Семьдесят семь

      Утро понедельника взорвалось, словно фейерверк. Громовая ярость мадам Баррос была прекрасно слышна сквозь тонкие стены кабинета, и все трое его обитателей поспешно выскочили в фойе, чтобы насладиться зрелищем.       Гандианский акт несотрудничества со стороны исследовательской группы привёл к тому, что Стемп снова с треском провалил слушание. По манере Баррос было совершенно очевидно: её гнев подпитывался ещё и осознанием того, что её провели. Чем сильнее рассыпалась притворная компетентность Стемпа, тем более издевательским это выглядело над якобы безошибочным суждением самой Баррос.       Самое забавное заключалось в том, что, работай Стемп под началом кого-нибудь другого, его умение подниматься по служебной лестнице, делая самый минимум, вполне могло бы вызвать даже некое уважение — сквозь зубы. В конце концов, это был вполне канонический элемент политической смётки: лучшие из лучших хватали власть, не делая ни черта.       Однако Елена Баррос обладала максимально возможной долей порядочности для в целом коррумпированного и дисфункционального Министерства. Стемп получил двадцатиминутную выволочку, которая закончилась тем, что он уполз в свой кабинет, поджав хвост.       Вскоре настало время взять официальные показания у Твилы Эллиот. Баррос неожиданно проявила деликатность, попросив Гермиону пойти на встречу вместо Такуми. Они собрались в кабинете Баррос: шторы были раздвинуты, впуская ясный, свежий летний свет, тогда как за окнами реального мира властвовали дождь и ветер.       Твила была всего на несколько месяцев старше Гермионы и выглядела удивительно собранной в форменных мантиях. Она была сквибом — факт, ставший неожиданностью для Гермионы и Кэти, но не для Баррос, — и обладала тем типом лица, которое само по себе принимало серьёзное выражение, вне зависимости от обстоятельств; так уж были устроены её черты. А учитывая, что ситуация и впрямь была крайне мрачной, её вид казался вдвойне серьёзным.       Так было ровно до тех пор, пока она не увидела Гермиону. Тогда в её лице вспыхнула неожиданная искра, и формальные представления с вежливыми рукопожатиями были отброшены в пользу привычных слов почтения и искренней радости. Пока молодая женщина была этим занята, Баррос сунула Гермионе тяжёлый скоросшиватель — каким-то образом одновременно и незаметно, и жёстко. Одного взгляда хватило, чтобы понять её послание: вести дело будет Гермиона.       Преследуемая воспоминанием о последнем собрании, на котором ей довелось выступать, и ощущая на себе хмурый, беспощадный взгляд начальницы, Гермиона начала допрос. Это было ещё более неуютно, чем когда ей пришлось обращаться к самому первому собранию Отряда Дамблдора. Даже располагающий характер Твилы и её искренняя откровенность не могли её успокоить, а когда та начала излагать детали основного инцидента… что ж, о спокойствии не могло быть и речи. У Гермионы буквально ползли мурашки по коже.       История оказалась удручающе предсказуемой. Мать Твилы заболела, и она попросила у хозяина лавки несколько выходных, чтобы за ней ухаживать. Владелец пригрозил финансовыми санкциями, если только…       Сила женщины, сидевшей перед ней, казалась чудом. Как, во имя всего на свете, ей удалось физически обезвредить взрослого волшебника с палочкой?       К обеду аппетит у Гермионы так и не появился. Баррос оставалась непроницаемой, и понять, довольна ли она поведением Гермионы или раздражена им, было невозможно.       Что в каком-то смысле было даже к лучшему: можно было пропустить поход в столовую, не сражаясь ни с какими насущными позывами.       Дело в том, что у Гермионы уже были планы. Два плана, если быть точной, и они прекрасно дополняли и поддерживали друг друга. Первый назывался «Проект: Действую Упорно, Руководствуясь Актами и Кодексами» (ДУРАК), а второй — «Проект: Безопасное Ежедневное Занятие Уклонением от Малфоя» (БЕЗУМ). Вся идея заключалась в том, чтобы привести голову в порядок и расставить приоритеты. Она не проснулась в зачарованном лесу после сна в ночь на Ивана Купалу. Она не была Лорной Дун, готовой к драматическому роману на пустошах. У неё была настоящая, серьёзная работа.       Она выудила из сумки древний батончик мюсли и съела его, одновременно выписывая ключевые моменты из показаний Твилы.       После обеда они сдвинули все три стола вместе и разложили по ним документы.       За почти столетие Визенгамот вынес решения всего по двадцати шести делам о нежелательном поведении именно сексуального характера — и все они были поданы чистокровными против магглорождённых или сквибов, а в некоторых случаях — полукровок. Список поданных жалоб был несоизмеримо длиннее, но их закрывали задолго до суда, если только не появлялись щедрые суммы галеонов. Имена обвиняемых и обвинителей выжигались — магически стирались — со всех документов.       По мере того, как тянулся день, Гермиону начинало трясти от ярости.       Домой она вернулась совершенно выжатой. Ей бы стоило нормально поужинать, но она не стала. Мысли постоянно возвращались к тому, как обошлись с Арабеллой Фигг на суде Гарри. Она просто подготовилась к следующему дню и легла спать.

***

      Именно сюда Данкворт и привёл бы её, если бы она сразу не наложила вето на идею жить в Лютном переулке.       Кэти и Гермиона поднялись по узкой лестнице между лавкой гробов и «Сальными и пеньковыми ядовитыми свечами» к коридору, полному дверей и плесени. Они постучали в дверь с ржавой, перевёрнутой вверх ногами цифрой пять, и им открыл растрёпанный мальчишка лет семи-восьми.       Они вошли в крошечное помещение, которое, хоть и было сильно захламлено, всё же не выглядело таким же убогим, как остальное здание. В комнате находились ещё трое маленьких детей: двое играли на полу, один спал на диване, занимавшем четверть пространства. В углу сидела древняя старуха со зловещими глазами, занятая вязанием, словно мадам Дефарж, давно пережившая свой расцвет.       Женщина, к которой они пришли, Линди Далтон, выглядела лет на десять старше своего возраста. Она прижимала к груди орущего младенца и изо всех сил старалась не отвечать ни на один из их вопросов. Всё, что она говорила, неизменно сводилось к одному:       — Если эта лживая потаскуха прикроет лавку, я потеряю работу, и чем я тогда буду кормить этих сопляков?       Наконец, отбиваясь от настойчивости Гермионы целых тридцать минут, она почти выкрикнула:       — Да он на меня даже косо не смотрел!       И с этими словами выставила их за дверь.       Некоторое время спустя Гермиона и Кэти стояли у коттеджа в Халле. Здесь их приняли совершенно иначе. Их буквально втащили внутрь радушные, суетливые руки, усадили в удобные кресла и напоили чаем с пирогом, прежде чем они получили возможность поговорить с Хэтти Норвуд.       Она тоже была сквибом.       — Быть женщиной и сквибом — обязательное условие, если хочешь работать у Милуорда, — горько сообщила она. — Нетрудно догадаться, почему.       — Как давно вы у него работаете? — спросила Гермиона.       — Два года.       — А кто был до вас?       — Петронелла… или как-то так. А до Твилы была Джейд, — Хэтти печально покачала головой. — Она ушла с… состоянием. Думаю, ей заплатили чертовски приличное выходное пособие, чтобы она молчала о том, что произошло.       — А что произошло?       — Не знаю.       — Вы знаете, где она сейчас?       — Продаёт льняные ткани в Переулке пещер.       Возможно, Гермиона покупала у неё простыни.       — А что насчёт Линди Далтон? Она…       — Корова? — сплюнула Хэтти. — Ага. Она всё видит и глазом не моргнёт. Знаете… — она многозначительно наклонилась вперёд, — говорят, по крайней мере один из её детей — от Милуорда.       — Каков был ваш опыт работы у него? — тихо спросила Гермиона.       — Ужасный, — пробормотала Хэтти, и на её лицо легла тень. — Я хочу уйти. Каждый раз, когда он лапает меня своими грязными руками, я…       Она прервалась со стоном, и Гермиона отложила перо.       — Всё в порядке, — мягко сказала она. — Вам не обязательно…       — Вы видели моего отца, — продолжила Хэтти. — Драконья оспа так его искалечила, что он не может работать. Мама почти всё время ухаживает за ним. Моя младшая сестра залетела, брат погиб на войне. У меня нет выбора… Здесь почти нет работы для сквибов. Я ничего не знаю о магглах, так что не могу искать работу у них. Я застряла. Я не знаю…       Она снова замолчала, и на этот раз Гермиона просто ждала.       — Хотела бы я быть такой же храброй, как Твила, — пробормотала Хэтти.       — Хэтти, — тихо сказала Гермиона, — если мы попросим вас дать показания…       — Я сделаю это.       — Вы уверены?       — Да.

