Часть II. Тридцать

      Яркие разноцветные домики выстроились вдоль дороги, и Гермиона наблюдала, как они мелькают за окном старого «Бентли» ее отца, мчащегося по Кентиш-Тауну. Из магнитофона доносились звуки бархатного баритона Иэна Кёртиса:       Я видел ночь, в ней лишь грязь, кровь и боль,       И продажны тела, тела под тобой…       — Ладно, выкладывай, — сказал папа, бросая на нее взгляд через зеркало заднего вида. — Что случилось? Ты практически не сказала ни слова с тех пор, как сошла с поезда.       Она знала, что открытая ложь бессмысленна — родители сразу бы её раскусили. Полуправда и увертки были единственным выходом.       — Профессор Дамблдор умер, — ответила она. — Его похороны были сегодня утром.       Мама ахнула.        — Что случилось?       — Ему было сто пятнадцать лет.       — А, это объясняет дело, — сказал папа без тени злобы. — Мне жаль, крошка.       — Хм, — промычала она, надеясь, что разговор на этом закончится.       — Он был болен? — спросила мама.       — Э-э, немного. А потом… два дня назад он страшно — смертельно — упал.       — О боже, — печально вздохнула мама. — Бедный Гарри, должно быть, в отчаянии.       — Так и есть.       Мама тихо и сочувственно ахнула, и какое-то время они ехали молча, если не считать гудения мотора и Joy Division.       На обочине стоит машина: она цела, все окна закрыты.       Думаю, ты всё же была права, когда мы кричали от ярости.       Слабакам нет места, слабакам места нет…       — Знаешь, я каждый год это повторяю, и это никогда не срабатывает, но тебе стоит как-нибудь позвать Гарри на ужин. Рона тоже. На самом деле, можешь позвать всех Уизли…       — Роберт, пожалуйста, только не это! — перебила его мама с почти паническим ужасом.       Папа усмехнулся:       — Ты правда так не любишь Артура и Молли?       — Они относятся к нам, как к удивительно умным и забавным цирковым животным, — фыркнула мама. — Артур невыносим со своим нелепым энтузиазмом.       — Ну же, Эви, — мягко пожурил ее папа. — Он желает добра. Наши… э-э… «маггловские штучки», так, Гермиона?       — Да, — подтвердила Гермиона.       — Верно. Наши маггловские штуки для него в новинку.       — А магия разве для нас нет? — возмутилась мама. — На самом деле, мы должны вести себя как он, учитывая, что нас внезапно бросили в чертовски фантастический роман. А его жена… Черт возьми, все, чего она хочет, это обменяться рецептами.       Гермиона и папа рассмеялись над этим. Даже если бы мама не была совершенно безнадёжна на кухне, её безудержное презрение к традиционным гендерным ролям всё равно поставило бы её в оппозицию к домашней миссис Уизли.       — Честно, Гермиона, — продолжила мама, — если ты выйдешь за Рона, я буду страшно разочарована.       Лицо Гермионы пылало от стыда, пока она вспоминала все те разы, когда родители заставали её улыбающейся, получая скупые, едва разборчивые письма от Рона.       — У меня нет такого желания, — пробормотала она и, поймав на себе взгляд папы с приподнятыми бровями в зеркале заднего вида, добавила: — Уже.       — Умница, — обрадовалась мама.       — Старший брат Рона, Билл, женится через две недели, — быстро сказала Гермиона, прежде чем папа успел что-то сказать. — Мы все приглашены.       — Через две недели? Мы будем гулять по австралийским пляжам, — сказал папа.       — Какая жалость, — безразлично бросила мама.       Они остановились на светофоре, и папа повернулся, чтобы улыбнуться Гермионе.       — У нас есть фантастический маршрут поездки, — сказал он весело, — ждёт только твоего одобрения, Гермиона.       Желчь подступила к горлу, но ей каким-то образом удалось улыбнуться в ответ.       — Не могу дождаться, чтобы взглянуть, — пробормотала она, глядя на очаровательную открытую улыбку отца, на морщинки в уголках его карих глаз и на вьющиеся седеющие волосы.       Чем это кончится? Чем это кончится?       Чем это кончится? Чем это кончится?       

