Семьдесят восемь

      Следует признать: кое-что всё-таки изменилось. Как и после первой Магической войны, время от времени Визенгамот выносил здравые и взвешенные решения. Спустя два дня после подачи дела Милуорда, он утвердил создание комитета, который должен был выходить на связь с магглорожденными детьми и их семьями за год до поступления в Хогвартс — чтобы помочь им лучше адаптироваться к магическому миру. Инициатива исходила от весьма неожиданного дуэта — Артура Уизли и Джастина Финч-Флетчли.       В то же время небольшой кавалерийский отряд возмущённых чистокровных родителей потребовал немедленного отстранения Минервы Макгонагалл (и части нового Совета попечителей Хогвартса) за отказ отменить решение сделать Маггловедение обязательным базовым предметом в первые три года обучения. Петиционеров выпроводили с судебным эквивалентом закатывания глаз.       Сразу после этого в Западном Лондоне произошёл инцидент, вызвавший серьёзную тревогу по поводу возможного возрождения группы Пожирателей смерти. Омерзительные граффити, вандализм и окровавленный магглорожденный, лежащий под Тёмной меткой. «Пророк» и публика бесновались два дня, пока не выяснилось, что «погибший» магглорожденный вовсе не погиб и вовсе не был магглорожденным, а вся история оказалась каким-то больным розыгрышем, вышедшим из-под контроля.       Мракоборцы переловили виновников в рекордные сроки — разумеется, участие Гарри попало на первую полосу, — и был запущен очередной набор ускоренных процессов. Среди хулиганов оказался Адриан Пьюси; по слухам, он собирался жениться на Дафне Гринграсс через три месяца. За время слушаний Гермиона дважды заметила Федруса Гринграсса в Министерстве: один раз в лифте, направлявшимся на первый уровень, и один раз в Атриуме, где он яростно шагал рядом с Огденом.       Но при всём своём влиянии (и угрозах) никакого снисхождения он не получил. Банду отправили прямиком в Азкабан, оставив после себя разрушенную помолвку и внезапную дыру в послевоенном фонде реабилитации Министерства.       Неделя завершилась особенно пухлым вечерним выпуском «Пророка», превозносившим оперативность Министерства.       На фоне всего этого о сквибах забыли.       Женщинам, как всегда и неизменно, приходилось ждать своей очереди.

***

      Драко выдал гиперболизированный пересказ первого чтения за ужином — густым, комковатым, но на удивление вкусным чаудером. Гермиона сильно сомневалась, что Кенни и впрямь вызывающе продемонстрировал МКМ голый зад, но у Драко был такой восторженно-возбуждённый вид, что у неё не хватило духа прервать его монолог.       — Он, слава Мерлину, заставил Гилла читать, а сам сидел, как варёная картофелина, пока собрание всё больше и больше охреневало. К перерыву на обед большинство делегатов уже вели «частные» разговоры, прекрасно слышимые всем вокруг. Одни были уверены, что Кенни всех водит за нос, остальные — что это ровно тот сорт дерьмового балагана, на который он способен. Болван игнорировал всех… держал в одной руке скон, а другой ковырялся в носу. Потом заседание возобновили, и — ради Салазара! Я же сказал: нет, спасибо!       Тео воспользовался их отвлечённостью и подлил им ещё этой комковатой жижи. Он неаккуратно орудовал половником, и — плюх-плюх-плюх — молочные комья разлетелись по обеденному столу Гермионы.       — Ты же сказал, что это не отвратительно!       — Я говорил, что это вкусно?       — Козёл.       Гермиона потянулась к солонке и вздохнула.       Мрачно нахмурившись, Драко воткнул ложку в миску и продолжил:       — В общем, после окончания чтения повисла абсолютная тишина. Кенни, лишённый сиесты, был весьма сонный, и у него начался метеоризм. Началось обсуждение, и, что неудивительно, болвану задали кучу вопросов. Он молчал, пока Гилл не встряхнул его, и тут… — здесь Драко продемонстрировал свой поразительный талант к пародии, — …я, блядь, это написал, а Международный такой-сякой принёс вам. Теперь вам, ребятки, и разбираться, спасибо. Сразу же американский делегат предложил выкинуть законопроект без дальнейшего рассмотрения. Гилл и трое оставшихся британских делегатов его осадили — и получили весьма бурную поддержку от Австрии, Франции и Албании.       Драко запил, помогая чаудеру проделать путь вниз по горлу, а Гермиона воспользовалась паузой, потому что просто обязана была добавить хоть что-нибудь дельное.       — Разумеется, — веско сказала она. — Воландеморт ведь к ним заходил.       — Да, Грейнджер. Браво. Десять очков Гриффиндору.       (Ей хотелось надуться.)       — За ними подтянулись и другие. Эфиопия, Непал, Либерия, Узбекистан, Индия, Болгария, Йемен… Афганистан. Большинство высказалось, законопроект признали перспективным материалом для экстренного законодательства. Второе чтение — завтра.       — Это… э-э… обнадёживает, — пробормотала она.       Её чаудер издал хлюп.       — Сафи показался тебе оптимистичным?       — Да, — пожал он плечами. — Но он вообще держится довольно оптимистично и невозмутимо.       — За исключением того, что он глубоко травмирован и полностью измотан войной длиною в десятилетия.       — За исключением этого.       Она изо всех сил старалась не проводить предосудительную параллель между войной длиною в десятилетия и страданиями от чаудера Тео.       — Кажется, теперь я прекрасно понимаю его чувства, — проворчал Драко, одолев половину этой дряни.       Тео попытался его пнуть, но вместо этого врезался пальцем ноги в ножку стула. Он взвыл от боли, а Гермиона подавила смех салфеткой.

***

      Прошла неделя с тех пор, как они запросили слушания. Визенгамот рассмотрел патентный спор Стемпa, а также два других незначительных дела, а остальное время провел, сидя сложа руки.       Женщины продолжали ждать своей очереди.       Гермиона вернулась домой после раздражающего дня — подшивки бумаг и бесконечного копания в архиве, потому что больше ей делать было нечего, — и обнаружила Драко у дверей её кухни. Он заглядывал внутрь и буквально трясся от смеха.       — Ну что там опять, — простонала она, швыряя сумку на диван и бросившись посмотреть. Она была уверена: даже если кухня лежала бы в руинах и всему зданию угрожало обрушение, Драко всё равно стоял бы и смеялся.       Что-то взорвалось. Мясо-овощная шрапнель была вмурована в каждую поверхность и облепила бедного, контуженного Тео.       — Гер… Гермиона, — прошептал он с ужасом, — я не знаю, что произошло.       Драко накрыла новая волна хохота.       Рычa себе под нос, Гермиона шагнула внутрь и несколькими взмахами палочки привела всё в идеальный порядок. Затем подошла к Тео и осторожно разжала его пальцы, вынимая деревянную ложку. Его она тоже привела в порядок.       — Закажем еду? — спросила она.       Он моргнул, глядя на неё, пока шок сходил с его лица, а затем яростно покачал головой.       — Нет. Я попробую ещё раз. У меня есть ещё всего…       — О, Тео. Тебе не нужно…       — Ты же не пробовала, ладно? Это было хорошо…       — Бомбически хорошо, — вставил Драко от двери.       — Если бы чёртовы сосиски по какой-то причине не взорвались, я клянусь, эта запеканка была бы лучшим, что я когда-либо готовил.       — Это вообще ничего не значит, — встрял Драко.       — Слушай, я уверена, что это было очень вкусно, но…       — Гермиона! Пожалуйста. Ну же. В этот раз я буду куда осторожнее.       Он выглядел таким жалким — умоляющим и отчаянным, с влажными голубыми глазами, наполовину скрытыми прядями волос. Гермиона наколдовала бархатный ободок с милым бантом и, аккуратно зачёсывая волосы назад, водрузила его ему на голову.       — Вот, — сказала она, улыбаясь нелепой картине. — Теперь ты видишь, что делаешь.       Он улыбнулся ей в ответ, и она положила пальцы на его непривычно щетинистую щёку.       — Когда ты в последний раз брился?       — Я же пробую новое, помнишь?       — Точно.       — А теперь иди. Мне нужно воссоздать шедевр.       Она покачала головой и повернулась, чтобы уйти; Драко у двери уже не было. Он снова сидел в своём кресле с «Мировой историей» и дымящейся чашкой того, что выглядело как её последний пакетик лимонного чая.       — Боже, надеюсь, больше ничего не взорвётся, — вздохнула она, устраиваясь в диване и протирая глаза.       — Скорее всего, взорвётся, — ответил он, не отрываясь от книги.       Ей тоже хотелось чаю. Но желание возвращаться на кухню полностью отсутствовало.       — Как прошло второе чтение? — спросила она.       Он с показной, избыточной досадой выдохнул, закрыл книгу и посмотрел на неё.       — Я сегодня не смог поговорить с Сафи, но он прислал записку: сказал, что всё прошло нормально. Я спросил Бегби — это помощник Гилла, — и он сказал, что Кенни засыпали вопросами, а тот лишь скрестил руки и тупо пялился.       Гермиона знала этот взгляд. Именно так он смотрел на её сэндвич.       — Ну, Гилл и остальные старались отвечать, как могли. Похоже, Кингсли в курсе и велел поддерживать законопроект любой ценой. Американцы, на этот раз при поддержке Италии, России и Турции, попытались отложить следующее заседание, но их предложение отклонили.       — Значит, стадия комитетов — завтра?       — Да.       — Хорошо. — Она медленно кивнула. — Да, это… хорошо.       Он снова углубился в чтение. Было забавно видеть его так поглощённым «Историей» — почти как когда-то Гермиона была без ума от «Истории Хогвартса». Она позволила себе тридцать секунд, чтобы понаблюдать, как его пальцы поддерживают корешок.       Потом она занялась делами, которые никуда не двигались.       Гораздо позже того времени, когда полагается ужинать, Тео вышел из кухни с неоспоримо ароматной запеканкой. И несмотря на недожаренные сосиски и подгоревший у дна лук, Гермиона и Драко вынуждены были признать: на вкус это действительно было довольно неплохо.