***

             — Ты хорошо справилась, — заметила Кэти, когда они аппарировали обратно в Косой переулок.       — Мне кажется, я вообще ничего не сделала, — ответила Гермиона, всё ещё слишком злая и выбитая из колеи.       — Ты была отстранённой, но сочувствующей, и ты дала ей выговориться, — сказала Кэти, ободряюще улыбнувшись. — Мадам Баррос бы одобрила.       Они встретили Такуми у охраняемого камина за «Дырявым котлом». Он разочарованно покачал головой, когда они показали значки Министерства.       Он продолжил, шагая по Атриуму:       — Лавка заперта, а представители Милуорда не позволили мне просмотреть ни записи, ни документы. Нам нужен приказ напрямую от Визенгамота, чтобы получить доступ. А что касается списка бывших работников… его просто не существует.       — Он нанимал только сквибов, — яростно сказала Гермиона. — Регистрация не требуется. Персоны нон грата — с точки зрения Министерства.

***

      На следующий день Гермиона и Кэти вошли на Переулок пещер. Была среда после обеда — точно так же, как в тот раз, когда она впервые побывала здесь с миссис Уизли. Но сейчас момент был полностью лишён благоговения; так уж устроен мир, и Гермиона никогда к этому не привыкнет.       Лотков с льняными изделиями было несколько, и они останавливались у каждого, неуверенно бормоча:       — Э-э… Джейд? — каждой женщине подходящего возраста.       Когда они нашли нужную, их встретили прищуренными глазами и недоверчиво искривлённым ртом.       — Кто спрашивает?       — Я Кэтлин Эдвардс, а это Гермиона…       — Грейнджер. Ага.       — Мы из офиса мадам Елены Баррос, адвоката и члена Визенгамота, по делу нашей клиентки Твилы Эллиот.       — Я не знаю никакой Твилы Эллиот.       — Она заменила вас в лавке «Подержанные мантии и одежда Милуорда»…       — Мне плевать.       Кэти незаметно ткнула Гермиону локтем, побуждая её взять разговор на себя. Гермиона понятия не имела, как подступиться к такой ситуации.       — Послушайте, Джейд, — начала она, растягивая короткие слоги, чтобы выиграть время, — Твила подала крайне серьёзную жалобу на вашего бывшего работодателя, и нам нужно собрать настолько сильное дело, чтобы Визенгамот не смог его проигнорировать. Мы хотим, чтобы Милуорд понёс заслуженное наказание, и нам нужна ваша помощь.       — Не могу.       Джейд отвернулась и начала складывать наволочки.       — Мы говорили с Хэтти Норвуд, — попробовала снова Гермиона, — и она сказала…       Джейд резко развернулась, пылая яростью:       — ЧТО ОНА ВАМ СКАЗАЛА?!       — Ничего! — тут же выпалила Гермиона, когда вокруг начали оборачиваться. — Она просто… намекнула… что вы ушли при не самых удачных обстоятельствах…       Джейд зло фыркнула.       Это бесплодное перетягивание каната тянулось слишком долго, и Гермиона почувствовала, как в ней что-то опадает. Нрав Джейд только ухудшался, и в конце концов она опрокинула высокую стопку ткани.       — Я сквиб! — выкрикнула она. — Мы все сквибы! А он чистокровный. Я знаю, чем это кончится. Все знают, чем это кончится! Что, чёрт возьми, вы вообще думаете, что можете сделать?       — Ну… — Кэти выдавила улыбку и ткнула большим пальцем в сторону Гермионы, — Вот она помогла свергнуть Того-Кого-Нельзя-Называть. Она может очень многое.       Глаза Джейд снова сузились, когда она всмотрелась в Гермиону, а та внезапно словно оглохла. В ушах стоял рёв.       Перетягивание продолжилось.       В конце концов покупатели стали подходить слишком близко, и разговор закончился ничем.       Едва выйдя из туннеля, Гермиона накинулась на Кэти.       — Как ты могла такое сказать?! — рявкнула она.       — Что?       — «Она помогла свергнуть Того-Кого-Нельзя-Называть»?! — Она даже не могла толком сформулировать свой гнев. — Как ты смеешь использовать это… использовать меня… как приманку? Делать из меня какое-то диковинное… обещание… Я знаю, почему вообще хожу с тобой, но сказать это вот так…       Кэти выглядела искренне пристыженной.       — Мадам Баррос сказала, что при необходимости стоит использовать это как решающий аргумент.       — Она тебе это подсунула, — зло бросила Гермиона. — О, я совсем не удивлена.       — Прости, — пробормотала Кэти.       Остаток пути до Министерства они добирались молча. Кэти ушла куда-то курить, а Гермиона промаршировала в столовую, чтобы схватить что-нибудь поесть. Она смотрела себе под ноги, вслепую схватила сэндвич и ушла.       В лифте волны ярости накатывали на неё одна за другой, словно физическая сила, готовая швырнуть её в людей. К счастью, Такуми не было в кабинете, когда она туда вернулась. К несчастью, сэндвич оказался набит тем отвратительным паштетом, от которого Рон её предостерегал. Половину она выкинула.       Она сидела в кресле и кипела, постепенно её возмущение за себя сменилось возмущением за Джейд. Они ворвались на её рабочее место, вытащили наружу глубоко травматичный эпизод и ожидали, что она просто подчинится? Как они вообще могли считать это правильным? Как могли верить, что делают добро, если именно так обращались с жертвой насилия?       Её до тошноты воротило от самой себя; ей хотелось аппарировать обратно на Переулок пещер и сказать: прости, прости, прости, прости.       Полуприкрытое окно кабинета показывало искусственное небо с ленточными облаками.

