Пятьдесят восемь

      — Я применяла Нумерологию почти ко всем предсказаниям Трелони на третьем курсе! — заявила она с острым (и слегка визгливым) раздражением. — Они были такими помпезными и туманными, и именно это показывали расчёты — я даже не могу сказать точно, сколько из них имели нулевую вероятность сбыться!       Малфой фыркнул, развалившись в кресле с чрезмерной демонстрацией терпения, будто снисходя до буйной сумасшедшей.       — И всё же ты провела изрядную часть жизни, заигрывая со смертью, из-за одного из её таких туманных пророчеств. Вся жизнь Поттера была предопределена.       — Но это, — горячо парировала она, — потому что Воландеморт… — он вздрогнул так слабо, что, возможно, это была просто игра света свечей, — …решил отнестись к пророчеству серьёзно! Он придал ему значимость, которой оно не заслуживало. Он отметил Гарри как своего равного, а Гарри, будучи Гарри, не мог уклониться от ответственности поступать правильно…       — Так всё дело в мессианском комплексе Поттера и паранойе Тёмного Лор… ну, ты знаешь, Его?       — Да! Трелони просто несёт двусмысленный бред, и она прорицательница только потому, что люди так решили.       Этот спор происходил, пока они делали задание по нумерологии, а урок должен был начаться через полчаса. Часть её мозга кричала на неё за пустую трату времени, но эта часть легко подавлялась её желанием…       Заставить.       Его.       Согласиться.       Малфой бросил перо на стол между ними и поставил локоть на подлокотник кресла. Он склонил голову, прижав два пальца к виску, тем самым усиливая расслабленную позу.       — Допустим, пророчество возникло только из-за страха и легковерия. Ты всё равно должна признать, что всё разыгралось именно так, как она предрекла.       — Пфф. — Гермиона закатила глаза. — Это потому, что она эксперт в формулировках и хождении по грани между туманностью и намёком.       — Я не понимаю. Она болтающая дура или проницательный гений?       — Люди могут быть и тем, и другим, знаешь ли, — фыркнула Гермиона.       Он усмехнулся. Что-то в его взгляде заострилось.       — Несомненно.       Подтекст был ясен. Гермиона почувствовала, как у неё встаёт дыбом шерсть.       — Ладно, — продолжил он, плавным движением выпрямив голову и опустив руку на колено. — Значит, Дельфи была такой же? Она тоже была мошенницей? Коварной кукловодкой-безумной-трещоткой?       Гермиона попыталась сделать небрежный жест плечами, хотя они одеревенели от обиды.       — Возможно. Она, якобы, была под кайфом от паров этилена. Если бы она не открыла рот — или свой предполагаемый третий глаз — мы бы, возможно, никогда не узнали пафоса греческой трагедии.       — И всё же, вот на том пергаменте перед тобой у тебя есть числа, доказывающие, что её предсказания имели хоть какую-то ценность. И эти расчёты никак не связаны с тем, насколько серьёзно люди решили отнестись к её словам…       — Но ответ никогда не бывает единицей, верно? Мы вычисляем вероятность того, что что-то случится, но сталкивались ли мы когда-нибудь с предсказанием, которое оказалось стопроцентным? Я имею в виду, я могу сказать, что завтра пойдёт дождь…       — Не пойдёт.       — …и вероятность будет где-то между нулём и единицей…       — Определённо ноль.       — Значит ли это, что я тоже прорицательница? Ну ладно! Берегись, Малфой — до полуночи у тебя выпадут все волосы!       Он хихикал над ней, один уголок рта поднят выше другого.       — Надень чудовищные очки, укрась себя безделушками, и будешь поразительно похожа на Трелони.       — О, отвали!       — Чуть позже. Мне сначала нужно закончить это задание.       — Верно… — она прочистила горло. — Так что нам стоит перейти к…       — Только ещё одна вещь.       — Что? — вздохнула она.       — Как ты предлагаешь проверить истинную достоверность пророчества?       — Н-ну, — начала она осторожно. — Если такая вещь вообще существует… Полагаю, это можно доказать, если создатель этого пророчества будет содержаться в полной изоляции и сделает предсказание беспристрастной, непричастной стороне. И оно должно быть чем-то точным — не ловкой формулировкой или чем-то туманным, открытым для интерпретации…       Ей не нужен был его насмешливый скептический взгляд, чтобы понять, насколько нелепо она звучит.       — Конечно, — протянул он. — Давайте запрём кого-нибудь, пока он не скажет что-то, точно соответствующее твоим требованиям. И будем держать его там, пока оно не сбудется… или нет… но кто знает, сколько это займёт? Я имею в виду, пророчеству про Поттера потребовалось всего семнадцать лет, чтобы сбыться. Так что давайте просто держать их взаперти вечно, верно? Очень уж этично, чёрт возьми.       Серьёзно? Малфой обвинял её в неэтичности.       — Это была чистая гипотеза! — выпалила она защищаясь.       — И ты же понимаешь, что никто, чёрт возьми, не может сделать конкретное пророчество в изолированной среде?       — Значит, ты признаёшь, что это обман?       — Говорят, истинные прорицатели реагируют на магию вокруг них… как флюгеры для магической энергии, если хочешь. Я действительно верю, что можно быть глубоко настроенным на это. Что касается того, как они выбирают вербализовать эти намёки…       — Продолжай, — подбодрила Гермиона, прищурившись.       — Просто куча вольностей художника.       Она отпрянула так резко, что у неё закружилась голова.       — Что?       — Ну знаешь. Немного внушающего надувательства. Искусно созданная двусмысленность.       — Но… что… ты только что…       — Истинные, безусловные пророчества — миф. Трелони определённо несёт чушь.       — Малфой! — взвыла она. — Если ты так считаешь… Какого чёрта тогда был весь этот спор?!       Он притворно зевнул. Похрустел костяшками пальцев, выпрямился, взял своё перо.       — Нам действительно следует вернуться к этому заданию — осталось всего пятнадцать минут, чтобы закончить его, — сказал он.       — Но! Погоди минутку…       — Пятнадцать минут, Грейнджер.       Он начал писать. Разум Гермионы метался в яростном недоверии, пока она сверлила взглядом его склонённую, стильно взлохмаченную голову. Пятнадцать минут… пятнадцать минут… сколько времени потребуется, чтобы вылить на эти светлые пряди всю свою чернильницу?       Он надменно усмехнулся, будто слышал её мысли.       Пятнадцать минут.       Она тоже вернулась к работе.       

