Пятьдесят семь

      Лицо Джинни было мертвенно-бледным, глаза — покрасневшими.       Было четыре часа пополудни, первого дня самого жестокого месяца, и она, едва переставляя ноги, брела рядом с Гермионой к кабинету Макгонагалл. Им дали особое разрешение пропустить этот вечер.       Замок был, как и следовало ожидать, полон шутников, а пол устилали (несмотря на упорное, ворчливое подметание Филча) оранжево-фиолетовые обёртки с надписью Всевозможные Волшебные Вредилки.       «Попался!», «Обманул!», «Ха-ха, болван!» — эхом разносилось по стенам, переплетаясь с повсюду разносящимся хихиканьем Пивза.       В конце концов, все обмануты жестокими проделками судьбы       Когда они вошли в кабинет, Макгонагалл положила обе ладони на плечи Джинни.       — Передайте мои соболезнования своей семье, — сказала она тихо, с невероятной нежностью.       Джинни кивнула, вырвалась и почти прыгнула в камин, сбивчиво выкрикнув:       — Нора!       Гермиона бросила директору слабую улыбку и шагнула следом.       

***

             Пять тридцать.       Кухня Норы тонула в густых лиловых тенях. Шторы были плотно задёрнуты, и единственным источником света служили двадцать одна свеча, мерцавшая на большом шоколадном торте, стоявшем в центре стола, вокруг которого были заняты все стулья, кроме трёх.       Никому не пришло в голову зажечь лампы. Никто даже не шевелился и не говорил.       Шесть часов.       Ничего не изменилось.       Но в десять минут седьмого камин взревел. Все собравшиеся вздрогнули.       Это была Анджелина — измождённая, опустошённая до предела. Её косы казались увядшими, мантия помятой, глаза красные.       — Простите, — прохрипела она, сдавленно. — Он не выходит из своей комнаты. Я пыталась часами, но…       — Он не придёт? — Голос миссис Уизли был пустым скрипом.       — Нет… мне жаль… не придёт.       Раздался оглушительный грохот — миссис Уизли швырнула торт на пол. Она вскочила, тяжело дыша, и с дикими глазами уставилась на месиво, расплывшееся по полу.       — Молли… — начал мистер Уизли.       Она издала мучительный вой. За столом пронёсся вздох ужаса, но это был лишь пролог. Молли сломалась — громко, безудержно рыдая и всхлипывая. Отступая от стола, она хватала руками воздух, будто отчаянно искала хоть что-то, за что можно ухватиться.       Первым оказался рядом Билл. Он обнял её, пока она кричала и вырывалась. Затем подоспели Джинни, Чарли, Перси и мистер Уизли. Они гладили её, уговаривали (она продолжала выть) и понемногу повели наверх.       — Флёр, успокоительное, быстро, — пробормотал Билл, проходя мимо.       Гермиона встала, наблюдая, как Флёр метнулась к кладовой. Она не знала, что делать. Подняться наверх? Помочь Флёр? Или…       Она увидела высокую фигуру, выскользнувшую в сад, и немедленно бросилась следом.       Рон пересёк лужайку, добежав до дальнего забора. В темноте было трудно разглядеть его лицо, но мучительная резкость его шагов говорила сама за себя. Гермиона замерла у двери, наблюдая, как его поглощает агония. Наконец он рухнул на поваленное полено среди зарослей сорняков. Сгорбился, упёршись локтями в колени и уткнув лицо в ладони — она тут же бросилась к нему.        Гермиона села рядом, осторожно положила ладонь ему на спину. Под пальцами вибрировали его приглушённые рыдания.       — О, Рон… — прошептала она и прижалась щекой к затылку.       Его волосы были жёсткими, как трава, и пахли простым мятным шампунем — тем самым ароматом, что когда-то исходил от ее Амортенции.       Она нежно гладила его спину и, прикрыв глаза, пыталась думать о чём-то прекрасном и безмятежном — надеясь, что эти мысли хоть как-то перетекут из её головы в его.       Послышался лёгкий шум — движущиеся тени, приглушённый шелест, скрип — и Гарри сел по другую сторону от Рона. Он уставился вдаль. Плечи были напряжены, челюсть сжата.       Когда из Рона вырвался рваный вздох, Гарри положил ладонь ему на плечо и крепко сжал.       Гермиона не знала, сколько времени они просидели. Наконец Рон пошевелился, и она отстранилась, давая ему выпрямиться.       Лицо у него было красное, опухшее, всё в слезах. Ей до боли хотелось стереть их ладонью и обнять, но он справился сам — смахнул влагу, поднялся, отряхнул брюки и сказал:       — Ладно.       — Рон? — осторожно начал Гарри.       — Да. Всё в порядке. Ладно.       Он направился к калитке.       — Куда ты? — окликнула Гермиона, вскочив и поспешив за ним.       — К Джорджу, — буркнул он.       Она замерла на месте, Гарри тоже.       — Ты уверен, что это хорошая идея?       — Не знаю, — пожал плечами Рон. — Знаю, что я не Фред… даже близко нет. Но я собираюсь сидеть у его чёртовой двери сколько потребуется и напомню ему, что у него всё ещё есть четыре брата и сестра. Буду сидеть, пока он, блин, не поймёт.       Он глубоко вдохнул, закрыл глаза, успокаиваясь — он никогда не был силён в аппарации в состоянии стресса. Открыл глаза, готовясь закрутиться на месте…       — Эй, Рон! Подожди нас, парень!       Это был Чарли, шагавший к ним. А за ним — Перси, за которым следовал Билл, обняв Джинни за плечи.       Братья и сестра Уизли выстроились в линию — одинаково мрачные и решительные. Они всегда были такими разными, такими сильными личностями, но в тот момент их объединяла общая кровь.       Звук их аппарации разорвал небо, и остались только тёмные силуэты деревьев и холмов. Гарри и Гермиона побрели обратно к полену и сели. Вскоре к ним присоединилась Флёр, перед которой парили три бокала вина.       — Как миссис Уизли? — спросила Гермиона.       — Я дала ей успокоительное и зелье сна без сновидений. Надеюсь, ей станет легче, когда она проснётся.       Цикады застрекотали. Что-то — возможно, лягушка — плюхнулось в пруд.       Гарри поднял бокал:       — За Фреда Уизли.       — За Фреда, — подхватили Гермиона и Флёр.       Вино было сладким и фруктовым, как тёплый весенний вечер.       