***

      В тот вечер она была совершенно вымотана. Чувство вины продолжало терзать её, а оптимизм упал до нуля.       Первое, что она заметила, войдя в квартиру, — свет, льющийся из кухни.       Странно.       Потом до неё донёсся странный запах гари. БАХ — что-то металлическое упало на пол.       Приглушённое шуршание. Тело Гермионы мгновенно перешло в состояние острого стресса. Дикая паника. Она выхватила палочку и начала красться по комнате.       — Чёрт! — раздался голос Тео.       Она бросилась бегом.       Он стоял посреди её крошечной кухни, окружённый кастрюлями, ложками, ножами, наполовину очищенными овощами и таращился на сковороду на плите, охваченную пламенем. Гермиона вскрикнула, потушила огонь и схватила его за руку.       — Ты в порядке?       — Всё нормально.       Они сделали шаг вперёд и заглянули в сковороду. Внутри лежали четыре почерневших, слегка дымящихся, не поддающихся опознанию комка.       — Ну, вообще-то они и должны быть слегка подгоревшими, — заявил Тео.       — Что это?! — в ужасе воскликнула Гермиона.       — Бараньи отбивные.       Она отступила на шаг и как следует огляделась. Разбросанная кухонная утварь была явно не из того, что покупала она сама. По полу валялись очистки, раковина была завалена посудой, на столешнице красовалось загадочное пятно.       — Я уберу, — слабо предложил Тео.       Над всем этим парил лист бумаги: рецепт, написанный папиным почерком.       — Какого чёрта, — процедила она, — ты делаешь?       — Эм… пробую что-то новое? — он виновато улыбнулся.       — Чего-о-о? — почти беззвучно выдохнула она.       — Роберт сказал, что готовка его успокаивает.       — Ты сейчас, по-твоему, чертовски успокоен?       — Эй, не злись.       — Почему ты не можешь пробовать новое на своей кухне?       Он вяло пожал плечами. В его выражении мелькнуло что-то ужасное, похожее на печаль. Она вздохнула.       — Бараньи отбивные — не самый лучший вариант для новичка, — пробормотала она. — Не знаю, о чём думал папа.       — Я спросил о твоих любимых блюдах.       Ну конечно, спросил. Её раздражение съёжилось. Она посмотрела на него, зная, что вся её усталость видна как на ладони, и он посмотрел в ответ, отражая нечто похожее.       — Почему бы тебе не пойти отдохнуть? Выпей чего-нибудь. Ужин будет… э-э… чуть позже.       Она не отдыхала и не пила. Она просто скинула обувь и устроилась на диване, с головой вернувшись к работе и игнорируя звуки и запахи, доносившиеся из кухни.       Она одержимо изучала формулировки, использованные в тех двадцати шести делах, которые Визенгамот соизволил утвердить. Что будет, если сослаться на эти прецеденты, использовать тот же язык и тем самым вынудить Визенгамот либо вынести иное решение, либо продемонстрировать свою предвзятость? Вероятно, Визенгамот примет вызов.       Вскоре камин вспыхнул, прервав её размышления.       Драко стоял в гостиной — в тёмно-коричневой водолазке и спортивных штанах. Он выглядел слегка озадаченным и стал идеальной вишенкой на вершине её изматывающего дня.       — Ты не видела…       — На кухне.       Он нахмурился, а она снова уткнулась в пергамент на коленях, решив не смотреть, как он пересекает комнату. Она слышала, как они разговаривают, слышала ещё один БАХ — крышка, с силой накрывающая кастрюлю, — и шаги Драко, когда он вернулся.       Она просто обязана была увидеть его реакцию.       Рот у него слегка приоткрылся, брови нахмурились так, словно приказывали ей немедленно всё это объяснить. Она пожала плечами — точно так же, как раньше Тео. Вяло.       И снова опустила взгляд на бумаги.       Он двинулся, и она замерла, ожидая услышать, как камин вспыхнет снова.       Этого не произошло.       Она подняла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как он уходит в коридор.       Прошло несколько минут, и как раз когда она собралась вскочить и потребовать объяснений, почему он шатается по её квартире, он вернулся с «Астериксом из Галлии» под мышкой. Устроившись в кресле, которое он облюбовал ещё в самую первую ночь, он вытянул ноги, скрестил их в лодыжках, раскрыл комикс, и его взгляд заскользил по карте на первой странице.       Гермионе хотелось бросить работу и заняться каталогизацией всех тех едва уловимых изменений, которые происходили в его лице от страницы к странице…       ДУРАК. БЕЗУМ.       Прошёл час, прежде чем Тео вышел из кухни с тремя тарелками. Его рубашка была в пятнах и потемневшая от брызг, а в волосах торчало нечто сомнительное.       — Налетай, — буркнул он, когда все сели за стол.       Она смотрела на еду с тщательно нейтральным выражением лица. Это было блюдо, которое она годами ела почти каждую неделю, идеально приготовленное опытными руками папы, и именно поэтому она сразу видела все миллионы причин, почему версия Тео была катастрофически неправильной. Папа бы потерял сознание.       Бараньи отбивные были лишь немногим менее обугленными, чем те, что загорелись. Запечённая морковь выглядела размякшей. Размякший горошек выглядел запечённым.       Тео, в свою очередь, смотрел на неё с таким же тщательно нейтральным лицом, но никакая попытка стоицизма не могла скрыть его напряжённого ожидания. Она с силой вонзила нож в отбивную — внутри она была тускло-серой — и почувствовала, как Драко делает то же самое.       Она положила кусочек в рот и стала жевать.       И жевать. И жевать. И жевать.       По консистенции это напоминало жевательную резинку и при этом не имело вкуса. Ей не оставалось ничего, кроме как тихонько, без палочки и без слов, магически избавиться от этого изо рта.       Она улыбнулась.       — Совсем неплохо! Правда… э-э… вкус… очень…       Драко отложил приборы и заявил:       — Это худшее, что я когда-либо ел в своей жизни.       Он с вызывающим безразличием встретил рычание Тео и её испепеляющий взгляд и отодвинул стул.       — Ты уходишь?! — задохнулся Тео.       — Определённо.       — Ты же сделал всего один укус!       — Я завтра утром лечу в Пекин, — протянул Драко. — Не могу позволить себе пищевое отравление. Более того, рискну предположить, что второй укус может оказаться смертельным. Тебя следовало звать готовить для Пожирателей смерти.       — Не слушай его, Тео, — фыркнула Гермиона. — Это выдающийся ужин, особенно если учесть, что это твой первый раз, когда ты…       — Тогда съешь ещё кусочек, — перебил её Драко, зловеще ухмыляясь.       — Съем! — огрызнулась она.       Она попыталась наколоть морковку, но та просто… расползлась с вилки. Тогда она взялась за горошек — целую ложку — и он оказался одновременно твёрдым и склизким. Она упрямо жевала, не сводя взгляда с Драко.       — Не это я имел в виду, — хихикнул он.       Боже, почему этот день никак не заканчивался?       Он не сдвинулся с места: стоял, опершись руками о спинку стула, пока и Гермиона, и Тео не откусили мясо и не уселись, как коровы, пережёвывающие жвачку. Потом он весело помахал рукой и ушёл.       — А-а-а! — Тео закашлялся, сплюнул в салфетку. — Гермиона, ты золото, но, ради Мерлина, пожалуйста, перестань есть.       — М-м? — спросила она, всё ещё жуя.       — Это ужасно. Это несъедобно. — Он собрал все три тарелки и вскочил. — Закажи доставку, ладно? Я тут приберусь.       Позже, после того как они поели, и Тео ушёл домой, Гермиона зашла на кухню за чашкой ромашкового чая. На полу всё ещё валялись очистки, на фартуке красовались брызги, а вся кухонная утварь, которую она сама не покупала, мокрая лежала у шкафа.

***

      Слишком многое происходило одновременно. Между нескончаемым потоком обескураживающих находок на работе и частыми поездками по всей стране — в попытках разыскать всех сквибов, когда-либо работавших на Миллуорда (и неизменно терпя неудачу), — Гермиона каждый вечер возвращалась домой с ощущением полной беспомощности.       А когда она возвращалась, Тео, как правило, оказывался на её кухне, учиняя кощунственный разгром и при этом неизменно не имея ровным счётом ничего, чем можно было бы похвастаться.       В четверг он подал на стол филе рыбы, приготовленное на пару, но превратившееся в резину. Гермиона заказала еду навынос.       В пятницу он застыл, словно вкопанный, когда её духовка исторгла клубы чёрного дыма. Гермиона и не подозревала, что у неё вообще есть духовка.       — А ты что думала? — проворчал Тео. — Маленький домик для семейства докси?       Она злобно зыркнула и утащила его — пинающегося и орущего — в паб на Ройал-Минт-стрит, с превеликим удовольствием позволив ему оплатить ужин.       В тот вечер улицы были переполнены — была Ночь костров, — и они бродили в толпе, пока не растворились в ней окончательно: всего лишь два человека среди множества лиц, без собственных забот и тягот.       Тео остановился у киоска, окружённого восторженными туристами, и купил себе маску Гая Фокса, заявив, что ему всегда было немного жаль, что он упустил возможность поносить маску Пожирателя смерти. Гермиона закатила глаза и увела его к набережной.       Вдали в небе взрывались огни и цвета. Пятничная ночь завершилась фейерверком.