***

      Она бежала в темноте; свет старых мигающих фонарей в парке превращался в светящуюся дымку в утреннем тумане. Кровь была горячей, но пот холодел, едва выступив на коже. Она бежала быстро, а зима гналась за ней. Она сжимала слабые, уходящие последние дни ноября, как тисками, — беспощадным, паразитическим холодом, будто заключала Непреложный обет. Морозная роса по краям дорожки ловила свет, образуя две мерцающие параллельные линии. Было две параллельные линии, по одной ноге на каждой. Одна несла её вперёд, другая застряла на месте, и ей казалось, что её разрывают надвое.

***

      От Визенгамота — ни слова. Зато прилетела сова от адвокатов Милуорда с просьбой о встрече, чтобы положить конец этому неприглядному и лживому делу. Гермиона была уверена, что Баррос плюнет в конверт и отправит его обратно, но по какой-то причине та согласилась. Встречу назначили на следующий день.       Им подбросили два новых дела. Первое — оборотень из Татшилла, утверждавший, что поставщики Министерства задержали его последнюю дозу волчьего зелья и тем самым несут ответственность за ущерб, нанесённый его дому. Второе — спор между двумя соседями по квартире из-за совиных испражнений на общем балконе.       Гермиона провела пятнадцать мрачных минут в столовой, поедая сухой сырный сэндвич, пока Джастин с восторгом расписывал первые успехи Комитета по ассимиляции магглорожденных. Похоже, ему требовалось её одобрение — ведь она была почитаемой Верховной жрицей магглорожденных. И похвала, вообще-то, была заслуженной — просто сейчас у неё не было душевных сил. За несколькими столами от них Арнольд и Ирвин убрали подносы и ушли, оставив Драко и Фиону уютно обедать вдвоём.       Когда она наконец вернулась в милый дом, родной дом, она с облегчением вдохнула чистый воздух и услышала мягкое шипение со стороны кухни.       — Привет, — позвала она, сбрасывая мантию и распуская волосы, и в ответ раздалось бодрое:       — Привет, подружка!       Она достала из буфета три банки пива, одну отправила вихрем на кухню («Спасибо!»), одну поставила на журнальный столик и сделала длинный, оживляющий душу глоток из третьей.       Она раздумывала над своей коллекцией кассет, когда появился Драко. Он нацелился на пиво ещё до того, как поставил портфель, и, как и у неё, первый глоток был полон отчаяния. Может, у него тоже выдался тяжёлый день. Может, Фиона была туповатой, и он её терпеть не мог.       — Всё в порядке, Драко?       — Да, — ответил он.       — Как…       Он свернул к кухне и, заглянув внутрь, спросил:       — Чем ты сегодня нас пытаешься отравить?       Ответ Тео Гермиона не расслышала. Она вернулась к своему занятию и после напряжённых раздумий выбрала Элтона Джона — в надежде, что Драко понравится его фортепианная партия. Заиграла Your Song, и она вздрогнула, когда он заговорил прямо у неё за спиной.       — Как эта штуковина работает?       Гермиона наугад взяла кассету и протянула её на ладони, пока он подходил ближе (эм… ближе), чтобы рассмотреть.       — Видишь эти катушки? — пропела она не самым изящным тоном. — Лента на них покрыта железом — оксидом железа, — который можно навсегда намагнитить. Он используется и для записи, и для воспроизведения звука. Электромагнитный сигнал записывается на это покрытие, и…       Она коснулась плеера, делая его корпус прозрачным и открывая внутренний механизм.       — Здесь есть мотор, который вращает катушки с постоянной скоростью. Магнитное покрытие передаёт сигналы, а динамик преобразует их в звук.       Он наклонился, разглядывая устройство, и она последовала за ним. Это было опасно, но когда ещё ей выпадет шанс изучать его профиль с такого расстояния, пока он сосредоточен и беззащитен? Она могла рассмотреть изгиб скулы и линию челюсти. Чёткий контур носа и крошечную впадинку под нижней губой.       …Если б я был скульптор, эх,       Не преуспел…       — Как? — спросил он.       — Как что? — Она рассеянно посмотрела на плеер.       — Как это становится звуком?       — Энергия может переходить из одной формы в другую. Что-то вроде направления магии для выполнения самых разных вещей. В каком-то смысле. Кажется.       Она отошла, прежде чем окончательно потерять голову. Сделав глоток пива, она уселась на подлокотник дивана, ожидая, пока он оторвётся.       Он не оторвался. В этом любопытстве было что-то артур-уизлиевское, но озвучивать эту мысль она не рискнула.       — Драко, — взмолилась она, — Что сегодня случилось?       Он вздохнул, оборачиваясь.       — Сегодня всё было довольно сумбурно. Даже Сафи выглядел бледным. Твоя умная уловка с отвлечением их денежными вопросами не особо сработала — этот момент решили за считаные минуты, назначив сумму чуть ниже той, что Сафи изначально оговаривал. А потом начались препирательства. Туда-сюда, пока кому-то не взбрело в голову спросить, что вообще считать состоянием кризиса. Потребовали точного набора критериев. Это привело к новым препирательствам. У каждого было своё представление. Время закончилось где-то между «неигнорируемой анархией» и «о боже, голод».       Гермиона поникла, впитывая его рассказ. Именно этого бреда она и боялась: споров о семантике, топтания на месте и, собственно… препирательств.       — Мы бы точно не подошли, — пробормотала она.       — Мм? — переспросил он с полным ртом пива.       — Мы, — она подняла на него взгляд и искривила губы. — Даже в худшие моменты у нас было вроде как функционирующее Министерство. Анархию можно было игнорировать. Заседания МКМ продолжались, и ни один британский делегат не осмелился бы упомянуть Воландеморта — Амбридж и Яксли сожрали бы их заживо. И, разумеется, ни одна страна не рискнула бы вмешиваться без веских оснований.       Драко изучал её куда более жёстко. Не как скульптор — музу, а как бомбардировщик — цель. Она отвела взгляд, уставившись на побелевшие костяшки пальцев, сжимающих банку.       — Мы бы не подошли, — тихо согласился он.       Он прошёл мимо неё к своему креслу, где его ждала «История мира».       Спустя какое-то время Тео подал вполне съедобную глазированную курицу с раскисшим салатом из рукколы и помидоров на гарнир.