***

             Потолок Большого зала был чистым, ярко-голубым, с вихрем сов, кружащихся под ним.       Гермиона проигнорировала «Ежедневный пророк» в пользу того, чтобы полить мёдом свою порцию овсянки. Ей хотелось чего-то ужасно сладкого, и она выполняла свою задачу в манере Поллока. Наконец, почувствовав, что достигла некой композиционной гармонии, она повернулась к газете.       Её ложка упала в миску с глухим шлепком.

      МИНИСТЕРСТВО ПРИНИМАЕТ РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ЗАКОН О РЕАБИЛИТАЦИИ ЖЕРТВ НАПАДЕНИЙ ОБОРОТНЕЙ:

      10 апреля 1999 года: После шестичасового обсуждения с Визенгамотом комитет под руководством самого Министра магии успешно запустил программу помощи множеству людей, чьи жизни были разрушены стаей оборотней Фенрира Сивого. Согласно этому акту (неофициально названному Законом Люпина), жертвам, находившимся до сих пор на попечении Центра ликантропии больницы Св. Мунго, будет предоставлен пожизненный запас Волчьего Противоядия. Министерство назначит кураторов, которые помогут взрослым пациентам найти работу и жильё.       Дополнительный пункт этого акта гарантирует, что множество осиротевших детей будет окружено заботой. На территории, пожертвованной Андромедой Тонкс (вдовой покойного Эдварда Тонкса и матерью покойной Нимфадоры Тонкс), ведётся строительство просторного особняка. Приют будет содержаться частично за счёт Отдела по регулированию магических популяций и контролю над ними, а также за счёт частных пожертвований от различных анонимных источников…       Глаза Гермионы затуманились. Она смотрела сквозь пелену на фотографию, сопровождавшую статью: на ней Кингсли шагал по подземельям Министерства, за ним близко следовали Перси, Андромеда и различные фигуры в сливовых мантиях, включая Тиберия Огдена.       Она подвинула газету через стол к Джинни и Невиллу и засунула в рот ложку овсянки. Она была намного, намного слаще, чем нужно.       Гермиона увидела многое в своей картине из капель мёда. Она увидела редкую, поистине восхищённую улыбку Люпина, которую видела только рядом с Гарри или когда он говорил о своём сыне. Она увидела его сына, с розовым лицом, с ямочками на щеках, размахивающего кулачком. Она увидела ту штучку с перьями, что восседает в душе…       И она увидела себя в сливовых мантиях, марширующую по Министерству, проникнутую сиянием чего-то важного и значительного.       

***

             Погода стояла удивительно тёплая, и к тому же был воскресный день, поэтому Гермиона согласилась пойти с Джинни на квиддичное поле после завтрака. Она устроилась на солнечном месте на трибунах и составляла письмо родителям, пока Луна, Невилл, Ханна, Сьюзан и Мэнди болтали и обсуждали игру, разворачивающуюся над их головами.       Играли три на три. Джинни, Дин, Демельза и Малфой были отличными охотниками, Майкл защищал кольца, а Тео… Тео был предельно равнодушен к роли вратаря. Он, лениво бездельничая, парил над полем, не обращая внимания на ярость Джинни и Дина. Он пролетел к тому месту, где сидела Луна, и поцеловал её; Малфой и Демельза забили примерно по двенадцать голов каждый.       Спустя час он всё так же не проявлял ни малейшего расстройства от разгромного поражения своей команды. Несколько человек решили отправиться в Хогсмид, и всю дорогу Дин и Джинни пилили его. Он сказал Дину, что тот выглядит довольно сексуально, когда злится.       Они съели сэндвичи в новой закусочной, открывшейся рядом с книжным магазином.       Гермиона предположила, что всех сводит с ума погода. Весна в воздухе — сезон расцветающей любви, цветов, бабочек и бла-бла-бла.       Вскоре после их ланча появился Гарри и утащил Джинни. Он, уходя, потрепал Гермиону по голове — вот в каком он был настроении. Невилл и Ханна тоже вскоре исчезли.       По дороге обратно в замок Тео и Луна пребывали в своём маленьком пузыре. Оказавшись внутри, Мэнди что-то прошептала на ухо Малфою, заставив его усмехнуться и утащить её куда-то по коридору третьего этажа.       Так что в итоге только Гермиона, Дин и Майкл поднимались по лестницам.       — Знаешь, — проворчал Дин, — сколько времени прошло с тех пор, как у меня был хоть сколько-нибудь приличный поцелуй?       — Не смотри на меня, — тут же предупредила Гермиона.       — Я и не смотрю, — раздражённо настаивал он.       — И на меня не надо, — вставил Майкл.       Дин оскалился на него.       — Мне нужно отправить это, — сказала Гермиона, размахивая письмом, пока отходила от парней. Она поднялась в совятню и смотрела, как сова, несущая её письмо, улетает всё дальше, пока та не превратилась в едва заметную точку в небе… пока не исчезла в синеве.       Она больше не чувствовала тоски, хотя её душа тоже жаждала своего рода расцвета. Впервые она чувствовала, что контролирует свой путь. Пятьдесят восемь дней до ЖАБА. Хотя она прекрасно знала, что жизнь делает всё возможное, чтобы сбить своих игроков с пути, она собиралась изо всех сил стараться не позволить ей этого.       