***

             Дом выглядел как… дом — точь-в-точь, как всегда. Сад буйствовал душистым горошком, пионами и гигантскими георгинами размером с её голову. Потертый кирпичный дом с коричневой черепичной крышей и безупречно белыми оконными рамами был уютной пригородной мечтой.       Пока папа возился, выгружая её сундук, Гермиона жадно впитывала картину перед собой.       — Сад выглядит прекрасно, мам, — сказала она с восхищением.       — О, спасибо, родная. — Мама обняла Гермиону сзади, положив подбородок ей на плечо. — Я так по тебе скучала.       — Я тоже, — неуверенно ответила Гермиона.       — Очень жаль, что ты не приехала домой на Рождество. Не видеть и не слышать тебя целых восемь месяцев — это пытка.       — Я знаю, мам, — вздохнула Гермиона. — Шестой курс был… сумасшедшим. Я так рада, что наконец вернулась домой.       — Двигайтесь, дамы, — запыхтел папа, таща её сундук по вымощенной дорожке к входной двери. — Второй иннинг вот-вот начнётся.       — Кстати о крикете, — начала Гермиона, позабавившись, — почему вы решили поехать в Австралию как раз в тот год, когда Эшес проходят в Англии?       — Вот что бывает, когда я позволяю твоей матери принимать решения.       — Только не начинай, Роберт.       Папа бросил притворно раздражённый взгляд на маму и подмигнул, когда Гермиона засмеялась. Вдруг его лицо исказилось.       — О, господи. Дорогая, — горячо прошептал он, — миссис Хэнли снова вернулась!       Мама вцепилась в руку Гермионы:       — Не смотри на неё. Двигайся быстрее, Роберт! Давай, давай!       — Дай я, — сказала папе Гермиона и без помощи палочки приподняла свой сундук на дюйм от земли.       — Спасибо, — отдышался он. — Чёрт, поторопись. Она ковыляет сюда!       Мама возилась с ключами, наконец отперла дверь, и трое охваченных паникой Грейнджеров впрыгнули в дом, запираясь от хриплых воплей: «Где моя кошка?! Они снова забрали её, дьяволопоклонническая мразь! Ведьмы! Моя кошка! Где моя кошка! Они убили и съели мою кошку!»       

***

             Поздно ночью Гермиона закрыла шторы в своей комнате и выключила все лампы, оставив только одну настольную. Сидя за своим столом в пижаме, она размяла шею, глубоко вздохнула и, с движением, полным мрачной церемониальности, раскрыла «Тайны наитемнейшего искусства».       Четыре часа спустя она перевернула последнюю страницу. Её кожа покрылась мурашками от отвращения. Она встала так резко, что у неё потемнело в глазах, швырнула книгу в открытый сундук и захлопнула его, желая, чтобы она находилась как можно дальше от неё. Она забралась в кровать, ощущая остатки множества содроганий, перенесённых во время чтения ужасной книги.       Но по крайней мере теперь она знала — в теории — как можно уничтожить Крестраж. Его нужно разрушить до состояния, недоступного магическому восстановлению. Ах, но найти что-то, способное нанести такой урон, будет проблемой. Гермиона стонала в подушку. Одно за другим…       

***

             Гермиона сидела с мамой на диване в гостиной, рассказывая ей о Нумерологии. Они не слышали звуков крикета с телевизора. И всё же, несмотря на шум и разговор, она полностью осознавала каждый тик часов — всегда ли так громко тикает секундная стрелка на каминной полке?       Папа ворвался из кухни, явно раздражённый.       — Чёртова посудомойка снова сломалась, — проворчал он. — Это последний раз, когда я зову того самодовольного старого шотландца ее чинить. — Сделав фантастически убедительный акцент, он продолжил: — «Да ладно, Робби, дай пару фунтов за это. Блеее».       — Он твой зять, Робби, — с улыбкой напомнила ему мама.       — Ненадолго… О! Хэдли сегодня просто творит чудеса с мячом!       Папа устроился в кресле перед телевизором, и стало ясно, что он потерян для них на несколько часов.       Гермиона повернулась к маме:       — Тётя Вики разводится?       — Да. И твой отец никогда так не гордился своей младшей сестрой, — усмехнулась мама.       — Ради всего святого, да ты поймал бы этот мяч, неуклюжий болван!       Издав снисходительные смешки, мать и дочь вернулись к своему разговору. Тик-тик-тик.       