***

      Баррос не позволила Гермионе присутствовать на встрече с адвокатами Милуорда. Ей едва удалось сдержать вспышку ярости.       Попытавшись безмолвно донести своё недовольство до людей, которым было не до неё, она потащилась следом за Кэти и Такуми, выходящими из кабинета, чтобы хотя бы мельком увидеть гостей и выбросить из головы карикатурные образы злодеев.       Она стояла за приоткрытой дверью, когда вошла троица: мужчина с яйцеобразной головой, женщина (стыд и срам) с рыжими волосами и молодой человек, плетущийся позади с охапкой свитков. Когда все исчезли в кабинете Баррос, Гермиона вышла в фойе, дрожа от раздражения. Пара секунд колебаний, затем нервное подпрыгивание — и она наложила модифицированное и исключительно мощное запирающее заклятие на дверь Стемпа. Потом достала из сумки удлинитель ушей, присела у двери Баррос и просунула его в щель под ней.       Пззззт чррррр бззззз шшшш       Провал.       Прежде чем уговорить себя взломать чары приватности, Гермиона юркнула обратно в офис и занялась делом о волчьем противоядии, которое — благодаря Закону Люпина — было беспроигрышным.       Некоторое время спустя вернулись явно возмущённые Кэти и Такуми.       — Они предлагают пятьсот галеонов, чтобы всё замять. Закрыть дело, сжечь улики и бла-бла-бла, — кипела Кэти. — Мы отправили сообщение Твиле; она уже в пути.       — Она на это не согласится, — сказала Гермиона.       — И не должна.       И действительно, когда Твила появилась — побледневшая и мрачная, — она твёрдо покачала головой, отказавшись даже рассматривать вариант «подумать». Мадам Баррос сказала своё загадочное «Очень хорошо» и велела Такуми уведомить адвокатов Милуорда.       Гермиона пригласила Твилу пообедать с ней в столовой, стараясь улыбаться как можно более ободряюще.       Они сидели с мисками тёплого тыквенного супа и хрустящим хлебом; светская болтовня быстро сменилась общей яростью. Гермиона узнала, что Твила, Хэтти, их друзья и семьи разбили лагерь у магазина Милуорда, мешая ему продолжать работу как ни в чём не бывало.       — Я ведь правильно поступила? — спросила она. — Мне не нужны его грязные деньги. Я хочу, чтобы он сгорел.       — Да, — согласилась Гермиона. — Да.       В этот момент она заметила Гарри и ещё одного мракоборца в очереди у стойки, собирающих обычную гору заказов для коллег. Она махнула ему, решив, что это поднимет Твиле настроение.       Сработало великолепно. Гермиона была довольна и совершенно не смущена раздражённым взглядом, который Гарри бросил на неё перед уходом. Он поймёт, когда она всё ему объяснит.       — О, вживую он ещё красивее! — восторженно выдохнула Твила. — Жаль, что в газетах печатают только чёрно-белые снимки. Глаза у него зелёные, правда?       — Как свежемаринованная жаба.       Вторая половина дня тянулась так, словно тебя волокли, прикованного цепью, за хвост скоростного поезда.       Адвокаты Милуорда прислали сову с завуалированной угрозой, уверяя, что отказ от соглашения — большая и страшная ошибка. Баррос приняла письмо, заметив вскользь, что помашет им во время своего неформального чаепития с Огденом.       Затем они занялись двумя другими делами: подали аффидевит по Татшиллу, а после этого ломали головы, есть ли вообще заметная разница между помётом неясыти и полярной совы (и если нет — можно ли магически установить источник упомянутого помёта).       Приори Экскрементум, — подумала Гермиона. Она предложила обратиться в маггловскую криминалистическую лабораторию, и коллеги отнеслись к идее куда серьёзнее, чем следовало бы.       Наконец, когда пришло время уходить, их выход неожиданно задержал яростный грохот из-за двери Стемпа.       — Что за… — выдохнула Кэти и бросилась вперёд, крича: — С вами всё в порядке, мистер Стемп?       Из-за двери доносились приглушённые завывания и громкие удары. Грохот усилился.       Кэти попыталась открыть дверь. Такуми попытался открыть дверь. Кэти наложила алохомору. Такуми — фините. Неудивительно, что ничего не сработало. Гермиона молча стояла, изо всех сил изображая обеспокоенную невинность.       Вызвали обслуживание. Они полчаса подбирали чары, чтобы снять таинственное мощное заклятие, державшее дверь, но в итоге были вынуждены применить редукто.       Стемп вывалился наружу и заковылял прочь походкой человека с опасно переполненным мочевым пузырём. Команда обслуживания сообщила им, что установка новой двери с чарами приватности займёт несколько дней и что счёт будет выставлен мистеру Стемпу.       — Почему так долго? — спросил Тео, когда она шагнула из камина.       — Не спрашивай, — простонала она, забираясь в угол дивана и обнимая колени.       Скрестив руки и упрямо стоя в дверях кухни, Тео сказал:       — Поздно. Я уже спросил. Что случилось?       Драко аккуратно заложил страницу и поднял взгляд.       И она рассказала им — бормоча, глядя в ковёр… и прикусывая щёки изнутри, пока они оба смеялись над ней. Когда смех иссяк и Тео ушёл готовить, она положила подбородок на колено и выжидающе посмотрела на Драко.       Смех окрасил его щёки и зажёг глаза, напомнив ей о бесконечной способности жизни быть жестокой. Он был прекрасен, и в её душе поднялась болезненная тоска, мучительно смешавшаяся с тревогой о том, что он сейчас скажет. Ей хотелось, чтобы кто-нибудь (не просто кто-нибудь) обнял её, поцеловал до потери дыхания и сказал, что всё будет хорошо.       Она ожидала, что его лицо помрачнеет, но веселье никуда не делось.       — Достопочтенные делегаты сошлись на определении состояния кризиса. Нет, я не могу тебе его пересказать, потому что оно занимает больше фута пергамента. Полагаю, некоторых особо упёртых членов убедила сама сила объёма. Затем была ещё одна ссора — о размере отряда мракоборцев, который отправят накладывать защитные чары и прокладывать безопасные пути для продовольствия и школьников. Потом — ещё одна, о списке ингредиентов для зелий. Самым спорным оказался, мать его, корень марала, будто это то, что кому-то нужно в экстренной ситуации. Но, Грейнджер, можешь перестать смотреть так, будто я тут домового эльфа свежую шкуру снимаю, — они сошлись на предварительном финальном варианте. Если всё пойдёт хорошо, новый акт экстренного законодательства примут завтра до обеда.       Она молчала, на мгновение ослеплённая — потому что на самом деле ждала худшего. Потом медленно выдохнула и откинулась назад, позволяя голове опереться.       — Сафи сегодня выглядел менее бледным?       — Да. Он передаёт тёплое рукопожатие для дорогой мисс Грейнджер.       Почему это так на неё подействовало?! Должно быть, всё дело в его голосе.       Надеясь, что он подумает, будто она краснеет из-за комплиментов Сафи, она поспешно поднялась на ноги, пробормотав что-то бессмысленное вроде:       — Я просто…       Она вовсе не должна была «просто» что-то делать. Но для верности она плеснула воды на лицо, отнесла вещи в кабинет и переоделась в более тёплый и удобный свитер.       Она вернулась в гостиную, когда Тео расставлял на столе рыбные киевские котлеты. Они крошились и были неравномерно покрыты панировкой.