***

             Не было слов, чтобы описать, как Гермиона была раздражена — и всё ещё была — единственным «Выше ожидаемого» в листе результатов СОВ. Она умоляла Гестию давать ей дополнительные задания для практики.       Она придерживалась графика, была решительна, невозмутима и спала не больше четырёх часов в сутки.       Утренняя пробежка — двадцать пять минут. Пять минут, чтобы добежать обратно в свою комнату. Пятнадцать минут на душ. Час повторения перед завтраком.       Она прекрасно знала, как на неё смотрят сокурсники, когда она выпускала наружу свою бескомпромиссную, резкую натуру во время их групповых занятий. Всё чаще она замечала, что они собираются просто по привычке; они больше не могли работать над одним и тем же, потому что очень немногие из них находились на той же стадии, что и она.       Как ни трудно было это признать, предметом, в котором она чувствовала себя наиболее уверенной, была Нумерология. С Малфоем она каким-то образом нашла идеальное сочетание соперничества и продуктивности (часто подпитываемое раздражением, но это не имело значения). Она уже наполовину прошла вторую тетрадь — они проделали десятки пробных экзаменов, множество расчётов, доказали и оценили множество пророчеств…       И стоило ей только приблизиться к опасной грани самодовольства или самоуспокоения, он тут же обставлял её — и она снова раздражалась настолько, что это подталкивало её к новой продуктивности.       Например, в этот самый момент она была безоговорочно, откровенно отчаянно стремилась хоть раз победить его, после того как он закончил таблицы по трём предсказаниям Дельфи раньше неё…       — Заткнись!       Ошеломлённая, Гермиона резко подняла голову.       — Прошу прощения?       Он смотрел на неё так, будто она плюнула ему в глаз и назвала хорьком.       — Перестань бормотать, ладно?       — Я не бормотала!       — Бормотала, — настойчиво повторил он раздражённо. — Ты уже переругала Дельфи всеми словами, что знаешь.       — Нет, я…       Кхм. Гермиона почувствовала, как смущение заливает её лицо.       Она опустила глаза на колени и пробормотала:       — Я не осознавала, что говорю это вслух. Э-э, прости.       Какое-то время он молчал, так что она рискнула взглянуть…       Да. Как и ожидалось. Тот самый взгляд «Гермиона-Грейнджер-сошла-с-ума», который она видела уже слишком много раз в жизни.       — Просто вся эта… эта… цветистая чепуха, которую она несла! — сказала она с фанатичным намерением защитить себя. — Абзац за абзацем вычурной избыточности… прежде чем она доберётся до сути!       Губы Малфоя изогнулись в кривую улыбку.       — Тебе не нравятся случайные поэтические обороты? В это трудно поверить.       — Это далеко не случайно! — возразила она. — И здесь это не нужно! Такая трата моего времени — продираться через всё это, когда есть столько других дел!       — Как ужасно невнимательно со стороны великого Оракула не учитывать твой график перед экзаменами, делая свои монументальные пророчества.       — Она была прорицательницей, — фыркнула Гермиона. — И должна была предвидеть это.       Он рассмеялся…       Он рассмеялся вслух — искренне, заразительно, так что она сама расплылась в улыбке над кончиком пера.       — Что ж, Грейнджер, — провозгласил он с большой помпезностью. — Ты знаешь, что должна делать.       Он сделал паузу достаточно долго, чтобы Гермиона фыркнула и спросила:       — О, и что же я должна делать, Малфой?       — Терпеть. — В его голосе слышался глубоко погребённый лукавый оттенок. — Продолжай катить свой камень в гору.       Её ухмылка грозила вернуться с подкреплением. Она втянула щёки и сказала (насколько сухо она вообще могла говорить в тот момент):       — Ты невероятно остроумен.       — Знаю.       Он вернулся к работе, но Гермиона медлила. Многое говорило о плачевном состоянии её ума, что даже эта маленькая претензия на остроумие ощущалась невероятно освежающей. Ей хотелось, чтобы это длилось немного дольше. Это грызло её изнутри, пока она медленно макала перо в чернильницу, и сопротивлялось, когда она коснулась пером пергамента. Она попыталась посмотреть на страницу с греческими символами, но всё слилось в мутное пятно.       — Знаешь, — начала она несколько неуверенно. — У Камю есть ещё много работ, которые считаются обязательными к прочтению.       Его рука замерла, и он посмотрел на неё из-под изогнутых бровей.       — И все где-то на грани мрака, полагаю?       — Ну, да, — согласилась она, пожав плечами. — Есть одна — возможно, его самое известное художественное произведение — «Посторонний»…       — Я читал.       Она положила перо и откинулась на спинку стула. На его лице была знакомая, несочетаемая смесь юмора и презрения, прикрытая тонкой плёнкой апатии. Она решила назвать это его выражение «в дилемме» — хотя на самом деле это она металась между подходами; казалось, именно так он всегда выглядел, когда она была в таком состоянии ума.       Возможно, ей следует назвать это его выражением «Бьюсь об заклад, ты не сможешь подобрать правильные слова, Грейнджер». Было и пугающе, и откровенно возмутительно, что бремя выбора всегда лежало на ней. Ей следовало просто вернуться к работе и положить конец нелепому тупику.       — Рядом с входом для посетителей Министерства есть книжный магазин. Я зашёл туда перед своим судом.       Гермиона могла поклясться, что услышала карикатурно преувеличенный звук скрипящих тормозов, когда её мысли остановились.       — Конечно, я прочитал её уже после… но ирония не ускользнула от меня. Определённо не тогда, когда воспоминание о том, как я ждал в камере предварительного заключения, было так свежо в памяти. Так что тебе не стоит утруждаться, впихивая в меня эту порцию депрессивной интроспекции — я прошёл через это вполне основательно.       — Я не поэтому начала об этом! — возразила Гермиона.       И правда не поэтому. Ни одна часть её не отождествляла Малфоя с Мерсо — она знала, что он мог плакать горькими, разбитыми слезами от беспокойства за свою мать. Она поспешила сказать что-то ободряющее, но он решительно пресёк её попытку…       Он фыркнул и закатил глаза.       — Чушь собачья.       Так что она нахмурилась, схватила свою сумку с пола и призвала из нее толстую, тяжёлую книгу.       — Держи, — выплюнула она. — «Посмертные записки Пиквикского клуба». Одна из самых умных и неистово смешных книг из когда-либо написанных. Хотя там и есть немного тюремного заключения, даже такой ворчун, как ты…       — Что за чёрт… Ворчун?       — …остроумная и совершенно не соотносится с реальностью. Разве что какая-нибудь твоя бывшая девушка втянула тебя в суд за нарушение обещания…?       Он покачал головой с очень серьёзной, намеренной торжественностью.       — Ну тогда, — заключила она, — ты в безопасности от любой опасной интроспекции.       Малфой перевернул книгу, проводя пальцем по корешку, пока читал заднюю обложку. Его губы задумчиво были поджаты в сторону.       — Блестящий новый план действий, — объявил он, закончив. Он откинулся назад и положил сплетённые пальцы поверх книги, весь чёткий и деловитый. — Осмелюсь сказать, это гораздо более эффективный способ саботажа…       — О, что теперь?!       — Да брось. Давать мне… что это было? Неистово смешную и чертовски толстую книгу для чтения меньше чем за два месяца до ЖАБА? Что это, как не саботаж? Ты пытаешься заставить меня провалиться.       Гермионе хотелось иметь его замечательные способности контроля над лицом. Как же она боролась, чтобы сдержать смех, пока он сохранял не более чем легкую усмешку!       — С какой стати я бы хотела этого? — она растягивала слова, надеясь, что ее голос звучит убедительно.       Он смотрел на неё свысока.       — Ты чувствуешь угрозу с моей стороны, конечно.       — О, пожалуйста…       — Скажи мне, Грейнджер… эта книга полна цветистой прозы?       Гермиона наклонилась вперёд и подождала, пока он встретится с ней глазами.       — Это самый что ни на есть Диккенс.       Она позволила себе посмеяться над своей ужасной шуткой, а когда он не улыбнулся, рассмеялась ещё громче.       