***

      В субботу ей удалось вырвать небольшую передышку: она провела день в Норе, поскольку Джинни на следующий день возвращалась в Уэльс. В саду за домом шёл бесконечный матч по квиддичу, но Джинни отказалась и вместо этого пошла с Гермионой прогуляться по саду.       В прошлый раз, когда они бродили между этими деревьями, был разгар лета — ветви ломились от плодов, воздух гудел от пчёл. Теперь, на стыке осени и зимы, листья хрустели под ботинками, а воздух был холодным и сырым.       Гермиона рассказала ей всё о деле Милуорда, наконец признавшись вслух:       — Я до ужаса боюсь, что вся эта работа, все наши усилия окажутся напрасными. Эти бедные женщины всё равно уйдут из зала суда ни с чем. Если вообще дойдут до суда.       Джинни грустно промычала и призналась в ответ:       — Мы, Уизли, так гордимся тем, что мы предатели крови, но у нас всё ещё есть очень дерьмовые убеждения насчет сквибов. Даже у мамы, иногда. Джордж и… и Ф-Фред были худшими. Я прекрасно понимаю, почему Филч такой озлобленный.       — Да, — вздохнула Гермиона.       Крыжовниковые кусты на краю сада были спелыми и полными ворон. Джинни подняла камешек и швырнула его, заставив птиц с негодующим карканьем разлететься.       — Если мы не сможем найти никого из прежних сотрудников… я имею в виду, Джейд уже отказалась давать показания… я не знаю, что мы будем делать.       — Я никогда не сталкивалась с таким предубеждением и меня никогда так не атаковали, — сказала Джинни, — но я знаю, что значит чувствовать себя осквернённой… когда у тебя отбирают весь контроль. Я тоже была очень зла. Очень долго. Вполне понятно, что она не хочет иметь с этим ничего общего.       — Да, — снова вздохнула Гермиона. — Джинни, ты всё ещё иногда злишься?       — Конечно. Но помогает то, что Реддл мёртв, и что я видела, как он умер. В основном я злюсь на себя — за то, что была достаточно глупой, застенчивой и одинокой, чтобы…       — Это была не твоя вина!       — Я знаю. — Она улыбнулась. — Но злость на себя помогла мне пройти через это, понимаешь? Помогла понять, кем я точно не хочу быть.

***

      Воскресенье.       Гермиона сидела в своём кабинете, обхватив голову руками, окружённая папками и пергаментами, тупо уставившись на чернильницу. Одна капля пролилась через край и образовала кольцо у основания, испачкав стол. Стелла соорудила себе гнездо из потрёпанного пера и крепко спала в углу.       Минут пятнадцать назад Тео зашёл в комнату и спросил:       — Слушай, я, конечно, примерно знаю, что это значит, но… что именно означает «аль денте»?       «Господь» в кухне.       С миром явно что-то не так.       — Ты плачешь?       Она подняла голову и увидела Драко, прислонившегося к дверному косяку и выглядевшего слишком уж довольным и беззаботным для человека, задающего такой вопрос. На нём было длинное тёмное пальто, волосы зачёсаны назад. Сердце бешено закружилось у неё в груди.       — Рыдаю, — прохрипела она.       Он ухмыльнулся и ничего не сказал.       — Так… ты вернулся из Китая.       — Нет.       Он неспешно подошёл к столу, доставая из карманов вещи, которые увеличивались у него в руках. Поставив прямо перед ней блестящий красный бумажный пакет, он направился к книжным полкам.       Гермиона уставилась на пакет… на его спину… снова на пакет…       — Что это? — осторожно спросила она.       — Посмотри сама, — ответил он, не оборачиваясь.       К тому моменту, как она нерешительно опустила внутрь руку, он снова стоял перед ней, скрестив руки и прижимая к груди «Астерикс и золотой серп».       Внутри оказалась банка зелёного чая, украшенная нарисованными белыми и розовыми хризантемами и золотыми иероглифами. Она широко раскрыла глаза и посмотрела на него — он спокойно приподнял подбородок, поощряя её продолжать. Вторым предметом была небольшая картина в деревянной раме.       На ней был изображён трёхцветный кот — почти круглый от вздыбленной шерсти. Хвост у него был коричневый и пушистый, нос розовый, глаза — широко раскрытые, янтарные; пасть приоткрыта, словно он шипит. Он стоял на каком-то каменистом склоне, окружённый растительностью, характерной для китайской тушевой живописи. Источник его ярости оставался загадкой.       — Кажется, это копия картины династии Сун двенадцатого века, — сказал он.       Пульс у неё окончательно сошёл с ума — это явно тянуло на медицинскую катастрофу.       — Это должно меня разозлить? — спросила она.       — Тебя всё злит.       Это была не ярость, которую она отчаянно пыталась подавить. Широкая, полная улыбка сама собой растянулась у неё на лице, безо всякого разрешения, и когда она заговорила, в голосе появилась постыдная певучесть:       — Это ужасно мило.       Драко фыркнул и повернулся, чтобы уйти, — она окликнула его прежде, чем он успел выйти.       Он остановился у самой двери, обернулся и вопросительно приподнял бровь.       Она замялась, сердце колотилось, застряв где-то между «зачем ты это делаешь?» и «как мне вообще существовать рядом с тобой?»…       — Ну?       — Я просто… эм… спасибо.       Он не спеша изучал её — пристальным, непроницаемым взглядом. Она не могла понять, проверяет ли он искренность её благодарности или наслаждается тем, что в итоге всё-таки заставил её снова и снова говорить ему «спасибо». И всё же, даже если весь этот акт дарения был неискренним, она не могла вызвать в себе ни капли возмущения. Не тогда, когда он улыбнулся, кивнул и вышел из кабинета.       Ей пришлось подождать, пока сердечно-сосудистая система вернётся к нормальному функционированию, но затем она всё же пошла за ним. Подойдя прямо к стене в гостиной, она несколько минут раздумывала и в конце концов повесила кота рядом с картиной Дина. Она отступила на шаг, чтобы полюбоваться, и обернулась — Драко наблюдал за ней из кресла.       Тео подал спагетти алио и олио, на удивление съедобные. Чуть переваренные, мало соли, много петрушки, но в целом — вполне ничего; особенно в сочетании с бузинным вином. Даже Драко сумел досидеть и доесть свою порцию.       Он рассказал им о своём последнем дне в Пекине — о том, как китайское Министерство зачаровало специальный маршрут вдоль Великой стены, чтобы они могли опробовать новейшие сверхскоростные мётлы.       — Мы приходим туда, экипированные по полной; Кенни смотрит на стену длиной в двадцать одну тысячу километров и говорит: «А что в ней Великого? Назвали бы лучше Обыкновенной стеной Китая». И, на удивление, переводчики всё передали точно. Китайская делегация жутко оскорбилась. Летать нам не дали.       Тео расхохотался, бросаясь фальшивыми словами сочувствия. Гермиона сделала осторожный глоток вина и улыбнулась.

