохнул он.       — Что, чёрт возьми, с тобой не так? — гневно потребовала Гермиона.       — Я… Мне так жаль, Гермиона! О, чёрт. Святые небеса. Мне так, так, так жаль!       — Тебе жаль?! Скажи, почему мне не следует проклясть тебя так, чтобы от тебя осталось лишь пятно на полу!       — О боже, я не знаю, о чём я думал!       — Я скажу тебе, о чём ты думал, — злобно подсказала она, — О мести.       Глаза Дина округлились от отчаяния.       — Ты права. Чёрт. Ты права. Я просто… Я просто ужасный мудак. Мне так жаль, я…       Гермиона подняла руку, чтобы остановить его бесполезное бормотание.       — Просто остановись. Я сейчас уйду, и не смей преследовать меня. Вообще, не смей говорить со мной ни слова, пока я сама не решу, что хочу снова тебя слышать.       Она направилась прямиком в единственное место, которое, как она верила, удержит её от того, чтобы не выплеснуть вызванную яростью неконтролируемую магию; туда, где было более чем достаточно книг, чтобы держать её в узде.       

***

             В короткий промежуток между зельеварением и древними рунами Тео вручил ей внушительную стопку книг.       — Всё. Это последние, — сказал он. — И… на этом всё, ясно?       — Почему? — спросила она, ловко уменьшая стопку и бросая её в сумку.       — Он говорит, что не может позволить себе больше отвлекаться.       У Тео был леденяще-обречённый взгляд, когда он это говорил. Гермиона сглотнула и кивнула.       

***

             В любой другой вечер, когда сумерки только сгущались в ночь, а луна и звёзды занимали свои посты, Гермиону можно было найти либо в библиотеке, либо в гостиной, глубоко погружённой в какое-нибудь учёное занятие.       В этот же конкретный вечер, однако, она сидела на том хорошо уединённом подоконнике у Астрономической башни, не делая ничего — абсолютно ничего — кроме как глядя в окно и слабо вздыхая. Был только один человек, с которым она хотела бы оказаться там сейчас, и он, скорее всего, устроился в каком-то своём укромном уголке, наслаждаясь несколькими счастливыми украденными мгновениями со своей девушкой.       Не то чтобы она завидовала ему в этом.       Но вечер был прекрасным; небо — сапфирово-синим, луна — тонким, изящным, великолепно изогнутым серпом, похожим на белоснежную ресницу, а Гермиона чувствовала себя совершенно одинокой.       Одинокой, опустошённой и напуганной. Это время года всегда приносило беду. Стоило маю закончиться — и начинался кошмар. Происходили ужасные, отвратительные вещи, и Гарри оказывался на волосок от смерти. Каждый чёртов год, без исключений, с тех пор как они поступили в эту безумную школу. Внезапно луна показалась похожей на клинок; зловещий блеск на острие лезвия жнеца.       Ей хотелось, чтобы кто-то обнял её. Ей хотелось, чтобы её прижали к тёплому телу, чтобы она могла положить голову на бьющееся сердце, почувствовать, как ладонь нежно гладит её волосы…       Боже, она чувствовала себя так одиноко.       Так пусто. Так страшно.       Затишье перед бурей должно длиться недолго, но Гермионе казалось, что она провела несколько жизней, застыв в этой зловещей неподвижности.       Её мысли заставили её вытащить из сумки «Острие бритвы». Её дерзкая записка всё ещё была на месте… О! Но её текст был стёрт, а вместо него, знакомым курсивом, было написано:       Убирайся ты, трехдюймовый болван!       Вопреки себе… вопреки всему… Гермиона прислонила голову к прохладному оконному стеклу и рассмеялась вслух.