***

             Чем дальше шёл вечер, тем очевиднее становилось, что Рон и остальные не собираются возвращаться. Миссис Уизли была мертва для окружающего мира, а мистер Уизли оставался с ней. Флёр приготовила им сэндвичи, которые они ели в саду.       Потом Гермиона встала и потянулась.       — Мне пора возвращаться в Хогвартс.       — Ерунда, — отозвался Гарри. — Поехали со мной на Гриммо. Напьёмся.       Он взглянул на неё поверх очков так умоляюще, что она не могла не рассмеяться.       — Ладно. Но тебе придётся одолжить мне свою сову, чтобы я предупредила Макгонагалл.       — Только если назовёшь его по имени.       Она пнула его ногой.       — Придурок. Тогда мне нужен Герми…       — Разумеется!       Они попрощались с Флёр и аппарировали к знакомой двери с серебряным молотком. Гарри впустил их, и её снова поразило, насколько идеально выглядел дом — чистый, блестящий, ухоженный.       Хриплый голос отвлёк её от созерцания сверкающей люстры:       — Мастер Гарри Поттер, — проскрипел Кикимер, — И… гостья.       — Верно, — бодро сказал Гарри. — Принеси нам бутылку огневиски и два бокала, пожалуйста.       Гермиона растянулась на диване, на котором когда-то провела столько беспокойных ночей. Только тогда он был потрепанным, затхлым и в целом отвратительным. А теперь он был мягким и чистым. В одной руке у неё был бокал виски, в другой — ответ Макгонагалл на её письмо.       — Она пишет: «как сочтёте нужным, мисс Грейнджер». Слышишь её неодобрение?       Гарри ухмыльнулся:       — Представляю. — Он опустил очки на кончик носа, поджал губы, нахмурил брови…       Гермиона едва не скатилась на пол от смеха.       Они расправились с первой бутылкой и обсуждали обучение на мракоборцев и подготовку к ЖАБА. На середине второй — вспоминали бунт близнецов Уизли против Амбридж. Когда Гарри неуклюже призвал третью, он сказал ей, что чертовски сильно любит Джинни, а она призналась в том ужасном бардаке, что натворила со своим романом с Терри.       Он налил себе ещё, а она затрясла головой так яростно, что, возможно, навсегда повредила какой-то сустав.       — Я всё, — объявила она. — Если выпью ещё хоть глоток — умру.       — Это было бы печально, — задумчиво сказал Гарри.       — Ты помнишь, когда мы в последний раз вот так… вот так… отрывались?       — Ага. Чёртова палатка.       — Чёртова палатка, — согласилась она. — Знаешь, у меня всё ещё есть мой галеон ОД, если хочешь поболтать с Тео…       Гарри смерил её насмешливым взглядом, потом залпом допил свой бокал. Как он вообще ещё держался, удивлялась она, — он выпил львиную долю. Гарри стащил подушку с дивана и лёг на пол.       — Знаешь, Гермиона, — пробормотал он, — Ты — мои четыре брата и сестра.       — Что? — рассмеялась она.       — Ну… если бы я заперся в комнате и всё такое… я знаю, что ты бы сидела у двери. Не уверен насчёт других, но ты… ты бы была там.       — Была бы. И ты…       — Сделал бы то же для тебя? Да. Конечно. Но я бы надел доспехи, на случай если ты разозлишься. Не хочу оказаться запертым в банке, или с канареечными шрамами или…       — О, заткнись. — Она снова рассмеялась.       