***

             Это было священное, ритуальное обходное движение, это было цезарианское честолюбие, взбивание океана молока, она проводила руками по волосам, хлопала себя по лицу, чтобы не расслабляться в тёплые послеобеденные часы и не впасть в послеобеденную летаргию…       Она приклеила список тем (разбитых по предметам) на обратную сторону своей двери. Каждый вечер нужно было вычеркнуть как минимум три позиции.       Гермиона получила ответ от родителей через три дня после отправки письма. Они также прислали ей маленький пакет с угощениями и две большие ярко-белые, папки с множеством карманов — одну для неё и одну для Тео.       Перед кабинетом Древних Рун она вручила ему папку и сказала:       — Держи. Они посылают тебе канцелярию, а это значит, что они решили, что ты их ребёнок. Добро пожаловать в семью.       — Теодор Грейнджер, — задумчиво улыбнулся он. — Мне нравится.       — Нотт-Грейнджер.       — Да, Грейнджер.       — Нотт-почти-Грейнджер? Это не имеет значения. Грейнджер или Нотт, ты всё равно…       — Гермиона, — рассмеялся он. — Тебе нужно больше спать.       — Нет, я буду… Нет…       — Не надо.       — Хорошо, я буду Нотт.       Он простонал и уткнулся лицом в свою папку; драматизм его позы был сильно уменьшен тем, что на обложке было вытеснено блестящими серебряными буквами «Чиппер Чопперс».       