***

             Гермиона вернулась домой около полудня с кошельком, полным денег, после быстрого визита в местное отделение Building Society. Несколько тысяч фунтов казались ничтожными, когда впереди простиралась бесконечная неопределённость.       Её родители были на работе, и ближайшие шесть часов дом принадлежал только ей; она была полна решимости использовать их по максимуму. Первое дело: упаковать вещи. Извлекая из шкафа маленькую аметистовую сумочку, вышитую бисером, — подарок от тёти Мэлори на пятнадцатый день рождения — она села, скрестив ноги, с книгой по продвинутой магии, изучая заклинание незримого расширения.       — Капациус Экстремис, — произнесла она, водя палочкой по спирали над сумкой. Затем она просунула палец в отверстие… потом руку… запястье… плечо…       А что, если бы она просто нырнула внутрь и жила там вечно?       Стряхнув с себя нелепые мысли, она перешла к наполнению сумки всеми магическими книгами из своего сундука, следом пошли зелья и ингредиенты.       Она перебрала свою одежду, выбрав самые практичные и удобные вещи, чтобы взять с собой. Когда она закрывала двери шкафа, взгляд упал на лёгкую сияющую лиловую ткань, и с тоской она достала платье. Длиной до колен, без бретелек, из шёлка и органзы — действительно очень красивое. Ну, она же собиралась на свадьбу, не так ли?       Бросив платье внутрь, Гермиона отнесла сумку на чердак. Лучи послеполуденного солнца лились через мансардное окно на скошенной крыше, касаясь каждого уголка загромождённого, пыльного пространства. Она подошла к высокой стопке больших картонных коробок, без палочки призвав те, на которых было написано «фотографии» и «документы Гермионы». Она положила все бумаги из последней коробки в свою сумку, а пустую коробку отправила в небытие.       Повернувшись к другой, Гермиона сглотнула и опасно раздвинула створки. Это было так похоже на её маму — рассортировать фотографии по годам и аккуратно сложить их в стопки. Это определённо облегчало ей жизнь. Она просматривала стопки одну за другой, начиная с 1979 года, стирая себя с каждой фотографии, где она была. Она была почти на всех. Гермиона старалась быть безэмоциональной. Руки дрожали, дыхание учащалось, но она не плакала.       Нет, Гермиона не плакала.       Время от времени она вкладывала в свою сумку несколько фотографий: одну, где она только что родилась, завёрнутая в одеяло на руках у матери, другую, где она, ещё малышка, сидит между папиных ног на вершине горки, по одной с каждого дня рождения, каждого семейного отпуска, каждого Рождества.       Она громко рассмеялась, увидев фотографию с Хэллоуина 1985 года, когда папа настоял, чтобы они нарядились группой Cream. В потрясающих рубашках и обтягивающих брюках клёш — папа был в восторге, Гермиона улыбалась своими огромными детскими зубами, а мама, казалось, сгорала от стыда.       К тому времени, когда она закончила, почти стемнело. Последним её действием было пролистать стопку за 1974 год, чтобы найти фото со свадьбы родителей. Как они были счастливы! Они сияли, держась за руки под большим тисовым деревом. Она поднесла фото к губам и нежно поцеловала его.       Но она не плакала.       — Гермиона!       Оклик донёсся снизу — родители вернулись. Она нашла их на кухне, смеющихся над чем-то. Папа, увидев её, улыбнулся и помахал в её сторону бумажным пакетом.       — На ужин тушёная говядина по-монгольски с рисом, — сказал он. — Как звучит?       — Прекрасно, — просияла Гермиона с фальшивым энтузиазмом.       

***

             Отложив на время свою тревогу, Гермиона позволила себе притвориться, что это обычное воскресное утро с родителями. Папа стоял у плиты, ловко переворачивая блинчики. Мама сидела за столом, просматривая газету. Она была закутана в пушистый синий халат, а её гладкие светло-русые волосы были убраны в элегантно-небрежный пучок на затылке. В десятимиллионный раз в жизни Гермиона оплакивала тот факт, что унаследовала от отца его буйные кудри.       Мама зевнула и, не отрывая взгляда от газеты, потянулась за кофе. Гермиона любовалась изяществом её шеи, линией челюсти, прямой, но мягкой линией носа, густыми тёмными ресницами… она действительно была красивой женщиной. Будучи совершенно растрёпанной, она излучала достоинство и грацию. Но даже захваченная всей этой хрупкой прелестью, Гермиона не забывала, какой сильной была мама; пугающе умной, яростно принципиальной, дерзкой, талантливой, нестандартной и смелой. Если бы она могла стать хотя бы наполовину такой женщиной, как её мать, она была бы счастлива.       Папа поставил по тарелке перед каждой из них.       — Угощайтесь! — провозгласил он. — В газетах есть что-нибудь интересное, Эви?       — Нет, — коротко ответила мама. — Ещё восемь необъяснимых смертей.       Тревога сорвалась с полки и снова вонзилась в её сердце.       Но она не плакала.       