***

      Твила и Хэтти оказались мощной следственной командой. Они рылись в Лютном переулке, заговаривали зубы местным жителям и выманивали информацию так, как Гермиона никогда бы не смогла. Им даже удалось напоить бабушку Линди до такого состояния, что та пробормотала имя.       Кроме того, они сами вышли на связь с Джейд. Они ничего не рассказали о том, как их приняли и какие слова были сказаны; лишь передали, что она попросила немного времени.       В результате Гермиона и Кэти провели ещё два дня, мотаясь по стране и собирая показания и свидетелей. Из пяти женщин трое сразу согласились, одна попросила некоторого времени, а одна не позволила им даже переступить порог.       Ровно через неделю после первой встречи Гермиона рано утром, жуя тост, получила сову от Джейд, в которой та писала, что готова дать анонимные показания.       Гермиона бросила завтрак и помчалась в Министерство, надеясь успеть в административный отдел до того, как очереди станут слишком длинными.       Увы, очереди и государственные учреждения — союз, заключённый в аду (в каком именно круге, как думаешь, Драко?), — и в итоге она долго стояла в одной из них, подпрыгивая на носках. Затем последовала обычная канитель: её гоняли от одного стола к другому в погоне за каким-то неуловимым придурком и его паршивой, каракулями исчерченной подписью.       К тому моменту, как она подала заявление на Ордер о защите анонимности свидетеля, до обеда оставался всего час. Вся первая половина дня была потеряна.       Она ввалилась в офис и, вываливая на стол сотню с лишним свитков из своей сумки, ввела коллег в курс дела. У них, в свою очередь, тоже были «новости»: Такуми удалось собрать лишь рассказы о том, каким добрым, надёжным парнем был Милуорд и как он нежно любил свою мать. Чем больше Гермиона слышала, тем сильнее ей казалось, что он из той же породы, что и Горбин, Бэрк и Флетчер. Кэти лишь пробормотала что-то о том, что Баррос хочет, чтобы они переформулировали петицию в Визенгамот.       За минуту до обеда Гермиона швырнула перо и разминала пальцы, наблюдая, как коллеги уходят с измученными лицами. Желудок заурчал, упрекая её за пропущенный завтрак. По крайней мере, можно было быть уверенной, что сегодня бедняге не придётся лицезреть ужасное, выворачивающее нутро зрелище Драко и Фионы вместе в столовой: он должен был быть на конференции в Кабуле.       Перед ней приземлился маленький сиреневый бумажный самолётик. Никогда прежде она не получала служебных записок — тем более личных, с её именем, выведенным на крыльях. Озадаченная, она аккуратно развернула и разгладила его.       «Немедленно поднимись на шестой уровень».       Если бы она не знала его почерк так хорошо, резкий тон и отсутствие «пожалуйста» всё равно выдали бы автора. И, разумеется, никакого объяснения.       Зачем Драко вызывал её? Шестой уровень — это Отдел магического транспорта. В её расстроенном воображении он хватал её за руку и умолял сбежать с ним в Афганистан. Признаться, не самое идеальное место для побега, но она была достаточно не в себе, чтобы согласиться. Даже мчась к лифтам, она пыталась придумать менее безумные версии, но снова и снова возвращалась к образам того, как он уносит её прочь.       Зажатая в голодной толпе, Гермиона была единственной, кому пришлось буквально пробиваться, чтобы выйти на шестом уровне, дважды врезавшись в людей, пытавшихся втиснуться внутрь. Она оказалась в коротком, пустынном коридоре, в середине которого стоял Драко, заложив руки за спину.       Путь к нему показался бесконечным, и потому она с большим интересом разглядывала голые, унылые, типовые стены коридора. Он, разумеется, ничуть не облегчал ситуацию, не отрывая от неё взгляда и излучая нескрываемое нетерпение.       Она остановилась перед ним, язык распух, пульс стучал в ушах.       — Гермиона, — произнёс он маслянисто-гладко и с язвительной иронией.       Она сглотнула.       — Ты не в Кабуле.       — Разве?       Он резко развернулся и зашагал по коридору — манера, в которой его мантия колыхалась у щиколоток, ясно говорила: «за мной».       — Что происходит? — потребовала она, нагнав его.       — Скоро увидишь.       В конце коридора они повернули налево, в плохо освещённый проход, предназначенный для обслуживающего персонала.       — Драко, — выдохнула она, дёргая головой то к его лицу, то вперёд, — ты не можешь просто присылать мне загадочные записки и ожидать, что я явлюсь…       — Ты явилась.       — И при этом не давать никаких объяснений…       — Объяснение будет.       — Почему ты…       — Сюда.       — Но…       — Перестань трепаться, пожалуйста.       Он толкнул дверь, за которой оказался лестничный пролёт, уходящий в тень и вверх, и вниз, и выглядевший куда более обшарпанным, чем позволяли министерские нормы. Отступив в сторону, он тем своим повелительным жестом «после вас» — больше похожим на движение, которым подгоняют ленивый скот, — пропустил её вперёд. Она шагнула, слишком оскорблённая, чтобы продолжать «трепаться», и глупо застыла на площадке, ожидая указаний.       Они поднялись на один уровень и через дверь попали в ещё один мрачный проход. И всё же, как бы запущен ни был лестничный пролёт, он не подготовил её к тому полному запустению, что ждало впереди.       — Что это за место? — выдохнула она, оглядывая голый пол, недоделанные стены, неполированные двери и отсутствующие элементы.       — Здесь планировали роскошное новое крыло — комнаты для делегатов МКМ, чтобы они могли отдохнуть между сессиями. Но война, как водится, угробила бюджет, так что проект заморозили.       В ту же секунду со стены с грохотом отвалился светильник.       — Тео никогда тебе не простит, если ты меня убьёшь, — сказала Гермиона просто потому, что ей нужно было что-нибудь сказать. Драко не счёл её достойной ответа.       Наконец он провёл её через ещё одну дверь.       В чёртову спальню.       Ей почудилось, будто мозг издал громкое «бзззз» и закоротил.       Он обошёл её и встал перед ней с широкой, дьявольской ухмылкой.       — Добро пожаловать в тайную комнату сиесты Кенни, — пробормотал он вполголоса.       — Эм… — сказала она. — Э?..       Его ухмылка превратилась во что-то ослепительное. На мгновение всё на периферии расплылось, зрение сузилось в туннель. Яркая, насыщенная, кристально чёткая линия взгляда поднялась из глубин её макулы, скользнула по его прямой, высокой фигуре и упёрлась в кровать в конце комнаты. Она была не более чем россыпью частиц, вибрирующих от каждого отдающегося удара сердца.       Не разрывая зрительного контакта, он кивком указал в сторону. Она резко повернула голову.       В комнате были ещё двое мужчин. Осознание этого ударило её, и, пока она рассеянно приходила в себя, Драко прошёл мимо. Прохлада его тени, скользнувшей по ней, словно далёкое воспоминание, окончательно собрала её обратно в целое.       Она последовала за ним с проваливающимся животом и пылающими щеками.       — Гермиона Грейнджер, — объявил Драко, — знакомьтесь: Кеннет Пендлтон.       Он говорил с той наигранной угодливой вежливостью, которую она уже слышала у него в общении со Слизнортом и Амбридж. Она совершенно забыла, что он на это способен.       По крайней мере, Кенни выглядел и звучал именно так, как и следовало ожидать. Он был невысок, но коренаст. Волосы — неестественно чёрные, прилизанные и разделённые пробором посередине, с кончиками, завивающимися у ушей. Зелёные брюки держались на тонких чёрных подтяжках, крест-накрест перекинутых через бежевую рубашку. Коричневая мантия была перекинута через руку. Он с презрением уставился на протянутую Гермионой руку, его короткий вздёрнутый нос сморщился.       — Ну, допустим, — съязвил он гнусавым тоном, явно не намереваясь пожимать руку.       Рука Гермионы опустилась, она неловко открыла и закрыла рот. Мгновение спустя Кенни уже маршировал прочь (ей показалось, что он пробормотал: «Пф, дурёха!»). Он плюхнулся на кровать, растянувшись спиной к ним, чем и завершил первую часть знакомства.       Второй мужчина был высоким. Выше Драко и, возможно, даже выше Рона; белый тюрбан на голове лишь усиливал его внушительный рост. Он был худ как жердь и довольно красив, с тёмной бородой и резкими, выразительными чертами лица. Его глаза были пронзительными, глубоко посаженными.       Его звали Хафизулла Сафи, и он был делегатом МКМ из Афганистана. Он тепло пожал руку Гермионе.       — Очень рада знакомству, — сказала она, окончательно потеряв почву под ногами и осознавая, что на её лице застыла глупая, пустая улыбка, ясно говорящая об этом. Впрочем, она уже махнула рукой на попытки что-либо понять. Она просто будет плыть по течению.       Она осмотрела комнату. Помимо кровати, там стояли два кресла, накрытые пыльной белой тканью, и приличных размеров стол с четырьмя стульями. Одна стена была оклеена обоями, остальные — голые и грубые. Окна были не зачарованы — просто рамы в пустой стене. В воздухе плавали короткие, наколдованные свечи, давая скудный свет.       — Конференцию в Кабуле отменили, потому что прошлой ночью рядом с местом проведения взорвалась бомба, — сказал Драко.       Кенни громко захрапел.       — Бомба? — глухо повторила она.       Когда храп перешёл в певучий ритм, остальные трое расселись вокруг стола. Драко поднял палочку и заставил несколько свечей опуститься пониже. Сафи сцепил руки и, глядя на костяшки пальцев, начал говорить.       — Ваше имя несколько раз всплывало на заседаниях МКМ, мисс Грейнджер, особенно после недавней войны. Для меня большая честь познакомиться с вами.       Даже прожив сто семьдесят лет, она бы не знала, как на это реагировать. К счастью, Сафи ответа не ждал и продолжил:       — Вы магглорождённая и необычайно хорошо осведомлены, не так ли? Полагаю, вам известно о нынешней ситуации в Афганистане?       Её пустая улыбка исчезла, она кивнула:       — Гражданская война.       — Именно, — мрачно согласился он. — Мы не знаем мира десятилетиями, и я не вижу, как это может закончиться благополучно. Можно сказать, что это война магглов, но… видите ли, мисс Грейнджер, опасные идеологии распространяются, как яд. Хотя наше магическое сообщество относительно невелико, существует несколько фракций, пользующихся ситуацией и пытающихся сместить наше Министерство, прибегая к тёмной магии. Одна из групп заполучила маггловское оружие, поступающее из Пакистана… — Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. — Посреди всего этого гибнут невинные люди. Магглы и маги. Министерство ослабло, у нас недостаточно специалистов по защитным чарам, запасы зелий истощаются… мы… мы отчаянно нуждаемся в помощи.       Некоторое время в комнате стояла лишь тишина… и храп. Тени под глазами Сафи были глубокими.       — Мне не нужно объяснять вам — ни вам, ни вам, — добавил он, переводя взгляд с Гермионы на Драко, — что значит стоять лицом к лицу со смертью и злом в одиночку… пока мир отворачивается. Мне искренне жаль, что вам пришлось пережить это в столь юном возрасте. Я здесь, потому что хочу что-то с этим сделать.       Он достал из-под мантии толстый свиток и положил его на стол. По краям Гермиона поняла, что в нём было больше шести футов пергамента.       — Я долго работал над этим экстренным законопроектом, — сказал он, положив ладонь на свиток. — Это предложение о внедрении пакета помощи для сообществ, находящихся в кризисе: деньги, зелья, команда опытных заклинателей и тому подобное. У меня была поддержка друзей из других стран, которые тоже находятся в тяжёлом положении, но надежды было мало. Делегатам из бедных стран редко дают слово. А потом я познакомился с мистером Малфоем, и он предложил идеальное решение. Британия может представить законопроект как свой собственный. Мистер Пендлтон любезно согласился с этой схемой.       Тихий храп прозвучал на этом фоне особенно нелепо. Мысли Гермионы метались.       — Это… разумно? — медленно спросила она, взглянув на Драко.       — Ему не придётся ничего делать — и, что важнее, ничего говорить, — ответил Драко. — Он просто направит законопроект в Международное магическое управление по праву, и после оценки зачитает его на следующей сессии МКМ. Я полагал, ты знаешь, как принимаются экстренные законы.       — Знаю, — нахмурилась она.       — Его «любезное согласие», к слову, выглядело так: «Дайте мне спокойно поспать — и я подпишу своё чёртово имя где угодно».       Драко и Сафи обменялись коротким взглядом добродушного понимания, тогда как Гермиона просто смотрела. Как бы ни была она благодарна за пояснения, она всё ещё не понимала, зачем её посвятили в этот план. Но она прикусила язык и ждала, чтобы её не обвинили в болтовне.       Сафи улыбнулся:       — Вот тут вы и вступаете в дело, мисс Грейнджер.       Наконец-то. Она наклонилась вперёд в предвкушении.       — Я не специалист в области права — лишь изучал его в меру своих возможностей и составил это. Ему требуется шлифовка и редактирование, чтобы звучать более… юридически и… по-британски.       Он замолчал и посмотрел на неё выжидающе. Она нахмурилась.       — Я… понимаю?       — Вы сделаете это?       — Я?!       Тишина. Храп. Тихий насмешливый звук со стороны Драко.       — Но это же безумие! — взорвалась Гермиона.       Все трое тут же посмотрели, не разбудила ли она Кенни.       Храп продолжался. Разговор возобновился.       — Я работаю в Отделе внутреннего — внутреннего — права всего два месяца. Я не в том положении, чтобы пересматривать… редактировать… потенциально ключевой акт международного права!       — Мистер Малфой заверил меня, что вы способны и заслуживаете доверия…       (На один золотой миг она растерялась и потеряла нить разговора.)       — …и понимаете, почему абсолютная секретность жизненно необходима. Если хоть слух пойдёт о том, что этот законопроект исходит от афганца, его постараются саботировать всеми силами.       — Но с Ке… — Гермиона понизила голос, — с репутацией мистера Пендлтона среди коллег, разве многие не будут задаваться вопросом о происхождении законопроекта?       — После оглашения это уже не имеет значения, — пожал плечами Сафи. — Нам нужно, чтобы он дошёл до МКМ. Я уверен, что большинство поддержит его, несмотря на то, как некоторые страны любят прикрываться политикой невмешательства, чтобы просто не заботиться.       — Мистер Сафи…       — Я лишь прошу вас помочь мне добиться того, чтобы Управление по праву одобрило это. И как магглорождённая, вы, я уверен, обладаете большим пониманием… магглы, по крайней мере, пытаются оказывать гуманитарную помощь. У меня нет ни возможности, ни ресурсов, чтобы разобраться в подобных вещах.       — Мистер Сафи, — снова попыталась Гермиона, — я работаю на один из самых блестящих юридических умов страны. Она также советник Международного управления. Вы могли бы попросить лучшего человека, чтобы помочь вам.       — Но можно ли ей доверять?       У неё не было ответа. Помимо возмущённой ярости и вынужденного профессионального уважения, она пока не знала, что о ней думать.       — Я в отчаянии. Я так устал. Я готов умолять хотя бы о небольших средствах… об оборудовании для противодействия тёмным проклятиям… о запасах зелий. Я не могу рисковать; этот план — единственный, который у меня есть. Он должен сработать.       — Мадам Баррос поймёт всю серьёзность…       — Поймёт ли? Мисс Грейнджер… доверили бы вы ей лично? Вверили бы ей судьбу своей жизни, своей семьи, своей страны? Скажите мне… где она была во время вашей войны? Чем занималась?       — …Я… не знаю.       — А вы чем занимались?       Рот Гермионы закрылся с тихим щелчком. Выражение отчаянного горя на лице Сафи сменилось слабой улыбкой.       — Вы понимаете, не так ли? — мягко сказал он. — Вы знаете боль войны. Вы знаете, что значит бороться, когда надежды почти нет.       Мадам Баррос назвала бы его идеалистом — и не слишком ласково. И это нельзя было списать на молодость или на самоуверенность победителя. Он был по уши в войне — измотанный, измученный, возлагающий последнюю надежду на её руки. Её руки.       Можно было привести и другие доводы: Кэти опытнее и тоже магглорождённая. Такуми ещё опытнее — и на международном уровне, и сострадания в нём хоть отбавляй. Но Гермиона уже решила. По правде говоря, она решила в тот самый момент, когда он спросил: «Вы сделаете это?» Она отложила в сторону весь свой прагматизм и практичность. Оттолкнула абсурдность того, что, едва достигнув двадцати, она будет иметь голос в вопросе, выносимом на чёртов МКМ. Она подключилась к тому источнику, который говорил ей, что маленькие девочки могут творить магию, четырнадцатилетние — играть со временем, шестнадцатилетние — сражаться в битвах, семнадцатилетние — противостоять Тёмным лордам, а восемнадцатилетние — убивать.       — Я помогу вам, — сказала она, глядя ему в глаза. — Я сделаю всё, что в моих силах. Для меня это будет честью.       Он снова пожал ей руку и широко улыбнулся — его благодарность была молчаливой и сильной. Они все встали, и свиток передали Драко.       — Я надеюсь, иншаллах, что через неделю он будет подан в Международное бюро магического законодательства, чтобы, его представили на сессии МКМ двадцать второго числа. И я наложил на свиток связывающее заклятие. Открыть его может только мистер Малфой, и он всегда должен находиться с ним в одной комнате.       Хафизулла Сафи ушёл лёгкой походкой, оставив дверь открытой. Тёмный, обветшалый коридор за порогом поглотил его целиком. В его отсутствие храп Кенни стал казаться ещё громче.       — Привыкай, — ухмыльнулся Драко. — Это будет твоей обеденной мелодией на несколько дней.       Он стоял прямо и уверенно в ореоле свечного света, а она покачала головой, чувствуя, как ноги становятся ватными. «Способна и заслуживает доверия» — или просто единственный человек в Отделе права, которого он знал?       — Какой странный день, — прошептала она.       Она потянулась к свитку и при этом заметила часы на запястье.       — Чёрт! — ахнула она. — Это уже столько времени? А-а-а! — Она попятилась. — Мне надо бежать. Завтра в то же время, в том же месте? Эм… да. Пока!       Прямо у двери каблук зацепился за выбоину в полу, и она споткнулась, замахав руками, пока не ухватилась за дверной косяк. Колени подогнулись, и она едва удержалась от падения; пятая точка зависла в паре дюймов от пола. Она пискнула, выпрямилась и подняла взгляд — Драко смотрел на неё с безудержным весельем.       Она развернулась и понеслась по коридору, вверх по лестнице, через весь шестой уровень… прямиком в свой офис.       — Где ты была? — спросила Кэти. — Тебе чертовски повезло, что мадам Баррос не заглянула. — Прости, — пробормотала Гермиона. — Я ела. Была голодна.       Она была адски голодна, а теперь даже не могла перехватить печенье или батончик мюсли. Леденцы Fox’s Glacier Mints должны были поддержать её до тех пор, пока вечером она не получит тарелку помоев авторства Тео.