***

      Даже намёка на шумиху вокруг татшиллского инцидента не возникло. Никаких судебных вызовов, никаких требований дополнительных доказательств, никаких недель глухого молчания. Уже на следующий день было разослано уведомление восстановленной Службе поддержки оборотней при Подразделении существ с указанием направить представителя для оценки ущерба и немедленного назначения компенсации.       Поставщиков сурово отчитали. Кто-то лишился работы.       Ах да. Полюбуйтесь на образцовую, добросовестную эффективность Визенгамота.       Женщины по-прежнему ждали своей очереди.       К полудню им пришло извещение о том, что мистер Элдон Одли Милуорд подал иск о клевете против их подзащитной — сквиба Твилы Эллиот. На лице Баррос вспыхнуло торжество. Пусть это и был неудобный, косвенный способ затащить Твилу в суд, но он всё равно служил их цели.       Гермиона весь день маниакально поглядывала на часы. Она была нетерпелива и раздражительна — помёт сов был последним, о чём она могла сейчас думать. Чем ближе минутная стрелка подползала к обеду, тем хуже ей становилось. Горло словно сжалось, желудок бунтовал. Это было похоже на ожидание результатов ЖАБА, только с куда более масштабными — мировыми — последствиями.       Когда час наконец пробил, Гермиона засуетилась — потом замедлилась — потом снова поспешила в старую комнату для сиесты. Там царила кромешная тьма, и она вызвала целую армию голубых огоньков — таких же успокаивающих и надёжных, как всегда, — и села за стол, лицом к двери.       Она принесла с собой работу — на случай, если ждать придётся долго, — но, перечитав одно и то же предложение шесть раз, сдалась. Было так тихо, что она слышала, как тикают часы. Она попыталась насвистывать, но никогда не умела этого делать — выходило пронзительно и сипло. Тогда она стала напевать мелодию вслух, а слова — про себя:       Немного терпения,       Нужно лишь немного терпения,       Совсем чуть-чуть терпения…       Ручка двери повернулась, и Гермиона вскочила, едва не опрокинув стул. Вошёл Драко — как всегда, бесполезно невозмутимый. Вопрос уже был у неё на кончике языка, но гортань отказалась сотрудничать. Раздувшееся сердце билось — бух-бух-бух — как бас-барабан.       Он остановился на полпути между дверью и столом, сцепив руки за спиной, позволяя тишине и напряжению стать невыносимыми.       — Ну же! — выдавила она хрипло.       Его лицо расцвело широкой, сияющей улыбкой.       — Готово.       Бух-бух — пип — бухбухбухбухбух…       — …Го-готово…?       — Да. Приняли.       — Приняли? Правда?! Ты серьёзно?!       Он рассмеялся — легко, искристо.       — Ты думаешь, я тебя разыгрываю?       — О. Боже!       Она радостно взвизгнула и обогнула стол, бросаясь к нему с поднятыми руками…       Улыбка исчезла. Она резко остановилась.       Всего в двух шагах, дрожа на носках, она медленно опустила руки. Он словно окаменел: неподвижная фигура, широко раскрытые, острые глаза, устремлённые прямо на неё. Будто он распознал её неустойчивость — и она его напугала.       Потому что она была шаром, надутым до предела: одно прикосновение — и она лопнет. Лёгкие стали мелкими лужицами, дыхание — поверхностным.       Она слегка качнулась и опустилась на пятки. Его взгляд скользнул вниз по её телу и обратно — и стал ещё острее, сосредоточеннее.       Дверь распахнулась, и в комнату вошло множество людей. Одна коренастая фигура запрыгнула на кровать, и, как ни в чем не бывало, Драко больше не стоял перед ней. Перед ней был Сафи, сияющий от радости.       — Мисс Грейнджер, Альхамдулиллах, мы сделали это! — он энергично тряс её руку вверх-вниз, словно в нём было слишком много лишней энергии. — На мгновение я испугался, но… в этом мире всё ещё есть хорошие люди. Прямо сейчас формируется группа мракоборцев и целителей! О, пожалуйста, позвольте представить вам моих друзей! — он шагнул назад, пропуская остальных вперёд. — Они так жаждали с вами познакомиться!       Она познакомилась с Сураджем Девкотом из Непала, Абеной Бекеле из Эфиопии и Любомиром Бачваровым из Болгарии. Все они были очень дружелюбны, очень экспансивны — и Гермиона была слишком оглушена, чтобы по-настоящему это оценить.       Ей нужно было постоять в пустой комнате. С закрытыми глазами. Много минут.       Появились новые стулья, и они расселись вокруг стола (Сафи — между Гермионой и Драко), а их разговоры сумели заглушить храп Кенни.       Сафи принёс коробку сладостей, обсыпанных дроблёными фисташками, и более подробно пересказал события прошедшей недели — куда подробнее, чем Драко, — дав Гермионе лучшее представление о том, насколько наэлектризованными и пылающими были заседания. Оказалось, что Бачваров дружит с Виктором, и он сказал нечто чрезмерно лестное о том, как она оправдывает все его похвалы.       Они уходили по одному, с тёплыми словами прощания. Бачваров поцеловал Гермионе руку и удержал её, говоря:       — В следующий раз, когда я буду здесь, вы должны позволить мне пригласить вас на ужин. Вы и вправду прекрасная роза — именно так, как говорил Виктор.       Гермиона выдернула руку, выдавив смешок и неопределённое мычание.       Сафи заставил её пообещать, что они ещё встретятся — уже как друзья, а не как соучастники, — и что она приедет в Кабул познакомиться с его женой и тремя детьми, его матерью и старым дядей, и его козами. Он снова попытался поблагодарить её, но она покачала головой.       — Это вы всё организовали, мистер Сафи. Спасибо вам.       И вот остались только она, Драко и густое, тугое напряжение. Собирая свитки, которые она совершенно напрасно принесла с собой, Гермиона отчаянно искала слова, способные разрядить обстановку. Она не ожидала, что это сделает он — он никогда этого не делал. Он упрямо смотрел на неё, отчего кожа у неё покрывалась мурашками, а пальцы путались.       Взгляд на часы спас её. До возвращения в кабинет оставалось меньше пяти минут.       — Чёрт, — выдохнула она.       Он коротко хохотнул.       — Ничто в истории не было столь недооценено, как твои часы.       Гермиона продолжала смотреть на дверь, но повернула голову… в его сторону.       — Прости?       — Ты вечно опаздываешь, носишься как курица без головы.       — Я почти никогда не опаздываю. Обычно это случается, когда ты вовле…       — Я никогда не видел, чтобы ты посмотрела на часы и не впала после этого в панику.       Она одарила его убийственным взглядом.       — Это грубое преувеличение. И я едва ли могла проверять время, когда у нас были гости… Ах! Я сейчас не могу потакать такому тупому спору.       Она снова направилась к выходу.       — Да-да, гости, — не отставал он. — Спорю, твоё эго уже размером с солнце. Понравилось, как перед тобой стелились?       Гермиона резко развернулась и уставилась на него.       — В чём твоя проблема?       Если честно, проблем у него, по-видимому, не было. Самодовольная ухмылка, стул откинут на две ножки, начальник спит, спешить некуда. Он поднял ладони в жесте капитуляции.       — Никаких проблем, Грейнджер.       — Гермиона, — вырвалось у неё.       — Пф. Нет уж, спасибо.       Она сжала губы. Его ухмылка стала ещё шире. Трёхсекундное противостояние. Она снова собралась отвернуться.       — Так вот с чего всё начинается, да?       Она глубоко вдохнула.       — С чего именно?       — С внедрения, разумеется. Сначала эти ясные оленьи глазки и «зови меня Гермионой», а потом, глядишь, ты уже требуешь кровавых жертв на своём алтаре.       У Гермионы отвисла челюсть. Он всё ещё ухмылялся — хотя тон был достаточно ядовит, чтобы свернуть любую улыбку.       Кенни храпел, как мультяшный медведь.       — Именно так всё и было с Тео. От «Грейнджер» до «Гермионы», и — оп! — он уже носится и дерется с Пожирателями смерти, хотя я чётко велел ему сидеть в подземельях.       — Ты с ума сошёл?! — воскликнула она.       — Я даже не знаю, где это закончится. Теперь он готовит для тебя и зовёт тебя милыми прозвищами — полагаю, по контракту он обязан делать тебе комплименты минимум три дюжины раз в неделю       — Ты точно сошёл с ума! Ты…       — Я не собираюсь вляпываться в это твоё дерьмо. Кто знает, вдруг ты и от меня потребуешь чтобы я назвал тебя прекрасной розой, и меня, наверное, будет рвать до конца жизни.       — Знаешь, Драко, — прорычала она, — ты самый отвратительный маленький ублюдок, когда завидуешь.       — Я, блядь, не завидую!       Он вскочил, и от самодовольной ухмылки не осталось и следа. Они уставились друг на друга через комнату, пока сон Кенни не прервался на миг. Он перевернулся, поворочался — и храп возобновился.       — Я не завидую, — повторил Драко тише.       — Завидуешь, — отчеканила Гермиона сквозь стиснутые зубы. — Ты самый завистливый человек из всех, кого я знаю. В школе ты всё время носился, надутый, потому что завидовал Гарри. Ты вылепил всю свою чёртову личность из соревнования с ним…       — Что за х…       — Нет! Ты меня выслушаешь. Ты завидовал, потому что Гарри выбрал Рона; ты завидовал, когда Тео посмел завести другого друга; ты завидовал, что я сильнее тебя в магии. Ты завидовал из-за квиддича, из-за внимания, наград и популярности… А теперь ты завидуешь, потому что мне по праву воздают должное за огромный объём проделанной работы? Ах, прости, что они пожимали мне руку, а не падали на колени от чести находиться в твоём присутствии! Как смеет кто-то ещё получать внимание, когда в комнате Драко Малфой. В следующий раз, когда увижу Бачварова, обязательно попрошу его сравнить тебя с цветком. Ты не очень похож на розу… так что, может быть, он сможет назвать тебя увядающим нарциссом!       Тяжело дыша, она сжала руки в кулаки и заставила себя выдержать его взгляд. Ответной колкости не последовало. Драко уставился на неё с откровенным недоверием — глаза круглые, рот приоткрыт.       И пока тишина тянулась и тянулась, она поняла, что попала в точку.       Она ушла, не сказав больше ни слова, погасив голубые огоньки и оставив его в темноте. Он был таким сопляком. Этого должно было хватить, чтобы погасить к нему всякий интерес.       Баррос ждала её в кабинете, уперев руки в бока и нетерпеливо постукивая ногой. Гермиона получила знатный нагоняй.