***

             И вот он настал — последний вечер. Они должны были вылететь поздним рейсом на следующий день, и их билеты (которые, как не знали её родители, были в количестве двух штук, а не трёх) висели на дверце холодильника, прикрепленные магнитом.       Гермиона стояла в своей комнате, якобы упаковывая чемодан. На самом деле она убирала каждую свою вещь — стирала все маленькие кусочки своей жизни до сих пор — превращая комнату в безликую и безобидную гостевую.       Её книги заняли пять больших коробок. Её коллекция музыки — одну, одежда — две. Это было унылое занятие, и она попыталась внести в него немного веселья. Подпрыгивая и щёлкая пальцами, она заставляла свои вещи летать и танцевать вокруг. Это была глупая игра… Забава! Веселье!       Всегда при лекарств приёме ложка сахара нужна.       Она пела, скакала и кружилась — но не плакала. И когда наконец все её вещи были упакованы, она сложила коробки вместе и трансфигурировала их в большой удобный диван. Стены были голыми, полки и комод пусты, а её звёздное покрывало стало нейтральным белым постельным бельём.       Нет, Гермиона не плакала.       Всегда при лекарств приёме ложка сахара нужна       Ведь поможет вам она.       

***

             Спустившись вниз, Гермиона прошла на кухню и приготовила три чашки мятного чая. В две из этих чашек она плеснула немного снотворного зелья.       Её родители сидели рядышком на диване — папа одной рукой обнимал маму — и хихикали, смотря «Викарий из Дибли».       — Чай, — объявила Гермиона, левитируя чашки на кофейный столик.       — То, что нужно, — одобрил папа. — Спасибо, крошка.       — Упаковалась? — спросила мама.       — Да.       Им хватило двух глотков; затем они безвольно рухнули друг на друга, погрузившись в глубокий сон. Она выключила телевизор и застыла перед ними, сжимая палочку в руке. Её тело сотрясала дрожь; она хотела бежать, она хотела встряхнуть их и разбудить…       Она не сделала ни того, ни другого. И не заплакала.       Часы на камине снова громко тикали. Она закрыла глаза и собрала всё своё мужество. Она ампутировала мягкую, испуганную, ноющую часть своего существа и вспомнила звук голоса Тео в своей голове: «Это правильный поступок, Гермиона».       Хорошо.       