***

      Тео снова взялся за рыбу. Она вошла на кухню, снова наполненную дымом, каким-то образом образовавшимся в процессе приготовления лосося на пару. Она тут же вышла, скрипя зубами и считая шаги, пока не захлопнула за собой дверь кабинета.       Тридцать четыре счёта в голове (после двадцати одного, которые потребовались, чтобы дойти до позиции «лбом в дверь») — столько понадобилось, чтобы хоть немного прийти в себя. В висках пульсировала боль, сдавливая череп. Уставшая и необъяснимо тоскливая, она не могла поверить, в то, какой день у неё выдался.       Люди, оказавшиеся под перекрёстным огнём беспощадной, жестокой борьбы за власть.       Молодые женщины, сквибы, страдающие от вседозволенности волшебника, имевшего над ними власть.       Девушка с головной болью, чувствующая себя совершенно бессильной.       Три вершины — самый мрачный треугольник на свете.       Глубоко вдохнув, она подошла к комоду и достала флакон зелья от головной боли. Боль рассеялась, словно туман на ветру, и она принялась за работу.       Кроме тоненького томика о ДОПМ и миротворческих миссиях ООН, её книги по гражданскому праву оказались устаревшими и, увы, бесполезными. У неё были договоры обо всём несправедливом в мире, биографии и автобиографии реформаторов, кипы и кипы сведений о действующих британских законах — маггловских и магических, — но почти ничего, что могло бы усилить законопроект Сафи.       Нашлась одна газетная вырезка, заложенная между страницами книги, — о создании Управления по координации гуманитарных вопросов. Она зацепила что-то в памяти, и Гермиона нырнула в груду старых газет, пока не отыскала статью начала сентября — о миротворческой миссии ООН в Восточном Тиморе.       Но там речь шла о создании многонационального контингента и применении силы. Ни за что МКМ не станет рисковать Статутом о секретности ради чего-то подобного.       Стук в дверь вырвал её из раздумий. Если Тео пришёл задать очередной идиотский вопрос, связанный с готовкой, она закричит.       Но в комнату зашел Драко. Кончики его волос были влажными, и пах он божественно — так, что Гермионе всё равно хотелось закричать. В руках у него был свиток; он аккуратно положил его на единственное свободное место на её столе.       — И как долго, по-твоему, это ещё будет продолжаться? — раздражённо спросил он.       Она уставилась на свиток, ожидая, что он его развернёт. Он не стал.       — Что именно?       — Попытки Тео медленно нас отравить.       Она выдохнула безрадостный смешок. Свиток всё ещё оставался свернутым — Драко был слишком занят, разглядывая разбросанные книги и бумаги.       — Попроси его перенести этот проект на твою кухню, — взмолилась она.       — С какого хрена?       — Потому что это и его кухня тоже. И там больше места.       — Чтобы устраивать ещё больший бардак.       Стелла вылезла из-под сложенной газеты и взобралась на «Гражданскую культуру». Свиток так и остался нетронутым.       — Удивительно, что ты вообще продолжаешь приходить сюда и травиться.       Драко нахмурился.       — Он скорчил это лицо.       — Какое ещё лицо?       — Ну, знаешь. «Мне так плохо, горе мне, мама умерла, девушка ушла».       — И это на тебя подействовало?       Его хмурый взгляд стал ещё мрачнее; буркнув что-то, он положил на свиток два длинных пальца.       — Ты добилась какого-то прогресса?       Он поднял глаза, наконец встретившись с ней взглядом, и его присутствие словно сомкнулось вокруг неё.       — Нет. Мне придётся сходить в библиотеку, посмотреть более свежие публикации, газетные архивы, подключить Дживса…       — Дживса?       — Реджинальда Дживса.       После долгой паузы он произнёс:       — Прости, что?       Выглядел он при этом совершенно растерянным — по-настоящему, впервые. Она выдохнула. Приятно было видеть его вне курса событий.       Она задрала нос и провозгласила:       — У меня сейчас нет времени объяснять тебе, что такое интернет, Драко.       Они были в тупике, пока он без слов не потянул за ленту, удерживающую свиток. Затем толкнул его — и тот хлынул, как прорванная плотина, растекаясь по столу, сползая на пол и останавливаясь, упершись в стену за её спиной.       — О боже… — прохрипела Гермиона.       Она рухнула в кресло, ослабев от масштабов происходящего, а Драко направился к книжным полкам.       — Ты не можешь выходить из комнаты, — напомнила она.       — Я в курсе, — огрызнулся он.       После этого они не обменялись ни словом. Он растянулся в кресле и на пуфе с «Астериксом и готами», а она склонилась над огромным свитком, вооружившись пером и блокнотом. Они работали в тишине; вечер тянулся, и лишь изредка тишину нарушал скрип её пера, шелест переворачиваемой страницы или возня Стеллы во сне.       Всё закончилось, когда дверь распахнулась и Тео, широко ухмыляясь, пригласил их ужинать. Рыба оказалась не ужасной, несмотря на хроническое неприятие соли со стороны Тео. Соус и спаржа, однако, были откровенно отвратительны.