***

      Вот так. Даже после значительного достижения она оставалась в дурном настроении.       Стало лучше, когда она вернулась домой, и Тео похлопал её по спине и сказал, что готовит праздничную (по весьма расплывчатой оценке отца) паэлью.       Стало хуже, когда пришёл Драко.       В руке у него был вечерний Пророк, и он размахивал им перед Гермионой и Тео, как знаменем.       — Пустая, хмурая рожа Кенни — на обложке. «Тёмная лошадка МКМ творит историю с судьбоносным гуманитарным законодательством!»       Он бросил газету на журнальный столик, и Гермиона наклонилась, чтобы разглядеть фотографию: Кингсли, Верховный чародей А Экингбад и ещё несколько старших делегатов окружали Кенни и лучезарно смотрели в камеру, в то время как сам Кенни хмурился куда-то в сторону.       — Тошнотворно, — заметил Тео. — Но ты сама согласилась.       — Да, — вздохнула Гермиона.       — Не на это! Они называют его вдохновлённым. Проницательным. Сострадательным.       — Ты ревнуешь? — огрызнулась она.       Она подняла газету и начала читать, пока Тео не вернулся на кухню, а Драко она демонстративно игнорировала. А тот, как оказалось, вовсе не собирался это терпеть.       — Я просто прикалывался, Гермиона. Не было нужды так взъерошиваться и обижаться.       Она фыркнула из-за газеты.       …положения Статута о секретности до сих пор удерживали магические сообщества от вмешательства в…       — Я прикалывался. А ты сорвалась без причины.       Это её взбесило, и она швырнула газету.       — Это ты сорвался без причины. Я лишь отреагировала.       — Весьма стервозно.       — Отвали.       Он ухмыльнулся — и всё. Она больше его не хотела.       — Я вовсе не намекал, что ты не заслуживаешь похвалы, Гермиона. Заслуживаешь. В газете должно быть твоё имя.       — Меня это не волнует.       Он фыркнул.       — Как благородно.       Под другой рукой у него была бутылка дорогущего вина из бузины. Он с изящной лёгкостью подошёл к буфету и достал три бокала.       Ей не следовало наблюдать, как он наклоняется — теперь, когда она его больше не хотела.       Пока один бокал улетел на кухню («Спасибо!»), он неторопливо подошёл к ней, протягивая второй. Она приняла его без благодарности — потому что именно так поступают стервы, Драко.       Он усмехнулся, поднял бокал и сказал:       — За тебя.       Это было восхитительно. Против своей воли она прикрыла глаза, наслаждаясь первым глотком. По крайней мере, ей удалось удержаться от вздоха, и она одарила Драко ядовитым, укоризненным взглядом за наглость поить её таким превосходным вином.       Он не отреагировал, потому что уже углубился в «Мировую историю».       …мистер Пендлтон отказался отвечать на вопросы, однако считается, что его главным мотивом было неутолимое сострадание к бедственному положению магического сообщества Афганистана (которое с 1989 года оказалось зажато между внутренними восстаниями и маггловскими конфликтами), а также желание не допустить, чтобы какая-либо страна испытала то же, что Британия пережила во время двух магических войн…       Версия паэльи от Тео оказалась поразительно великолепной. Гермиона уставилась на него, не находя связи между его умениями и этим блюдом.       — Ты просто притворялся, что плохо готовишь? — спросил Драко. — Ты нарушил наше перемирие? О, ты даже не представляешь, что я…       — Нет, болван. Я готовлю уже две недели подряд. Я обязан был стать лучше.       — Но, — сказала Гермиона, — но это… это…       — Ты же годами твердила о пользе практики, — напомнил он.       — Ну… да…       — Помогло и то, что не было точных пропорций. Роберт просто сказал — щепотку того, немного этого…       — Твои щепотки и «немного» попали точно в цель, — улыбнулась она.       — Да-да. Мои «немного» идеальны.       (Гермиона и Драко застонали.)       — Мои бедные, заброшенные, покинутые «немного».       — Ты просто обязан всё испортить, да?       — Иди к чёрту, Драко. Я переживаю разбитое сердце. О, пышная нижняя юбка Матери Морганы. Это божественно. Гермиона, ты ведь напишешь Роберту об этом? А лучше… позвони ему.       — Он будет так горд.       — Спасибо, моя дорогая. Как жаль, что я не решил влюбиться в тебя вместо — ну, впрочем.       Гермиона рассмеялась, с недоумением глядя на него.       — Не думаю, что влюблённость — это то, что можно просто решить.       — Почему нет? — пожал он плечами. — Мы могли пойти этим путём. В начале ты явно флиртовала.       Будь у неё во рту еда, она бы непременно подавилась.       — Я не флиртовала!       — Флиртовала. Хлопала ресницами, строила кокетливо-растерянные мины…       — Строила?! Я правда была растеряна! Ты свалился как снег на голову!       Ей очень хотелось опрокинуть ему тарелку на голову. И Драко — который до сих пор не сказал ни одного остроумного слова — наверняка наслаждался этим, купаясь в неожиданном подтверждении своей значимости. Даже воображение его торжествующей ухмылки заставляло её кровь закипать. Чёрт… чёрт… чёртов Тео.       — …эти застенчивые улыбки, то жарко, то холодно…       — Ты столько времени упрекал меня за симпатию к Рону! Так что же это было? Я была влюблена в него или гонялась за тобой?!       — Очевидный ход, чтобы вызвать у меня ревность.       — Чушь собачья!       — Сейчас ты ещё станешь отрицать, что флиртовала со мной!       — Я никогда с тобой не флиртовала! Это ты флиртовал — у тебя просто такой стиль…       — Думаешь, я забыл тот вечер, когда ты очаровательно предложила надеть красивое бельё для…       Гермиона взвыла. Она уткнулась лицом в ладони и, чёрт возьми, взвыла.       — Вот именно, — продолжал Тео, безразличный к её страданиям. — Разве это не флирт? Или ты часто встречалась с парнями в библиотеке, надевая симпатичные трусики исключительно по платоническим причинам?       — Я-говорю-чепуху-когда-нервничаю, — простонала она в ладони, желая немедленной смерти… любой из них, в сущности. Она была непривередлива.       — Кажется, я даже как-то заикался о женитьбе, а ты была так воодушевлена…       — Боже мой, Теодор. Заткнись.       Она сорвала руки с лица — вся гром и молнии, — а он сиял злорадным, почти дьявольским удовольствием. Она понятия не имела, когда он начал её ненавидеть.       Из кухни раздался тихий дзинь.       — Это торт, — ухмыльнулся он и ушёл.       Он испёк торт. Великолепно. При её зашкаливающем давлении хорошая доза сахара могла бы её добить.       Её кожа пылала с головы до ног.       Сквозь звон в ушах она слышала размеренное царапанье вилки Драко по тарелке — он с удовольствием уплетал паэлью, наслаждаясь спектаклем. Она тоже продолжила есть.       Тео вернулся с шоколадным тортом, в центре которого зиял огромный кратер, и миской заварного крема. Сухой торт, комковатый крем — оба приторно сладкие. Равновесие было восстановлено.       — Я завязываю с готовкой, — заявил Тео, когда они принялись за десерт.       Гермиона всё ещё была слишком раздражена, чтобы говорить. Драко тоже молчал.       — Я достиг пика с паэльей. Дальше — только вниз. Согласна, Гермиона?       — Мне всё равно.       — Это было грубо! Ты расстроена? Я тебя огорчил соблазнительным образом того, что могло бы быть?       Она повернулась к нему с намерением откусить голову — и увидела, что он смеётся, глаза искрятся. В ней что-то сломалось, и она вдруг тоже рассмеялась. Они хохотали, пока у неё не выступили слёзы.       Она отодвинула миску.       — Это чистый сахар.       — Так и есть!       И они снова разразились хохотом.       Переводя дыхание, она наконец позволила себе долгожданный взгляд на Драко. Его лицо было пустым, и он лишь методично отправлял сладкую массу в рот. Она пропустила всё его самодовольство — и стала свидетелем его недовольства её хорошим настроением.       Это был момент божественной справедливости.       После ужина они допили вино. Тихо играл The Cure, а Тео рассказывал историю про Джорджа, малыша, его разъярённую мать и неисправную кровопролитные конфеты. Драко читал.       Около одиннадцати Тео зевнул и ушёл так стремительно, что можно было подумать, будто он аппарировал.       — Пока? — окликнула Гермиона ему вслед, когда он прыгнул в камин.       Она едва успела отвернуться, как Драко прошёл мимо неё, держа мантию в руке.       — Ты тоже уходишь?       — Да.       — О.       Она и сама не могла объяснить, почему встала и пошла за ним. У очага он замедлился и повернулся к ней.       — Я первым сорвался.       — Да.       Она сглотнула. Он глубоко вдохнул.       — Это было… — его взгляд скользнул по её лицу. — Неуместно.       — Да.       И с этими словами он растворился в зелёном пламени.       Гермиона не двигалась. Его одеколон задержался в воздухе, смешиваясь с пепельными частицами летучего пороха.       Она стояла в пустой комнате. С закрытыми глазами. Много минут.       И когда она все-таки двинулась, то метнулась к проигрывателю и сменила музыку на что-то более быстрое, дикое, свободное.       Она танцевала, пока не начала задыхаться, задыхаться, задыхаться