***

             У неё ушло больше трёх часов, чтобы полностью изменить сначала память папы, а затем мамы. Она смотрела на их спокойные лица, истощённая и опустошённая — но не плакала. Не сводя с них глаз, она подошла к телефону и дрожащими пальцами набрала номер.       — Алло? — прохрипел голос после нескольких гудков.       — Привет. Это я, — прошептала она. — Гермиона. Можно я зайду?       Наступила короткая пауза, а затем:       — Сейчас? Э-э… да. Конечно. Только в дверь не звони… мои старики спят.       — Конечно. Увидимся.       Она робко вернулась к родителям, коснулась руки матери, волос отца и поцеловала каждого в щёку. Она не плакала. Со своей расшитой бисером сумкой в руке она в последний раз оглядывала родную обстановку вокруг, а затем вышла за парадную дверь, пропитанная ощущением безнадежного конца. И нет, Гермиона не плакала.       Едва она ступила на соседский участок, как увидела его силуэт. Очерченный дверным проемом, он был чёток и ярок на фоне тусклого света, лившегося изнутри. Он помахал ей, когда она приблизилась — тем же беззаботным, привычным жестом, которым всегда её приветствовал.       — Привет, красотка, — прошептал он.       — Привет, Пит.       — Проходи.       Его волосы были длиннее, почти до плеч, но он выглядел так же, как она помнила: красивый, небрежный, крутой. Он провёл её в свою комнату и, оказавшись там, поспешно сгрёб огромную груду одежды с кровати, чтобы освободить для неё место.       — Выпьешь? — спросил он.       — Пожалуйста, — прохрипела Гермиона. Дрожь усилилась, и она чувствовала себя так пусто пусто-пусто-пусто.       — Скотч сойдёт?       — Что угодно.       Пока он наливал, Гермиона изучала постеры на его стенах — The Manic Street Preachers, Pearl Jam, The Clash. Над столом висел большой гравюрный портрет Вольтера, а рядом цитата: «Сегодня всё прекрасно — это наша иллюзия».       — Держи, — сказал он, протягивая ей стакан с золотистой жидкостью.       — Спасибо.       Это не похоже на Огневиски, но жгучая горечь слегка успокаивала.       — Итак, — начал он, — что привело тебя сюда в столь поздний час?       — Прости за это, — пробормотала она, а он отмахнулся от её извинений, — Я просто хотела повидаться. Мы завтра уезжаем, я и мои родители.       — Отпуск?       — Э-э, нет. Мы переезжаем. В… Калифорнию, — солгала она в надежде, что он расскажет своей сплетнице-матери, которая позаботится, чтобы эта ложь разнеслась по всему району.       — Серьёзно?! — с некоторым шоком спросил он.       — Да.       — Почему?       — Мои родители получили очень хорошее предложение о работе…       — Но… — запротестовал он, — Калифорния, Гермиона?! Там все, блин, солнечные и счастливые. Это будет невыносимо.       — Возможно, — сказала она с усмешкой.       — Когда ты вернёшься?       — Я не знаю.       — Ох.       После нескольких мгновений молчаливого питья Гермиона спросила:       — Как ты сам? — и он рассказал ей всё о своем семестре в Оксфорде.       Они уже выпили по три стакана и были в середине разговора о блокаде Ленинграда, когда Гермиона рванулась вперёд и прижалась губами к его губам.       Она чувствовала себя пустой, и, как дементор, хотела высосать душу из него.       Он с готовностью ответил на поцелуй, после приглушённого стона удивления, и обхватил её за талию. Она открыла рот, чтобы вкусить его — тот смутно знакомый букет тепла и дымки был несколько приглушён явным вкусом скотча — и откинулась на его кровать, увлекая его за собой. Они целовались долго, глубоко и отчаянно, почти не прерываясь, чтобы сбросить одежду. Его руки путешествовали по её коже; её — по его… О, но она всё ещё искала… искала… что-то, что продолжало ускользать.       Позволив своим рукам спуститься ниже по его телу, она прошептала:       — Я хочу тебя.       Он дёрнулся назад и уставился на неё.       — Ты имеешь в виду…?       — Да, — твёрдо ответила она.       — Ты делала это раньше?       — Нет.       — Послушай, Гермиона, — замялся он, — Я не уверен…       — Но я уверена! Я уверена. Я хочу тебя. Пожалуйста.       Он задумчиво смотрел на неё несколько секунд, а затем…       — Ладно, —… и снова поцеловал её.       Это было дурманящее помутнение рассудка. Его прикосновения стали гораздо более уверенными, поцелуи — более осмысленными. Гермиона жадно принимала всё, что он давал, желая, и желая, и желая. Когда они оба оказались обнаженными и тяжело дышали, он на мгновение отстранился, чтобы надеть презерватив, прежде чем расположиться сверху.       — Будет больно, — предупредил он.       — Я знаю. Сделай это.       Чёрт возьми, как же было больно. Это была острая, пронизывающая боль, от которой она зажмурилась и впилась ногтями в его лопатки.       — Ты в порядке, детка?       Она только простонала, закусив губу.       — Чёрт, Гермиона, детка, прости! Я просто…       — Я в порядке, — выдохнула она.       И понемногу она поняла, что это правда. Она чувствовала себя наполненной. Болезненно, некомфортно наполненной… и это было восхитительно.       — Блин, прости, но… я больше не могу сдерживаться…       Она улыбнулась, выгнула спину и прошептала:       — Тогда не надо.       

***

             Солнце только-только поднялось из-за горизонта, когда она проснулась. Моргая, пытаясь сориентироваться, Гермиона села и потянулась. Пит лежал рядом, распластавшись на животе, его лицо полностью скрыто волосами. Она нежно откинула пряди и оставила прощальный поцелуй в уголке его рта. Она поморщилась от пульсирующей боли между ног, когда встала и начала одеваться.       Она не взглянула на него снова, прежде чем выйти из его дома. Она не позволила себе взглянуть на здание, которое больше не было её домом, пока шла по улице. Вместо этого она смотрела себе под ноги и распустила волосы, чтобы они, как шоры, скрывали периферическое зрение.       В конце дороги, за густой рощей буков, Гермиона крутанулась на месте и исчезла.       