***

             Гермиона аппарировала в Хогсмид ранним утром, пока Гарри всё ещё крепко спал на полу. Была пятница, и впереди её ждал полноценный учебный день.       Она поспешила в свою комнату и позволила себе долгий, роскошный душ. И всё же, когда она оделась, было лишь семь. Она заплела волосы в корону из кос. Посидела у окна, перелистывая свои заметки по взрывным заклинаниям. Без пяти восемь распустила причёску и встряхнула головой, возвращая волосам привычный, чудовищный беспорядок.       Тео прислонился к стулу прямо перед лестницей, когда она спускалась.       — Как ты? — спросил он сразу.       Гермиона ввела его в курс дела по дороге в Большой зал.       Она сидела перед пустой тарелкой еще долго после того, как насытилась чаем и завтраком, думая, что Джинни вот-вот появится.       Но та не пришла.       Гермиона оставалась на взводе весь день. Джинни отсутствовала на всех уроках…       …Пока вдруг не появилась на ужине. Она села рядом с Гермионой и начала накладывать себе еду, не произнеся ни слова. Гермиона поглядывала на неё краем глаза, и если это раздражало Джинни, та никак этого не показывала.       Поев, они вместе вышли из зала.       Не в силах больше сдерживаться, Гермиона спросила:       — Ну, что случилось?       — Он не выходил до трёх. Когда вышел — выглядел ужасно, но Чарли пришёл с запасом алкоголя, так что мы просто пили… много. И говорили о Фреде. Не знаю, было ли это просто кошмаром или мы пытались выжать из этого ужаса хоть что-то хорошее… Знаю, что в какой-то момент я отключилась.       Она умолкла, проходя мимо группы третьекурсников.       — Сегодня утром, — продолжила она, когда они прошли, — мы вернулись домой и позавтракали. Мама накрыла свой обычный огромный стол. Джордж надел серёжку в форме шутовского колпака на своё дурацкое золотое ухо. Мама сказала, что это безвкусно. Папа, Перси и Билл… Гарри и Рон… ушли на работу. Всё было до смешного нормально.       Они уже подошли к гостиной Гриффиндора; Толстая Дама дружелюбно помахала им.       — Я вымоталась, — простонала Джинни.       — Да, — мягко ответила Гермиона. — Тебе нужно поспать.       Джинни кивнула, но задержалась ещё на пару секунд — глаза затуманились слезами.       — Иногда я ненавижу, что у мира хватило наглости продолжить жить после его смерти.       

***

             Теория зельеварения была тонкой наукой — заслуживающей внимания, понимания и полного усвоения. Но Гермиона знала её наизусть — слово в слово. Так что рассеянность не могла стоить ей слишком многого.       Продолжай твердить себе это.       Она сидела с книгой на коленях, пока Джинни чётко и уверенно произносила основные законы. Последний час она держалась молодцом; живая, энергичная — настоящая Джинни.       — Да, отлично, — сказала Гермиона, когда та закончила.       Джинни улыбнулась, и настала очередь Дина рассказать известные исключения. Гермиона передала книгу Тео, чтобы он проверял его, а сама устало потерла глаза.       Она ощущала странную двойственность: то, что происходило в прошлом году, как будто накладывалось на настоящее, вызывая глухой внутренний диссонанс.       Компания, что сидела вокруг неё в библиотеке (за исключением Джинни, Сьюзан и Мэнди), была той самой, что сидела тогда в саду коттеджа Ракушка, в тот удивительно прекрасный день посреди ада. Маленький Тедди родился… Люпин пришёл весь сияющий…       А теперь Люпин мёртв.       Она тёрла глаза сильнее, пока не увидела перед собой заходящее над волнами солнце, не услышала шум воды, не ощутила запах цветов и влажного воздуха…       Тео, запрокидывающий голову со смехом, тихий смешок Луны, Дин, смеющийся и плачущий, вспоминая отца, и Малфой… восстанавливающийся после пыток, как и она…       — Ты в порядке?       Она убрала руки от лица, моргнув, прогоняя пятна перед глазами. Когда они исчезли, на их месте проявилось обеспокоенное лицо Тео.       — В порядке, — пробормотала она. — Кто следующий?       