***

             Гермиона едва дотащилась до двери гостиной после жалкой, кое-как выполненной пробежки по территории. У неё кружилась голова, и она не могла перестать зевать. Цель её пробежки — получить заряд бодрости — определённо не была достигнута.       Она ожидала, что комната будет пуста в такой ранний час, но, к своему большому удивлению, обнаружила Малфоя, сидящего у большого окна с книгой на коленях. Её книгой.       Она побрела к нему. Где-то по пути её нога задела стол, и шум выдернул его из книги. Он растерянно моргнул, пока она усаживалась на подлокотник ближайшего кресла, потому что просто не могла больше стоять на ногах.       — Доволен ли ты неослабевающим весельем тех пиквикских приключений?       Подкрашенный синим и розовым светом раннего утра, он закрыл книгу (но не прежде, чем отметить страницу чёрной филигранной закладкой).       — Ты ошибалась насчёт того, что книга совершенно мне не близка.       — О?       — Я почти уверен, что Тео списан с Сэма Уэллера.       Из неё вырвался смех, пока она кивала в знак согласия.       — Отчасти, полагаю. А что насчёт тебя тогда? Ты похож на мистера Уинкля с его воображаемыми спортивными подвигами?       Он скривился, но это не выглядело злобным.       Она продолжила:       — Хотя, если Тео — Сэм, ты мог бы быть Пиквиком… с тем, как он за тобой присматривает…       …Он улыбнулся так широко и неожиданно, что у неё перехватило дыхание.       — Так он мой камердинер, да?       — Нет, — тут же опровергла она. — Я намекала только на параллели в личности.       — Верно.       — Да, именно! — Если бы он перестал ухмыляться, она могла бы как следует его осадить. — Как… как ты праздный и богатый Берти Вустер, а он умный и находчивый Дживс…       — Всё равно мой камердинер.       — Не в том суть…       — А ты, — протянул он, — определённо будущая властная тётушка Агата.       — Я не сноб! — огрызнулась она. — И, хотя я прекрасно знаю, что ты обращаешься со своими друзьями, как с подчинёнными, я определённо не это имела в виду!       Только после того, как его выражение стало откровенно ледяным, она осознала, насколько открытым и непринуждённым оно было прежде. Стыд кольнул её изнутри и снаружи, пока её мозг решил снабдить её воспоминанием о том, как он связанный стоял перед ней, отчаянно выпрашивая у неё обещание безопасности для Тео…       Ей хотелось забрать свои слова обратно и убежать. Досада цеплялась за её укоренившуюся усталость, и она чувствовала себя чертовски тяжёлой — но, к несчастью, недостаточно тяжёлой, чтобы провалиться сквозь землю.       Цвет его глаз был создан для передачи ярости. Как лёд, сверкающий на холодном, твёрдом граните.       Она сглотнула.       — Я не это имела в виду.       — Не беспокойся, Грейнджер, — сквозь зубы процедил он тревожно ровным тоном. — На этот раз ты донесла именно ту мысль, которую и намеревалась.       — Честно, Малфой, я…       — Да отвали ты.       Он встал и ушёл в мужские спальни. Она молча, со стыдом, смотрела ему вслед. Он оставил книгу.       

***

             В ту ночь Гермиона решила, что, хотя она искренне ненавидела весь этот танец вокруг Малфоя, она принесёт ему должные извинения. Весь день она чувствовала себя ужасно, и это достигло апогея, когда она вспомнила, что один из его подчиненных погиб, и как Малфой после этого просто сполз по стене…       Да, она будет щедро раскаиваться. Она не ожидала, что он великодушно примет ее — но это уже выходило за рамки её контроля.       Я извиняюсь, Малфой.       Я сожалею о сказанном, Малфой.       Она лежала в постели и тренировалась произносить эти слова вслух. Они чувствовались на её языке как что-то горькое; в сочетании со скручиванием в животе она подумала, что так должно ощущаться заболевание дизентерией.       