***

      Прошло две недели с тех пор, как они подали прошение о слушании. Пока что из обвинений Милуорда в клевете тоже ничего не вышло.       В выходные Гермиона сходила в Лютный переулок — посмотреть на группу, пикетировавшую лавку. С этической точки зрения ей нельзя было к ним присоединяться, поэтому, раздавая фляжки с горячим кофе и большую жестянку печенья, она наложила на себя чары маскировки. Твила по-прежнему была полна решимости, но Хэтти уже начинала сдавать. Гермиона понимала: тревога за семью выходила на первый план, а новую работу Хэтти так и не удалось найти.       Остальные обвинители, друзья и сочувствующие приходили и уходили, но эти двое оставались весь день. Прохожие едва удостаивали их взглядом, слишком погружённые в собственные думы. Никто не останавливался, чтобы задать вопросы. Одна женщина прочла плакат на ходу, но не застыла на месте, как следовало бы.       Гермиона оставила их с пустыми словами и мощными согревающими чарами.       После всего этого было почти тошно тратить два дня на попытки урегулировать спор из-за совиных испражнений. Хотя, справедливости ради, она сидела в стороне и вела записи, пока посредничеством занималась Кэти. (Изначально это должна была быть работа Стемпа, но доверие Баррос к нему продолжало неуклонно таять.)       Эллингтон и Спейт — два молодых человека лет под тридцать, которые уже три месяца делили одну квартиру. Их сов звали соответственно Фиджет (амбарная сова) и Сайрус (полярная сова).       — Мы договорились убирать за собой! Весь балкон был в дерьме от твоей чертовой совы!       — Сайрус гадит только в специально отведённом углу своей клетки!       — Я видел! Он насрал на наш балкон!       — Никогда бы! Это твой невоспитанный хищник!       …И так далее. Любые попытки изменить их соглашение на вариант, при котором они бы убирали балкон по очереди, независимо от того, чья сова там отметилась, натыкались на глухую стену. Мысль о том, что чары исчезновения — дело простейшее и уж точно не повод для такого скандала, считалась глубоко оскорбительной.       Кэти и Гермиона не раз обменивались мученическими взглядами. Но Спейт был при деньгах — и на том всё.       Дни, проведённые за работой над законом о кризисной помощи, казались сотней давно прожитых жизней.       Совиное дерьмо, — подумала она, направляясь в среду в обеденный перерыв в совятню на Косой переулке, чтобы отправить письмо Падме.       Ей не хватало драйва, цели.       Совиное дерьмо, — буркнула она, получив ответ поздно вечером.       Ей не хватало ощущения, что она делает что-то важное. Что помогает людям.       Совиное дерьмо, — взорвалась она, отправляя ещё одну сову в четверг утром.       Ей не хватало возвращаться домой выжатой до предела — в хорошем смысле, — чтобы потом работать ещё.       Совиное дерьмо, — прогремела она, получив вечером утвердительный ответ.       Ей не хватало Драко. Скучал ли он по ней тоже?       Хватит с меня этого совиного дерьма.       Она уже знала: Гермиона на пределе — существо взрывоопасное. Поэтому, даже слыша в голове шипящий голос Баррос с такими словами, как «дерзкая», «нахальная», «глупая», она всё равно решительно прошла через атриум и покинула Министерство в пятницу после обеда.       В конце концов, у неё был проверенный и испытанный план. Она знала, что делает.       Она появилась на травянистом участке в ветреную погоду и подбирала рифмы, пока неспешно поднималась на холм, на котором стоял дом Лавгудов.       Она прошла по дорожке через сад, который готовился к зиме, и пожалела, что так и не увидела его весной, во всей красе. Яблоня была так же усыпана плодами, как и в прошлый раз, а Джамила Лавгуд стояла под ней, аккуратно срезая яблочки режущими чарами.       — Здравствуйте, — тихо окликнула Гермиона, не желая напугать её.       Миссия провалена. Джамила выронила палочку, и одно яблочко упало на землю с глухим, ушибающим стуком.       — Здравствуйте, — ответила она после обмена извинениями. — Да, Ксено сказал, что ждёт вас. Проходите, пожалуйста.       Они вошли в дом, и стоило Гермионе увидеть расписные стены, как её накрыла волна воспоминаний.       О постоянном ужасе войны, о Дарах и крестражах, о горечи между лучшими друзьями, о застрявшем и испуганном Тео, о злом и безнадёжном Гарри, об отчаявшемся и кающемся Роне, о Тонкс — круглой и сияющей, испуганной и взволнованной, — ковыляющей вниз по винтовой лестнице.       Где — о.       Что — верно.       — Вы в порядке?       — Да, — твёрдо ответила она. — Да, я…       Кухонная дверь открылась, и появилась Луна. Увидев Гермиону, она сразу же широко и искренне улыбнулась. Она освободила Джамилу от обязанности проводить гостью к Ксенофилиусу, и так вышло, что Гермиона неловко стояла на ступеньку ниже Луны, пока лестница поднималась вверх со скоростью улитки.       — Как ты? — пробормотала она. — Как Гайана?       — Чудесно, — вздохнула Луна. — Мы жили в плавучих домиках рядом с водопадом.       — Звучит потрясающе. Вы встречали тех самых пикси?       — О да. Целое племя. Мы наблюдали полуночный ритуал и видели отражение наших родственных душ в бассейне из опалового молока.       — А… — осторожно протянула Гермиона. — Ты… эм…       — Я не скажу тебе, кого я увидела, Гермиона. Это личное.       — Да, да. Конечно.       — Сегодня ночью я уезжаю в Ланды. Там всё чаще замечают Лу Карколь.       — Увлекательно.       Они добрались до первого этажа, и Луна повела её по галерее, огибающей стену.       — Я скучаю по нашим разговорам, знаешь? — сказала она.       Гермиону накрыла волна раскаяния.       — Я тоже, Луна. Мне… мне жаль.       — Всё в порядке. Ты ведь сначала была подругой Тео. Хотя, вообще-то, — она остановилась перед большой синей дверью, — это неправда. Ты сначала была моей подругой. Трудно поверить, да?       — Эм…       — Но всё хорошо, — улыбнулась она. — Я понимаю. Тео нужны его родственные души.       — Луна…       Она ведь была самой чистой душой на свете, правда?       — Как он? — тихо спросила она.       — Он… справляется, — пожала плечами Гермиона. — Как может.       Луна кивнула и открыла дверь.       Прощаясь, она сказала:       — Береги его. Я же говорила — наша свадьба будет через пять лет. Не переживай. А папа, скорее всего, у печатного станка.       Гермиона осторожно вошла в большое круглое помещение — мастерскую Ксенофилиуса, — стараясь не задеть всё то, что было разбросано повсюду. Пространство напоминало ей комнату спрятанных вещей: стопки бумаги, груды непонятных предметов, модели неведомых существ, каменный бюст Кандиды Когтевран…       У круглого окна стоял огромный деревянный печатный станок, поскрипывающий и гудящий от магии, а рядом с ним, в лоскутном кресле, сидел Ксенофилиус, закинув ноги на пушистый пуф.       — Мисс Грейнджер, — поприветствовал он, чуть склонив голову. — Надеюсь, вы простите меня за то, что я остаюсь сидеть? Перемены погоды плохо сказываются на моих ногах.       — Мне очень жаль это слышать, — сказала Гермиона, устраиваясь в кресле напротив. — Надеюсь, обезболивающие зелья помогают?       — Коммерческие обезболивающие зелья содержат чешую сипактли. Она медленно отравляет вас, пока вы не умрёте.       — Вот как?       Он серьёзно кивнул и призвал откуда-то из хаоса вокруг фляжку и два стакана. В следующий миг у Гермионы в руках оказалась щедрая порция настоя лирного корня.       — Зельевары никогда не попадаются, потому что всё действует очень постепенно — от шестидесяти до ста лет.       — Как можно определить, умер ли кто-то от постепенного, столетнего отравления или по естественным причинам?       — Именно, — подтвердил он, поднимая стакан.       Гермиона сделала глоток размером с каплю росы.       — Простите, мистер Лавгуд, я бы очень хотела поболтать… — Нет. — …но я должна вернуться на работу через полчаса. Так что, если вы не против, я бы хотела перейти к цели моего визита.       — Прошу.       — Мне нужно, чтобы вы опубликовали для меня материал в Придире.       Она подробно рассказала о деле Миллуорда — от бедственного положения молодых сквибов до апатии Визенгамота. Ксенофилиус слушал внимательно, время от времени цокая языком с сожалением. Когда она закончила, он просто сказал:       — Придира всегда будет стоять на стороне справедливости и смело печатать то, чего не напечатает Пророк… то, что Министерство не хочет, чтобы вы знали.       Он допил настой, заставив Гермиону сделать ещё один микроскопический глоток.       — Я с гордостью размещу этот материал на первой полосе январского номера Придиры…       — Нет! — воскликнула она. — Пожалуйста. Это не может ждать! Он должен выйти в этом месяце.       — Дорогая моя, — мягко сказал он, — боюсь, это невозможно. Номер за этот месяц уходит в печать уже в эти выходные. Придира всегда выходит седьмого числа каждого месяца, и у нас есть прорывной материал об аттар-пикси, который…       — Пожалуйста, мистер Лавгуд, — снова перебила она. — Уже прошло две недели с момента подачи прошения о дате суда. Дела о сексуальных домогательствах и насилии должны рассматриваться в ускоренном порядке, чтобы считаться серьёзным преступлением…       — Я понимаю…       — У этих женщин ничего нет. Ни денег, ни работы, ни поддержки. Они моего возраста. Возраста Луны.       Он вздохнул и прижал ладонь к глазам (Гермиона уничтожила последние капли настоя).       — Я не могу вам заплатить.       — Я знаю. Всё в порядке. И писать статью буду не я… Я часть юридической команды. Мне нельзя.       Он убрал руку и внимательно посмотрел на неё.       — Скажите, пожалуйста, что я не запятнаю имя своего издания, снова напечатав Риту Скитер?       — Ни в коем случае, — тут же заверила его Гермиона. — Вы слышали об Аните Сторстранд? Бывший иностранный корреспондент Пророка.       Он пожал плечами.       — Немного.       — Её очень уважают, и она известна своей принципиальностью.       Он фыркнул.       — Она знает, что я не буду ей платить?       — Да, — солгала Гермиона.       — Что ж. Хорошо, мисс Грейнджер. Если вы пришлёте мне статью к понедельнику, я напечатаю её в этом выпуске.       Гермиона встала.       — Спасибо, мистер Лавгуд. Огромное вам спасибо. Я знала, что могу рассчитывать на Придиру. Ваше издание никогда не разочаровывало.       Она гадала, достаточно ли усердно рассыпается в комплиментах, но он улыбнулся.       Она успела вернуться в офис за считаные секунды до того, как им с Кэти предстояло снова встретиться с дуэтом любителей совиных дрязг.