***

             Наступил очередной урок Нумерологии, и снова она осталась с Малфоем наедине. По привычке она предложила соревнование: кто быстрее проверит серию астрологических прогнозов.       И снова её отвлекало всё подряд. Взгляд всё время соскальзывал с расчётов на Малфоя, который, напротив, оставался сосредоточенным. Он наклонялся низко к пергаменту, затем резко откидывался назад, когда кончик пера касался его подбородка. Свободная рука автоматически поднималась почесать то место, пальцы то сжимались, то разжимались. Метка Тёмного Лорда, разумеется, была скрыта.       Сколько бы ещё Уизли погибло, если бы он не потратил последние силы, чтобы аппарировать и предупредить Билла?       Его брови были сведены в резкую линию, почти параллельную челюсти.       Слова сорвались с её губ раньше, чем она успела задуматься:       — А как это было… когда… когда ты решил перейти на другую сторону? Когда впервые пошёл к Люпину?       Он тут же напрягся. Сосредоточенность на лице сменилась тяжёлой гримасой, и он поднял голову, сверля её яростным взглядом.       — А каково это — убить Беллатрису?       Ах да. Она должна была предвидеть ответную атаку… если бы только подумала, прежде чем говорить. Она почувствовала себя одновременно и ланью в сфере фар, и диким зверем, загнанным в угол. Ошеломлена, напугана и готова впиться когтями в любое движение.       Но она сидела с этим чувством, всматриваясь в бездонную ненависть в его взгляде. Затем решила резко сменить направление. Отвела лицо в сторону, уставившись на размытый ореол света вокруг лампы.       — Тогда… когда это произошло… думаю, я на самом деле ничего не чувствовала. То есть, не помню, чтобы что-то чувствовала. Она бросала в меня заклинания. Гарри… я думала, что он мёртв. Тонкс была мертва, Фред был мёртв, Люпин и Лаванда были мертвы. Она только что убила невинного домового эльфа у меня на глазах, и это напомнило мне бедного Добби. А потом она направила палочку на Тео, и я… и я… Только не он. Это было единственное, о чём я думала — единственное, что имело значение. Не он. А теперь… Я не думаю об этом. Если начинаю — о том, как легко, жестоко я оборвала жизнь другого человека — я… я просто…       — Человек, у которого есть совесть, страдает, признавая свой грех. В этом его наказание.       Она резко втянула воздух, и глаза метнулись к нему. Его выражение стало аналитическим — узким, прищуренным, оценивающим.       — …Да.       — Она уже давно не была человеком, Грейнджер.       Она знала. И сказал он это так, будто она должна была это понимать. Гермиона прикусила губу. Малфой откинулся на спинку стула, скрестив руки.       — Это из «Преступления и наказания», — изумлённо сказала она.       Он даже не дёрнулся:       — Да.       — Ты прочитал его.       — Это то, что я обычно делаю с книгами.       — М-да.       Она была уверена — и это казалось подтверждённым его вечной непроницаемостью, — что Малфой даже не захочет упоминать книгу. Возможно, цитата вырвалась у него случайно. Он ждал её следующего слова, а она совершенно не знала, что сказать.       Она снова взяла перо, просто чтобы занять руки. Может, она вернётся к расчётам, а потом — так, мимоходом, невзначай — спросит его, что он думает о книге. Легко, отстранённо, едва взглянув, как бы рассеянно перекинув волосы через плечо: «О, кстати, Малфой, что ты…»       — Не думай, что я не понял, чего ты добивалась, Грейнджер, присылая мне всю эту мрачную, тоскливую литературу.       Её рука с пером мягко шлёпнулась на стол.       — Прости?       Он всё так же сидел, скрестив руки, но наклонился вперёд, глядя на неё из-под опущенных век. Ещё один немой вызов, который вызвал у неё очередную волну растерянности.       — Ты видела, как близко я был к краю; ты пыталась столкнуть меня. Ты хотела, чтобы я покончил с собой.       Она отпрянула от возмутительной, очерняющей нелепости этого заявления и воскликнула:       — Я не пыталась! Это нелепо! Я… я дала тебе Вудхауза!       — Тогда что ты замышляла?       — Тео сказал мне, что ты… — она выдохнула странный звук раздражения, — Он намекнул, что ты, возможно, пересматриваешь… Ну, он, казалось, верил, что чтение некоторых книг магглов может, эм, помочь тебе.       — А! Значит, ты пыталась меня исправить!       Выражение лица у него было странным — смесь глубокого презрения и насмешливой забавы; при этом свет свечей только подчёркивал все эти неприятные эмоции на его лице.       По спине Гермионы холодно поползла ярость.       — Ну, по крайней мере, это сработало!       Теперь отпрянул он. Руки упали на колени, он дёрнулся назад — и на мгновение лицо исказилось от обиды. Его негодование было таким приятным… пока он не поднял глаза к потолку и каким-то непостижимым образом не вернул себе выражение лёгкого, презрительного юмора.       — Боже правый. Конечно. Сработало. Ты меня исправила. Я был сломлен, зомбирован, меня швыряло в приливной волне войны. Но теперь — ясность ума и души; больше я не гадкий идеолог, а лучик сладенького сиропного солнечного света — и всё благодаря Гермионе Грейнджер и её книжкам.       Он махнул в её сторону, словно представляя публике редкое чудище.       Как он смеет. Как он смеет так легкомысленно относиться к тому, что она, чёрт побери, тщательно отбирала и — ей пришлось кусать внутреннюю сторону щёк, чтобы не швырнуть это ему. Его отвратительно забавляющееся лицо — будто он и не помнит, какой пустой, отчаянной, безнадёжной развалиной он тогда был.       Но разве можно такое забыть?       Она точно знала, что он делает. Эта выверенная усмешка, эта испытующая линия брови…       Грустным фактом её жизни было то, что фраза «ради Тео» всё чаще мелькала у неё в голове, когда она находилась рядом с Малфоем, и совершенно без иронии. Она делала вещи во имя его, будто наконец нашла божество, в которое способна верить.       Но если Малфой мог смириться, то она — и подавно.       Она вдавила гнев в ступни и мысленно: топ-топ-топ — раздавила его.       — Пф-ф, — фыркнула она. — Между прочим, мои книги и я сама сделали немало. Спроси Гарри.       Его рот дёрнулся и расплылся в ухмылке.       — Вот чёрт, ты ещё и присваиваешь себе заслуги Избранного Придурка?       — Ничего я не присваиваю, — резко сказала она. — Не все… Просто… просто спроси Гарри!       — А: я не собираюсь разговаривать с Поттером по доброй воле — да ещё и о тебе — это одно из тех испытаний, которым я никогда себя не подвергну. И Б: я понятия не имел, что ты настолько заблуждающаяся, Грейнджер. Невообра…       — Мне нужно на Древние Руны, — подчеркнуто заносчиво произнесла она, запихивая вещи в сумку… и вынимая из неё кое-что ещё.       Когда она подняла голову, он уже снова углубился в расчёты. Вот так — просто.       — Вот, — тихо сказала она.       — Что это?       — Это книга, Малфой. Одна из тех вещей, которые ты, как утверждаешь, обычно читаешь.       — «Миф о Сизифе»?       Когда она уходила, то услышала приятный звук — хрустящий треск свежего корешка и шелест переворачиваемой страницы.       

***

             Все профессора были в своём самом непримиримом настроении на занятиях, и каждый урок включал изнурительные упражнения и задания, направленные на подготовку к самым сложным экзаменационным работам.       После бурного часа в теплице, где Спраут выставила ряд умирающих растений, которые нужно было спасти за невероятно короткое время, Гермиона лениво возвращалась к замку, покрытая листьями. Всё шло хорошо, пока она не дошла до проклятой Прыгучей Луковицы.       Тяжесть сумки тянула ее вниз, несмотря на заклинание невесомости на ней.       Она поплелась до гостиной и растаяла в первом свободном кресле, которое нашла.       Ощущение того, что что-то вытаскивают из её волос, заставило её подпрыгнуть, и она фыркнула на Луну, которая лишь улыбнулась и продолжила расчищать её шевелюру от листвы.       — Весёлый урок, правда? — спросила она.       Гермиона простонала.       — Бессмертными словами Рона Уизли — это было безумие.       Вскоре подошёл Тео, чтобы помочь Луне. Гермиона сидела, ощущая себя гориллой, у которой выискивают вшей в шерсти её сородичи.       