***

             Увы, на следующий день она ловила лишь мимолётные проблески его существования. Он был на занятиях; но потом исчезал. Его не было на обеде, не было в библиотеке, не было в гостиной. Озадаченная, она в конце концов была вынуждена спросить Тео. Он спешил встретиться с Луной до комендантского часа и замер в странной позе спринтера, когда она остановила его в нескольких метрах от двери.       — Где Малфой?       — Почему…? — любопытно спросил он.       — Нумерология… кое-что, — бесхитростно ответила она.       — В своей комнате, думаю. — Он выпрямился и повернулся, чтобы смотреть на неё как следует. — Хочешь, я позову его?       — Нет! О нет. Это не срочно и всё такое.       Тео ушёл с недоумением на лице, бросив на неё долгий взгляд, пока дверь не закрылась между ними. Гермиона вздохнула и села на диван рядом с Падмой, чьё отношение к ней значительно потеплело за последнюю неделю. Это, скорее всего, было связано с тем, что Терри часто видели в компании шестикурсницы из Когтеврана (по имени Люси или Лейси, что-то такое). Что ж, тем лучше для него и ладно.       Она осталась там после того, как Падма отправилась спать, и долго после того, как Тео вернулся, выглядя ужасно помятым. В какой-то немыслимый час появилось трио домашних эльфов, чтобы убрать комнату, и она, к их вечному ужасу, настояла на том, чтобы помочь им.       Было три часа утра, когда она наконец легла спать, и это был тот вид тревожного сна, когда кажется, что проснулась через мгновение после того, как голова коснулась подушки. Однако её часы говорили, что прошло четыре часа.       Пока Гермиона умывалась, ей хотелось, чтобы она была сделана из сахара или песка, чтобы рассыпаться и растаять под потоком горячей воды. Надеть носки казалось труднейшей задачей; она шлёпнулась обратно в постель после того, как закончила, голова кружилась, глаза горели и слезились, веки трепетали…       Её глаза распахнулись, была половина девятого, и… чёрт… она в панике выскочила из своей комнаты, ворвавшись в гостиную, которая была… полна людей не в школьной форме?       Чёрт возьми, сегодня суббота.       Крайне смутившись, она так же вернулась обратно в комнату, чтобы переодеться. Она на мгновение посмотрела на себя в зеркало, пытаясь силой воли согнать яркий румянец с лица. Она провела пальцами по взъерошенным волосам и закрутила их в высокий пучок.       Когда она вернулась вниз, её ждал Тео, очевидно, ставший свидетелем её смущения.       — Что с тобой происходит? — спросил он, беря её под локоть.       — Ничего, — вздохнула она. — Я умираю от голода.       Она выудила пару шоколадок из сумки (её родители были святыми людьми), и вместе они прогулялись по открытому внутреннему дворику, пока ели.       — Тебе действительно нужно сбавить обороты, Гермиона.       — Ты ешь в десять раз быстрее меня!       — Не это я имел в виду, и ты знаешь, — огрызнулся он. — Ты уже выучила всю программу наизусть. Перестань вести себя нелепо.       Конечно же, услышав нелепо, она тут же подумала о Малфое. Но заметила, что Тео выглядел не просто раздражённым её… эээ… причудами. С ним тоже было что-то не так.       — Ты в порядке? — спросила она.       Он ничего не сказал — просто откинулся на колонну и посмотрел на неё с опущенными уголками губ, что говорило «не сейчас, пожалуйста». Так что она подошла и встала рядом с ним, прислонив голову к тёплому камню. Солнечный свет приятно ощущался на её лице; когда она закрывала глаза, он просачивался сквозь веки, и мир светился оранжевым, как пылающая лампа из соли.       

***

             В воскресенье днём Гермиона первой пришла в библиотеку на час повторения Заклинаний. Она не теряла времени в ожидании и погрузилась в свои заметки по чарам сотворения. Остальные подтягивались поодиночке и парами, бормоча «привет» и поднимая общий шум, пока доставали книги и другие принадлежности. Она не особо кого-либо замечала… кроме Тео, ибо он выдернул перо, удерживавшее её волосы, вместо того чтобы потрудиться достать своё собственное. На него она бросила сердитый взгляд.       — Где Драко? — спросил Невилл как раз, когда Гермиона собиралась обозначить повестку часа.       Она замерла и огляделась: Его действительно не было. Неужели… это не могло быть из-за неё, правда?       Тут вмешалась Мэнди, с необычно раздражённым тоном:       — Да. Где Драко?       Тео не спешил устраиваться, развешивая мантию на спинке стула и выкладывая пергамент точно между чернильницей и учебником. Рот Мэнди с каждой секундой сжимался всё сильнее.       Наконец он ответил:       — Драко нет здесь.       Несколько человек хихикнули, но Мэнди к ним не относилась.       — Где он, Тео?       Он уставился на неё пустым взглядом.       — У него есть личные дела, которые нужно уладить.       — Именно это он мне и сказал перед уходом!       — Тогда зачем ты спрашиваешь меня?       — Я хочу знать, что именно это за личные дела! Он все выходные был каким-то озверевшим! — выпалила Мэнди с громкостью, которая, вероятно, довела Сьюзан до инсульта.       Тео невозмутимо сказал:       — Я не уполномочен говорить.       — Я его девушка! Я должна знать…       — Если бы он считал, что ты должна знать, он бы сказал тебе. А теперь, если ты закончила терзать бедную Сьюзан, предлагаю перестать орать в библиотеке. Гермиона, дорогая, начинай.       Она попыталась — правда попыталась — но проводить занятие, когда воздух вокруг был таким ледяным и густым, оказалось невозможно. В итоге все тихо читали в одиночку. Гермиона разрывалась на три фронта: свои записи, Тео (тот сидел прямо, как доска и жевал язык) и Невилла, у которого было примерно сто вопросов про водные чары.       

***

             По пути вниз на ужин Гермиона столкнулась с Тео и Луной наверху парадной лестницы. Та горячо шептала, держа его лицо в руках. Затем, быстро поцеловав его в губы, ушла. Он остался стоять там, хмурясь на свои ботинки.       — Тео, — взмолилась она. — Что не так?       Он бросил на неё тот же умоляющий взгляд, что и раньше, но, должно быть, она показалась ему значительно менее сговорчивой, так что он вздохнул.       — Драко снова поехал навестить Люциуса. И ты же меня знаешь. Я патологический тревожник.       — О, — пискнула она.       — Да. Я буду стоять у кабинета Макгонагалл и ждать, пока он вернётся… должен быть уже скоро. Увидимся позже.       Гермиона сжала его руку, когда он проходил мимо. Затем спустилась в Большой зал. Она села, как обычно, рядом с Джинни и, как обычно, наложила себе еды. Но едва смогла съесть хоть что-то.       