***

      В субботу утром, взвинченная и настороженная, Гермиона вошла в уютную маггловскую кофейню в Аксбридже, закрыв нижнюю половину лица шарфом и крепко сжимая сумку. Она оглядела интерьер из дерева и кирпича, скользнув взглядом по занятым столикам. На миг её унесли восхитительные ароматы — свежего хлеба и обжаренного кофе, с нотками шоколада и корицы.       Шипение пара, журчание перколятора, низкий мужской смешок…       — Гермиона?       Она обернулась влево — и увидела Парвати, нервно улыбавшуюся и теребившую края рукавов.       Она так изменилась. Лицо и фигура округлились, одета она была очень просто — в вязаный бежевый свитер. Волосы, всё такие же тёмные, длинные и блестящие, были прорезаны тонкими лавандовыми прядями.       — Привет, — осторожно сказала Гермиона.       Парвати шагнула вперёд и обняла её. Совершенно не ожидав этого, Гермиона смогла лишь неловко похлопать её по спине, прежде чем Парвати отстранилась, улыбаясь ещё более напряжённо.       — Как ты? — спросили они одновременно.       Они рассмеялись, и Парвати указала на стойку; заказ они сделали в молчании. Взяв по чашке латте и тарелку песочного печенья, они устроились за большим столом в глубине зала. Гермиона быстро наложила оглохни.       Она хотела сначала отпить, прежде чем начать разговор, но напиток оказался слишком горячим. Она слабо подула на пенку. Парвати всё ещё нервно улыбалась, ожидая, что Гермиона заговорит первой.       — Ну, — протянула Гермиона, наполняя голос всей доступной ей теплотой, — Приятно снова тебя видеть, Парвати. Ты прекрасно выглядишь.       — Спасибо, — пробормотала та, накручивая на палец лавандовую прядь. — Я сделала это два месяца назад, на день рождения Лаванды. Ты же знаешь, я всегда была неплоха в чарах для волос.       Гермиона тонко улыбнулась и кивнула. Она ожидала, что Лаванда всплывёт, но не так сразу. Она наложила на чашку лёгкие охлаждающие чары. Через несколько секунд смогла сделать маленький глоток.       — Как ты? — спросила она, глядя на кофейные завитки в молочной пене.       — Нормально. Целитель Ашер очень помог мне выбраться из той ямы, в которую я себя загнала. Я слышала, Гарри тоже к нему ходит? Ой, не волнуйся, — добавила она с неуверенным смешком, когда Гермиона резко подняла взгляд, — Я уже не та болтливая дурочка, что раньше. Я никому ничего не расскажу. Я… я теперь умнее.       — Я рада, что у тебя всё хорошо, — пробормотала Гермиона. — Падма тебя очень хвалит… а ты же знаешь, как редко она бывает искренне впечатлена.       — О да, — с важным видом согласилась Парвати.       Они помолчали, обменявшись смешком.       — Слушай, Гермиона, — вздохнула Парвати, — я попросила тебя прийти пораньше, потому что… ну… я хотела извиниться.       — Извиниться? — отпрянула Гермиона.       — Да. За то, как я вела себя с тобой в школе. Я была злой и противной. Сейчас я стараюсь быть лучше… менее поверхностной и завистливой. Потому что я завидовала. Тебе.       — Ты завидовала мне?! — вырвалось у Гермионы.       — Конечно, — с кривой усмешкой пожала плечами Парвати. — Ты была умнее и смелее, чем я могла мечтать. Ты как-то подружилась с самим Гарри Поттером, ты стала такой красивой, даже не стараясь, а моей собственной сестре ты нравилась больше, чем я. Ты во всём преуспевала и не переживала о чужом мнении, потому что знала, что лучше… это сводило меня с ума. И я вымещала это на тебе. Мне очень жаль, Гермиона.       — Мне было не всё равно, — призналась Гермиона. — Первые четыре года в школе очень, очень немногие искренне меня любили. И даже они, казалось, быстро уставали от меня. А ты… ну, тебя почти все любили и восхищались. Я завидовала. Я была такой горькой и злой. Делать вид, что я выше этого, было моим способом справляться. И мне тоже жаль. Я была к тебе довольно жестока… и к тебе… и… к Лаванде. Мне очень жаль… за то, что… с ней…       — Да, — выдохнула Парвати. Её глаза подозрительно блестели.       Гермиона не стала говорить, что до сих пор часто бывала горькой и злой — просто научилась лучше это скрывать.       — Ты очень смелая, Парвати. Невероятно смелая.       — Спасибо.       Они сделали передышку, попивая кофе и откусывая печенье. Парвати вытерла уголок глаза плечом. Где-то снова рассмеялся тот же мужчина. Пар шипел.       — То, что ты делаешь — потрясающе, — наконец сказала Парвати. — Честно говоря, я именно этого от тебя и ожидала.       — Я очень ценю твою помощь. Как ты связалась с Анитой Сторстранд? Она ведь уже уволилась к тому моменту, как ты начала работать в Пророке?       Парвати кивнула.       — Мистер Коул — мой начальник — её близкий друг. Он был на её стороне, когда она ещё пыталась достучаться до главного редактора. Ты ведь знаешь, что случилось? Она была в Молдавии, когда Пожиратели смерти захватили Министерство. Она понимала, что возвращение — это смертный приговор, поэтому писала о происходящем для изданий по всему миру… от Штатов до, ну, вроде Японии. Потом какое-то время жила в Осло… затем в Чикаго.       — Когда война закончилась, она вернулась и сказала, что продолжит писать для «Пророка» только если они публично извинятся за свою трусость. Они отказались — и она ушла. Мистер Коул продолжал бороться за неё, но даже он месяц назад уволился в знак солидарности. Я тоже хотела… но он сказал, что мне стоит остаться, набраться опыта и присоединиться к их изданию, когда они всё наладят.       — Они запускают собственную газету?       — Да. Анита ещё и книгу пишет, кстати, и…       Парвати замолчала, заметив что-то за спиной Гермионы. К их столику подошла женщина. Они обе встали.       Она была ниже пяти футов ростом, с жидкими седыми волосами и строгими квадратными очками на круглом лице. Она пожала им руки и сказала, что знакомство с Гермионой — удовольствие, а не честь. В руках у неё был блокнот на спирали и чёрная гелевая ручка. Гермиона сразу прониклась к ней симпатией.       Покончив с формальностями, Парвати настояла на том, чтобы принести Сторстранд кофе, оставив их вдвоём.       Первое, что сказала Гермиона:       — Мисс Сторстранд…       — Анита.       — Анита, Ксенофилиус Лавгуд не сможет вам заплатить за…       — Да мне плевать, — отмахнулась та. — Эту историю нужно рассказать… прокричать с крыш. Молодец, что встала на дыбы, хотя, говорят, это у тебя в характере. А Лавгуда я всегда уважала за то, что он делал во время войны. Лучше слыть безумцем, чем быть трусливой, гнилой мразью. Пророку стоило бы поучиться этике у Придиры.       — Э-э, да, — осторожно ответила Гермиона, пытаясь прийти в себя после крепких выражений и хрипловатого голоса такой маленькой, серьёзной женщины. — Парвати упоминала, что вы собираетесь запускать собственную газету?       — «Еженедельный страж», — ответила Анита. — Сейчас на паузе, пока я не разберусь с книгой. Я видела дохрена дерьма, работая иностранным корреспондентом. В магическом мире журналистика страдает острой нехваткой этики. Это будет охренительно мощное разоблачение… и одновременно учебник.       — Звучит великолепно.       Парвати вернулась с дымящейся кружкой, и Гермиона воспользовалась моментом, чтобы достать копию материалов дела для Аниты.       Не прошло и десяти минут, как в кофейню вошли Твила и Хэтти. Их представили друг другу, и Парвати с улыбкой повела их к стойке, чтобы сделать заказ.       Когда все уселись, Гермиона взяла чашку обеими руками и откинулась назад, позволяя Твиле и Хэтти вести разговор.