***

             Недалеко от Норы был холмик, с которого открывался довольно впечатляющий вид на окрестности. На нём Гермиона наблюдала рассвет. Она убеждала себя, что покосившийся дом перед ней — то место, куда ей нужно идти, а не другой невидимый дом по соседству, где сейчас жил Тео. Она так отчаянно хотела его увидеть. Так отчаянно, что у неё перехватывало дыхание. Но нет — Гермиона не плакала.       Дверь в Нору открылась, и миссис Уизли, закутанная в потрёпанный клетчатый халат, вышла на улицу. Она, без сомнения, была самим воплощением материнства как явления. Мать семерых — восьмерых, если считать Гарри, и она знала, что миссис Уизли определённо считала. Однако Гермиона содрогнулась при мысли о том, чтобы присоединиться к этим рядам, хотя теперь она фактически была сиротой. Она выросла под опекой самой прекрасной из матерей… это было незаменимо.       Пока она наблюдала, как миссис Уизли кормит кур, разгуливающих по двору, она представляла маму и папу… нет, Монику и Венделла Уилкинсов, бездетную пару, просыпающихся, смеющихся, собирающих вещи для переезда. Они покачают головами над тем, что уснули на диване. Они будут смеяться за завтраком. Они проведут день, завершая подготовку к своему большому переезду в Австралию. А ночью они сядут в самолёт.       Неужели было бы так плохо, если бы она пошла к Тео?       Да. Да, было бы. Она была не в том состоянии, чтобы снова спорить о своих планах с Гарри. Поэтому она встала, отряхнула брюки и спустилась с холма. Она не плакала.       — Гермиона, дорогая! — окликнула её миссис Уизли, заметив её. — Ты так рано!       — Э-э, да. Надеюсь, это не проблема…       — Нисколько. Иди сюда, дитя.       Гермиону втянули в тёплые, фирменные объятия Молли Уизли; они были краткими, но она успела насладиться ими.       — Ты будешь жить с Джинни, конечно, — сказала миссис Уизли, когда они вошли в дом. — Хочешь пойти освежиться? Она ещё спит, но её не разбудит даже табун одичавших гиппогрифов.       Гермиона улыбнулась:       — Да, спасибо.       — А где твои вещи, дорогая? — миссис Уизли с недоумением посмотрела на крошечную сумку Гермионы       — Все здесь, — неловко ответила Гермиона.       Хотя она и заработала подозрительный взгляд, миссис Уизли не стала развивать эту тему.       — Тогда проходи. Я займусь завтраком. Теперь, когда это новая штаб-квартира, кормить нужно гораздо больше ртов.       Она засуетилась, и Гермиона поднялась по лестнице в комнату Джинни.       Тёмные времена меняют многое, включая сон Джинни. Оказалось, что для пробуждения нужен был не табун гиппогрифов… достаточно было просто звука закрывающейся двери.       — Что… Гермиона? — пробормотала Джинни, потирая глаза и устало приподнимаясь. — Который час?       — Полседьмого. Прости, что разбудила… спи дальше.       — Не, всё окей. — Джинни откинула волосы с лица и тяжело вздохнула.       Она подвинулась и похлопала по месту рядом с собой, без слов приглашая Гермиону сесть.       Гермиона согласилась и спросила:       — Как дела?       — Безумие какое-то, — сразу ответила Джинни. — Между собраниями Ордена и подготовкой к свадьбе тут нет ни минуты покоя.       — Хм.       — А у тебя? Как твои родители?       Гермиона сразу поняла, что сейчас настал тот самый момент, когда она должна сломаться. Может быть, это было из-за того, что она наконец перестала суетиться, может быть, из-за прямого вопроса Джинни, а может, из-за искренней заботы в её глазах.       — Я… я… мне пришлось сделать самую ужасную вещь… — всё, что она смогла выговорить, прежде чем разрыдаться.       Гермиона заплакала.       — Гермиона! — с тревогой воскликнула Джинни. — Что такое?       Но она была уже слишком далеко, чтобы говорить. Джинни притянула её к себе и крепко обняла.       — Что…? Что? — с беспокойством спросила она.       Когда Гермиона лишь покачала головой и разрыдалась в её пижаму, Джинни вздохнула. Она нежно покачивала её взад-вперед, поглаживая по волосам.