***

             Спустя несколько дней она снова сидела в том же кресле, работая над эссе для Флитвика. Формально был ужин, но она решила сэкономить время, быстро перекусив пакетиком чипсов и печеньем, которые её родители так любезно прислали.       Она написала уже два фута о важности регулирования чар, изменяющих погоду. Но её задумчивость была прервана, когда на стол перед ней упала книга. Она вздрогнула и подняла взгляд, увидев спину Малфоя, быстро шагающего к двери.       — Малфой! — позвала она. — Малфой!       Он медленно обернулся, на лице играли смешанные чувства покорности и нежелания, окрашивая его лицо в странный цвет.       — Что?       — Ты закончил?       Он вздохнул.       — Да.       Она должна была признать, что немного ошеломлена: ему удалось закончить всего за неделю — невероятно насыщенную неделю. Но она старалась держать лицо невозмутимым, чтобы не выдать своего изумления.       — Что ты об этом думаешь?       Он снова вздохнул и засунул руки в карманы, подходя ближе.       — Ты действительно одержима доказательством своей правоты, не так ли?       — О, так это про меня? — поддразнила она.       — Да.       — И была ли моя мысль понята верно? — спросила она резко.       Он нахмурился.       — Что? Ты не согласен с одним из величайших философских мыслителей всех времён?       — Я не знаю, что я думаю, — резко ответил он.       Её рот бесполезно открывался три секунды, прежде чем она снова его захлопнула. Он наполовину развернулся, чтобы уйти.       — Я бы подумала, — прошептала она, — что факт твоего пребывания здесь доказывает…       — Наши жизни не были просто абсурдными, Грейнджер, — проговорил он с рычанием, — Мы не боролись с высшей, неизбежной бессмысленностью жизни. Это была самая отчаянная, адская ситуация, и… и…       Он оборвался на злой выдох.       — Но ты всё равно выбрал бороться с ней, не так ли?       — Не потому, что я принял обстоятельства; не потому, что меня не сковывала надежда. Надежда, вероятно, была единственным…       И снова он прервал себя. Он смотрел на неё с грозным отвращением, и ей хотелось поежиться. Она хотела, чтобы он хотя бы сел — вести этот разговор, пока он нависал над ней, было невыносимо. Она не могла встать, не выглядя при этом нелепо… или агрессивно.       — Третий вид абсурдного человека, — пробормотала она, — тот, кто отказывается от всякой надежды на вечность… действие вместо созерцания…       — Фу, — фыркнул он, — я размышлял о многом. Но точно не о бессмысленности победы. Это ни к чему бы меня не привело.       Гермиона уставилась на свои колени и сглотнула.       Её голос задрожал, когда она прошептала:       — Нужно представлять себе Сизифа счастливым.       — Ты счастлива? — резко ответил он.       Она усмехнулась. Сухо и безжизненно. Через мгновение она рискнула снова взглянуть на него. Но он был занят тем, что «пробивал» взглядом картину Тициана с Сизифом на обложке её книги.       — Это метафора, Малфой, — сказала она. — Уберём её на мгновение из этого контекста, и ты увидишь, что она применима к любым трудностям, большим или малым.       Его глаза снова сузились и направились на неё.       — Так твоя цель была, чтобы я сосредоточился на ценности постоянной борьбы и проигнорировал всю часть, посвящённую природе жизни и мира?       — Я…       — В таком случае, Грейнджер, твоя мысль не была понята верно.       — Ну что ж.       Обида и стыд томились у неё в животе. Но они улеглись, достигнув горла, потушенные его ужасным, преследуемым взглядом.       — Моя мысль была, — сказала она, дрожа сильнее прежнего, — что я бы никогда не хотела, чтобы кто-то покончил с собой.       Он ничего на это не ответил, просто смотрел на неё ровным, строгим взглядом.       — Идёшь на ужин, Драко?       Это была Мэнди. Она остановилась рядом с Малфоем и положила руку ему на локоть.       — Конечно.       Когда за ними закрылась дверь гостиной, Гермиона запрокинула голову на спинку кресла и уставилась в потолок.