***

      Джордж и Анджелина организовали мини-турнир по квиддичу из семи часовых матчей: четыре на четыре, без ловцов. Гермиона вовсе не собиралась идти — её воскресный план состоял в том, чтобы мерить шагами квартиру, изнывая от нетерпения и напряжения, чередуя пиво с чаем, пока она не заставит себя отправиться в Нору на ужин: письмо миссис Уизли не оставляло ей выбора.       Но рано утром, как только она вернулась домой дрожащей и потной, с подрагивающими от пробежки ногами и сумками от пекаря и зеленщика в руках, она получила отчаянное письмо от Падмы с мольбой прийти. Трейси тащила её с собой, и ей отчаянно нужна была хоть капля здравого общества.       Ещё одно письмо, от которого нельзя было отказаться.       Поэтому она приняла душ и не стала надевать мешковатую флисовую пижаму и абсурдно удобные тапочки-оборотни-кролики от Луны. Прекрасно осознавая, с кем ей предстоит столкнуться, она надела симпатичный джемпер, юбку, шерстяные колготки и сняла заклинанием потёртости с ботинок. Она заколола половину волос, надела серьги и брызнула духами.       Её нервы перешли из состояния «натянуты» в состояние «разодраны».       Среди покупок был небольшой свёрток — коробка с четырьмя кексами, которые она заказала специально для Драко. Каждый был украшен тонким нарциссом из глазури. Это было самым мелочным жестом мира в её жизни, и хотя изначально она собиралась отправить их совой, соблазн увидеть его реакцию оказался слишком велик.       До начала матчей оставалось двадцать минут — сейчас или… потом. Гермиона смертельно устала ждать. Она схватила сумку и пальто и по камину отправилась в квартиру парней.       — Отлично, ты здесь, — сказал Драко, едва она вошла в гостиную.       В большинстве случаев это прозвучало бы приятно. Но из-за отсутствия интонации смысл мог быть любым. Он застёгивал пряжки летных ботинок, одетый в чёрные спортивные штаны по фигуре и чёрную футболку с длинным рукавом. Его метла опиралась на стул, а на спинке висели пальто и рубашка — на последней крупно красовалась надпись ИДИОТЫ. Он заметил, как она хмурится.       — Моя команда. «Идиоты».       — Подходит.       Комментарий его явно не впечатлил. Он встал, собирая вещи. Пальцы Гермионы судорожно сжались вокруг коробки с кексами.       — Ещё есть «Тупицы», «Увальни», «Балбесы», «Мудаки», «Придурки», «Спермотрунты» и «Рональды»       — Твоя идея?       — Джорджа.       — И почему хорошо, что я здесь?       Он просунул голову в рубашку. Ей пришлось напомнить себе, что раздевание — это сексуально, а не… не это. Не то, какие у него длинные и крепкие руки, как натягивается ткань на торсе, как в процессе взъерошиваются волосы. Он зачесал их назад пальцами.       — Тео пытается утопиться в душе, — сказал он.       — Почему?       — Он в ужасе от того, что Луна сегодня будет там. Он хочет остаться, но не хочет разочаровать Джорджа и оставить «Придурков» без одного игрока. Он же такое ценное приобретение для любой команды. Никто не умеет быть совершенно бесполезным так, как он.       — О. Но…       — А я играю в первом раунде, так что у меня нет времени уговаривать и утешать. Он — твой. Ну, пока.       Он широкими шагами направился к камину. Гермиона запаниковала.       — Луна в Ландах.       — Ладно.       Он едва заметно замедлился. Она поспешила за ним.       — Да. Она сказала мне. Когда я была у неё дома в пятницу.       Он остановился, и она встала между ним и камином.       — Зачем ты была у неё дома? — спросил он.       — Я ходила к Ксенофилиусу.       — Зачем?       — Ну, я… — начала она, но тут же оборвала себя.       — Что?       Она вскинула подбородок.       — Ты всё время скрытничаешь, Драко. Теперь моя очередь. Скоро сам всё увидишь.       Явно раздражённый, он собирался обойти её. Она быстро сунула ему коробку.       — Вот.       — Это ещё что такое?       — Посмотри сам.       Нетерпеливое подергивание его брови…       Она затаила дыхание, наблюдая, как он поднимает крышку. Сначала — тяжёлая, предгрозовая тишина. Потом он рассмеялся.       Она улыбнулась — осторожно, с сомкнутыми губами, — но, когда смех затянулся дольше, чем она ожидала, ей стало казаться, что он смеётся над ней.       Он вытащил из пальто палочку и взмахнул ею. Всё это время он смотрел на кексы, продолжая тихо смеяться, пока в комнату не влетела маленькая золотая коробочка и не оказалась у него в руке.       — Тебе, — ухмыльнулся он. Его глаза плясали — совсем не так, как в момент её прихода.       Внутри лежали шесть шоколадных роз — такие красивые, что их было жалко есть, — припорошенные мерцающей розовой пудрой.       Она рассмеялась, задыхаясь, и улыбка, которую она ему подарила, была наполовину безумной. Он принял её осторожно, застыв между кривой улыбкой и смешком.       Она моргнула. Когда открыла глаза, он уже держал кекс и откусил большой кусок, размазав глазурь по уголку губ. Язык метнулся, собирая её, скользнув по верхней губе.       Если бы ее сердце сжалось еще сильнее, оно бы просто перестало существовать.       Он не сводил с неё взгляда, откусывая второй раз. Капля глазури под изгибом купидона — он соскрёб её, прижавшись нижней губой.       — Вкусно? — прошептала она.       — М-м.       От этого мычания по её спине побежали мурашки. Его челюсть двигалась, пока он жевал, и она вслепую потянулась к своей коробке за шоколадкой. Она не могла не отвести взгляд, отправляя её в рот, и так же не могла не тут же вернуть его обратно.       Бабочки взорвались в животе, а тёмный шоколад и малина — во рту.       Он усмехнулся.       — Вкусно?       Она смогла лишь кивнуть.       Вот и всё. Прошлое — в прошлом.       Она пропала. Безнадёжно.       — Удачи, — выпалила она. — В матче. В матчах.       Он хмыкнул, доедая последний кусочек, смахнул крошки большим пальцем и облизал его.       — Спасибо, розочка.       Он ушёл, а её заметно передёрнуло; она попятилась назад, пока не рухнула в кресло. Ее сердце бесновалось, и каждая пора ее кожи, каждое нервное окончание, каждый прерывистый пульс в груди, во рту, на запястьях, на шее и между ног умолял взывал жаждал жадно прикосновения. Чтобы ее опустошили.       Она вперилась взглядом в шоколадные розы, пока те не расплылись, отчаянно пытаясь утихомирить безумие. Прошло немало времени, прежде чем она смогла встать и заняться Тео.

***

      Тео не потребовалось слышать больше, чем «Луны там не будет», чтобы счастливо надеть свою футболку ПРИДУРКИ. Но на полпути по коридору он остановился и потребовал объяснить, откуда она так уверена, что Луны не будет, что вылилось в обстоятельный допрос. И только после того, как Гермиона в третий раз пересказала встречу с Луной и настояла, что нет, она не заметила, были ли у Луны глаза более пепельными, чем серебристыми, Тео позволил им отправиться камином в Нору. К тому времени первый матч уже закончился, и «Мудаки» готовились выйти против «Балбесов».       Тео ушёл к своей команде, а Гермиона, как и следовало ожидать, стала искать самую яркую шевелюру.       Она нашла его у стола с напитками — он держал бутылку тыквенного сока и смеялся с чёртовой Фионой. Среди всех присутствующих он был единственным, кого знала Фиона, так что, должно быть, он сам пригласил ее посмотреть, как он летает, весь взъерошенный, потный и румяный.       Он собирался уничтожить Гермиону всеми теми противоречивыми, ошеломляющими эмоциями, которые продолжал из неё вытаскивать.       Она нашла Падму, Парвати и Трейси, сидевших в стороне с командой «Рональды» (Рон, Гарри, Дин и Симус), и решительно подошла к ним. Игнорируя привычно ужасные попытки Симуса флиртовать с Парвати и непривычный факт, что ногти Дина были выкрашены в чёрно-красный, Гермиона посмотрела прямо на Рона и сказала:       — Вы обязаны выиграть.       Рон ухмыльнулся.       — В этом и план.       — Вам нужно разнести всех остальных. Стереть в порошок.       — Всё в порядке, Гермиона? — с тревожной проницательностью спросил Гарри.       — Да.       Остальные были воодушевлены и развеселены её словами. Смеясь, Рон вытащил из рюкзака запасную футболку и протянул ей.       — Хочешь быть почётным «Рональдом»?       — С удовольствием.       Она была ей до смешного велика. Длиной почти с платье. Но ей было всё равно, как она выглядит. Она надела её и уселась на траву рядом с Падмой, углубившись в разговор о последних разработках её зелья. Она не позволяла ни глазам, ни мыслям блуждать.       Час спустя, когда пришло время матча «Придурки» против «Тупиц», Гермиона посмотрела, чтобы увидеть, как отталкивается Тео. На его стороне был Оливер Вуд, который, будем надеяться, сможет сбалансировать его ужасность. Но, с другой стороны, в другой команде были Джордж и Алисия.       Вокруг было много людей, которых она не знала или знала лишь по имени. Она отметила каждого — пока не осталось всего двое. Задняя часть глазных яблок зудела от непреодолимого желания проверить, где Драко. Она посмотрела на него. Время замедлилось. Он смотрел на нее.