***

             Запретный лес сверкал, как изумруд с квадриллионом граней. Солнечный свет скользил по листьям, слегка колышущимся на утреннем ветерке.       Узри, какие наслажденья являет лесная сень!       Сошедшие боги нашли свой Элизиум в ней.       Гермиона шла по коридору неспешным шагом, восхищаясь природой каждый раз, когда та мелькала, идеально обрамлённая большими окнами. Она успешно выполнила невербальную трансфигурацию человека десять раз подряд, и до Зельеварения в подземельях ещё оставалось много времени. Ей подарили короткую передышку, и вместо того, чтобы заполнить её ещё одним повторением, она решила прогуляться. Тео бы одобрил.       Воздух, вливавшийся через открытые окна, пах теплом и сладостью, как одежда мамы после того, как она провела день на улице. Гермиона особенно любила обнимать её в такие моменты. Это была та погода, которая заставляла папу готовить лимонад шесть раз в день. Он водил её в парк запускать воздушного змея, и они возвращались домой, чтобы найти маму, босую, прогуливающуюся по лужайке и поливающую свои драгоценные цветочные клумбы…       Когда она впервые заметила его в дальнем конце прохода, ей показалось, что он может ослепить её. Он практически светился, резко выделяясь на фоне тёмно-серого и коричневого камня позади. Стоял, наклонившись вперёд, скрестив руки на перилах, глядя наружу и погружённый в свои мысли.       Гермиона приблизилась к нему медленными, размеренными шагами. Она одновременно собиралась с духом, перебирала в голове слова и вытаскивала из сумки «Посмертные записки Пиквикского клуба». Удивительно, что она не споткнулась.       Она, однако, производила адский топот, когда шла, и, совсем неудивительно, это привлекло его внимание. Ей пришлось преодолеть изрядное расстояние, пока он наблюдал за ней, ковыляющей с одной рукой в сумке и волосами, разлетающимися на ветру.       Когда она подошла достаточно близко, чтобы заговорить, она была совершенно выбита из колеи. Он — напротив — был прохладно-бесстрастный и невозмутимый, даже не утруждал себя тем, чтобы полностью повернуться к ней. Она вдохнула разок для храбрости — и тут же почувствовала что-то пряное, древесное, с лёгкими цитрусовыми нотами, и это было не просто летний воздух. Это было лучше.       О, просто покончи с этим.       Она протянула книгу, как благословенное подношение, и сказала:       — Слушай… Драко. Я прошу прощения за то, что сказала тем утром.       Поскольку она заставляла себя должным образом смотреть на него, у неё была особая возможность наблюдать, как меняется его выражение лица. Он переводил взгляд с книги на её лицо. Его брови поползли вверх, а губы искривились в злобно-весёлую усмешку. Он повернулся так, что на перилах оставался только один локоть.       — Руки вверх… Называешь меня по имени… Что это, Грейнджер — какая-то психологическая уловка?       Да.       — Нет!       — Жалко очевидная.       Лицо Гермионы горело, и она просто больше не могла смотреть ему в глаза. Она сунула ему книгу (к счастью, он принял её, прежде чем та упала на пол) и повернулась.       — О, смотри! — воскликнула она, указывая на Спраут, которая занималась какими-то кустами позади теплиц. — Разве есть более подходящая Деметра?       Она рассмеялась, когда он засмеялся, делая вид, что это реакция на её шутку, а не на неё саму. Это была жалкая попытка.       — И, полагаю, вот идёт Гефест?       Она рискнула взглянуть на него краешком глаза и обнаружила, что он тоже вглядывается вниз. Она проследила за его взглядом и обнаружила Хагрида, волочащего мешок с… чем-то… из леса к своей хижине.       — Боже мой, нет. Я действительно не представляю его в кузнице, окружённого огнём и опасными инструментами.       — Ха! Ты права, — рассмеялся он. — Глупый, неуклюжий болван сожжёт это место за секунды.       — Не называй его так! — огрызнулась она, сразу же раздражённая. Она также почувствовала укол вины; она давно не навещала Хагрида.       — Ты первая это сказала, не я! — высокомерно парировал Малфой. — Он — олицетворение некомпетентности…       — Он не некомпетентен…       — Ради всего святого. Ты должна признать, что он паршивый учитель. Не понимаю, как Макгонагалл допустила его до работы. Заставляет задуматься, имеет ли она вообще право называться Минервой.       Гермиона не хотела снова ссориться с ним, поэтому не оспаривала его утверждение. Кроме того… она скорее соглашалась с ним. Не было причин, кроме слепой верности и сентиментальности, выбирать Хагрида вместо Граббли-Дерг.       — Профессор Вектор была бы подходящей Афиной, не так ли? — задумчиво произнесла она с возобновлённой дружелюбностью.       — Э, полагаю, — снизошёл он.       Она украдкой взглянула ещё раз: Он смотрел прямо перед собой, слегка щурясь от яркого света. Это было так странно — стоять рядом с ним вот так, ведя глупый, но довольно весёлый разговор. Он казался спокойным, а она — ну, сейчас она была полностью сбита с толку — но минуту назад она была… довольна. И даже… нормально себя чувствовала.       Чёрт возьми, это же Малфой. Не в первый раз она участвовала в непринуждённой и приятной беседе с Малфоем. И вот Малфой смотрит на неё, подняв бровь, с интересом и спокойствием.       — Филч мог бы быть Гефестом, — выпалила она. — Я имею в виду, он… прихрамывает.       — Почему нет? Уверен, он тайно способен создавать самое впечатляющее и изысканное оружие.       — Никогда не знаешь.       — Согласен. Он определённо человек многих скрытых талантов. У него такая аура.       Она склонила голову, смеясь, и когда снова подняла взгляд, он возобновил изучение мира снаружи, хотя и с маленькой кривой улыбкой.       — Помфри в роли Артемиды? — предложил он.       — Да. А Флитвик — Посейдон.       — Почему?       — О, не знаю, — пожала она плечами. — Моя голова забита водяными чарами.       Он чуть заметно усмехнулся уголком губ.       — Тогда Гермес…       — Людо Бэгмен.       Он расхохотался — громко, по-настоящему — и она вновь погрузилась в воронку «что вообще происходит?!»       — Давным-давно я бы подумала, что Снейп — Гефест, но теперь я думаю о нём как о Янусе, двуликом.       Она сказала это, не думая, так увлёкшись моментом. Его лицо потухло, как пламя, которое залили водой, и она мысленно ударила себя.       С его досадной мрачностью он пробормотал:       — Если верить моему отцу, то двуликий — это я.       Она должна была это услышать?       — Уверена, ты уже понял, что больше не стоит верить словам твоего отца, — возразила она таким же тихим голосом, каким говорил он.       Он скривился. С раздражённым, почти брезгливым вздохом он оттолкнулся от арки и зашагал по коридору.       — Что… Малфой?       — Зельеварение, — буркнул он в качестве объяснения, не оборачиваясь.       Она тоже двинулась, но её вздох был покорным и унылым. Какой неудачный поворот событий. Снова.       Оказавшись в подземельях, Малфой мгновенно подвергся нападению Мэнди, которая выглядела примерно так же счастливо, как и в библиотеке накануне. Гермиона подскочила туда, где стояли Тео, Луна и Джинни.       — Где ты была? — спросила Джинни.       Она заставила себя улыбнуться и ответила:       — Совершила короткую, освежающую прогулку по замку. Смотрела на птиц и деревья снаружи. Ни разу не думала о ЖАБА.       — Умница, — одобрил Тео.       Они зашли в класс, занимая свои места, пока бог засахаренных ананасов осыпал их приветливым напевом «входите, входите». Он смотрел на них довольно снисходительно своими круглыми, выпуклыми глазами.       — Чуть больше месяца, и мы попрощаемся друг с другом! — вздохнул он. — Должен признать, вы все завоевали особое место в моём сердце. Да, да, очень особое.       Его совершенно не смущал тот факт, что большинство класса, казалось, было против этой перспективы.       — Итак, пока остальные готовят быстрое Прозрей-зелье, у меня есть особое задание для моих пяти лучших учеников. Мисс Грейнджер — ну конечно — мисс Патил, мистер Голдштейн, мисс Боунс и мистер Малфой… прошу пройти к этому столу.       Они пошли — медленно, потому что им мешал чересчур неторопливый пожилой волшебник. На длинном столе было пять больших котлов. Гермиона заняла место в углу, спиной к стене. Поймала взгляд Тео и Джинни — оба строили ей глупые рожицы.       Падма села рядом, они улыбнулись друг другу. На границе поля зрения, двумя местами дальше, Малфой барабанил пальцами по краю стола.       — Отлично, отлично, — сиял Слизнорт. — Уверен, вы просто умираете от желания узнать, что я для вас придумал! — Он достал пергамент из нагрудного кармана (Гермиона не могла поверить, что там было достаточно места для его руки) и создал пять копий взмахом палочки. — Это, — объяснил он, — инструкции по приготовлению зелья «Реплео» — самого мощного восстанавливающего зелья в мире. В Мунго его вечно не хватает, потому что его ужасно трудно готовить. Требуется чрезвычайная точность. Приготовьте его успешно, и экзаменаторы без колебаний присудят вам «Превосходно».       Гермиона схватила свой пергамент с немалым азартом, полная головокружительного восторга, который приходит с новым, неожиданным вызовом. Список ингредиентов был огромен — тридцать пунктов в абсурдно точных количествах. Зелье будет готовиться месяц. Она огляделась, взволнованная, надеясь найти того, с кем можно разделить её энтузиазм. Ей не пришлось далеко искать — Падма выглядела столь же заинтересованной. Энтони, стойкий сторонник Бута, отказывался признавать её существование, а Сьюзан всё ещё просматривала инструкцию.       Первым делом нужно было выжать сок из шестнадцати с половиной взрывных ягод. Сложная задача, поскольку они любят, очевидно, взрываться, если их ткнуть неправильно. Она остановилась после пяти, чтобы размять пальцы и отодвинуться от Падмы, которая тихо ругалась — её ягоды явно грозили детонировать.       — Ты сжимаешь их бока, когда режешь, — внезапно пробормотал Малфой. — Не делай так.       — А как ещё мне удержать их на месте? — взвыла Падма.       — Вот так — сделай букву Г рукой… да, прижми ягоду между ладонью и большим пальцем. Хорошо, теперь надави кончиком ножа — вот так, получилось.       — О! Спасибо, Малфой!       — Не за что, — пожал он плечами.       Гермиона взяла ягоду, чтобы тоже опробовать его метод: это полностью сняло нагрузку с её сводимых судорогой пальцев. Впечатляюще. Она подняла взгляд как раз вовремя, чтобы застать его наблюдающим за её попыткой.