***

      В целом Проект «ДУРАК» шёл как по маслу — забавное выражение, учитывая, что она едва держалась на плаву.       Большую часть времени Гермиона тратила на дело Милуорда: перечисление доказательств, показаний свидетелей, заполнение абсурдного количества форм, навязанных администрацией, — с надеждой успеть подать запрос на назначение даты суда к концу недели.       И ровно посреди этих суматошных дней у неё случилась странная интерлюдия в заброшенной спальне.       Достаточно сказать, что Проект «БЕЗУМ» полетел к чертям. Избегать Драко было невозможно, когда его присутствие являлось обязательным.       Гермиона была уверена, что он годами учился быть максимально заметным — всегда и везде. Он просто не умел незаметно существовать в пространстве. Это была его вина, что она так навязчиво его ощущала.       И дело было не только в тихих отвлекающих факторах. В первый же день он принёс сэндвичи: капрезе для неё и с прошутто и шпинатом для себя. Она покраснела, разворачивая свой, и потому не сразу заметила отсутствие храпа. Когда сэндвич уже был на полпути ко рту, она поняла, что Кенни проснулся, сел в кровати и смотрит на неё.       — Драко, — прошипела Гермиона сквозь сжатые губы, — Ты ему тоже принёс?       — Неа, — ответил Драко на вполне слышимой громкости и откусил здоровенный кусок.       Она застыла, не в силах есть — Кенни даже не моргал.       — Почему, чёрт возьми?! — потребовала она сердитым шёпотом.       — Не захотел.       — Я не могу есть, когда он на меня пялится!       — Тогда не ешь.       Она отложила сэндвич, низко зарычала и посмотрела на Кенни с натянутой улыбкой.       — Хотите кусочек моего сэндвича, мистер Пендлтон? — крикнула она.       — А что там? — рявкнул он.       — Эм… моцарелла, помидоры и…       — Я НЕНАВИЖУ помидоры.       — А. Ну… ладно.       Он продолжал пялиться. Гермиона завернула еду и нырнула обратно в свиток.       Позже она стояла на лестнице и запихивала сэндвич в рот. Она жевала, пока лифт поднимал её на её этаж       На следующий день для Кенни появился дополнительный сэндвич — без помидоров. Гермионе приходилось изо всех сил сдерживать улыбку, поглядывая на Драко, который с предельной сосредоточенностью уткнулся в «Астерикса-гладиатора». Кенни, съев не больше двух укусов, перевернулся и снова заснул.       Храп возобновился — настойчивый, но нерегулярный, как китайская пытка водой.

***

      Несмотря на все отвлекающие факторы, Гермиона вложила в «англицизацию» и упорядочивание законопроекта Сафи всё, что у неё было. Он страдал тем же недугом, что и она сама: навязчивой потребностью развёртывать мысль там, где этого не требовалось. Очень быстро она поняла, что в чужом тексте это замечается куда легче. Он написал абзац за абзацем сплошного повествования, которое нужно было дробить и переводить на язык юридических формулировок.       В субботу она обошла несколько библиотек по всему Лондону, включая Британскую библиотеку, где не была уже много лет. Скрупулёзно наложенный конфундус помог ей воспользоваться просроченным читательским билетом, и она ушла оттуда с внушительной стопкой магически скопированных книг, документов и толстым пакетом распечаток.       К вечеру, когда Тео ввалился на кухню с пугающе набитыми сумками, Гермиона уже составила список идей и пунктов, которые, по её мнению, могли обогатить предложение, временами прямо заимствуя строки из «Повестки дня для мира» Бутроса Бутроса-Гали — она была уверена, что в МКМ их никто не узнает.       Она сидела в кресле в кабинете, подтянув колени, и пила чашку превосходного зелёного чая, когда даритель этого чая появился на пороге, неся свиток. Он окинул взглядом чашку, заботливо подогреваемую согревающим чарами, но не поблагодарил.       Развернув свиток перед собой, она собиралась определить, куда именно можно встроить свои дополнения, но вместо этого зачем-то вскользь упомянула чрезвычайную специальную сессию Генассамблеи ООН 1980 года по поводу советского вторжения в Афганистан. Она всего лишь хотела дать немного контекста, но разговор моментально разросся в часовую дискуссию.       Они говорили о хаосе современной политики, о параллелях между маггловским и магическим мирами. О пересекающихся битвах и общих войнах, которым приписывали разные причины. О том, как древние цивилизации, веками переплетаясь, превратились в два отдельных, разъединённых мира.       Когда наступила пауза, Драко нарушил её вопросом, не может ли он одолжить «Мировую историю» Дж. М. Робертса. Он выглядел скованным и напряжённым, не решаясь встретиться с ней взглядом, в то время как она сидела ошеломлённая и безмолвная.       Когда-то давно эта книга попала к нему в руки сомнительным путём, и между тем моментом и нынешним (когда она выдохнула пылкое «конечно, можешь») пролегла вся их история. История шаткой — не говори это — дружбы. История их динамики и взаимодействия; немыслимая сага, приведшая к тому, что они сидят вместе в её кабинете, а она чувствует себя так… так…       Боже правый, она чувствовала себя живой.

***

      Почти всё воскресенье Драко провёл у неё в квартире. Около десяти утра он зашёл в кабинет — снова после душа, в свитере цвета веджвуд, который она по-глупому похвалила прежде, чем успела прикусить язык.       — Спасибо, — без выражения ответил он, приподняв одну бровь.       — Давай перейдём в гостиную, — поспешно пробормотала она, собирая и левитируя свои вещи. — Там больше света.       И больше пространства, подумала она. Кабинет будто сжимался каждый раз, когда он входил.       Следующие часы прошли продуктивно. Гермиона растянулась за обеденным столом, он устроился в кресле, методично перелистывая комиксы про Астерикса. Обедали на ходу, не прерывая работы. Она заваривала чай один раз, он — дважды. Снова и снова ей казалось, что она чувствует его взгляд на себе, но на самом деле его никогда не было.       День клонился к вечеру, и Тео явился с возбуждённым шёпотом про бефстроганов.

***

      — Готово! — объявила слишком бодрая для этого часа Кэти, влетая в кабинет и размахивая утверждённым приказом о сохранении анонимности свидетеля.       Конфиденциальная сова была тут же отправлена Джейд и быстро вернулась с короткой запиской: «Приходите, когда угодно».       Они отправились сразу. Джейд жила неподалёку от Переулка пещер, в узком трёхэтажном доме, который делила ещё с восемью людьми. Их с Кэти провели прямо в её предельно функциональную спальню.       — Пожалуйста, заглушите комнату, — сухо попросила Джейд.       Гермиона подчинилась.       В комнате было окно, напольная клетка с маленькой спящей бело-серой совой и простой письменный стол. Кэти присела на край стола, Гермиона — в кресло со сломанной пружиной. Джейд села у изножья кровати, глаза — жёсткие, опущенные.       — Мы должны извиниться перед вами, — начала Гермиона, надеясь, что это не прозвучит формально. Она проигнорировала резкий поворот головы Кэти и дождалась, пока Джейд поднимет взгляд. — Напасть на вас так, как мы это сделали, прямо на работе… это было невероятно бестактно и грубо. Мне ужасно жаль.       Джейд лишь пожала плечами:       — Ладно.       Дальнейшая передача информации была чёткой и клинической. Джейд выдала показания так, словно репетировала их сотню раз. Рассказ о позднем вечере, о том, как она закрывала магазин, как Милуорд связал её заклятием «Инкарцеро» и утащил в подсобку, вызвал у Гермионы тошноту; но сама Джейд была холодной и механичной. Она не принимала ни одного жеста сочувствия, ни одного пустого слова утешения, которые пытались предложить Кэти и Гермиона.       — У вас есть всё, что нужно. Пожалуйста, уходите.       Они ушли, опустив головы. Желудок Гермионы был полон мерзких, склизких, шевелящихся щупалец вины, ужаса и жалости.       — Мы обязаны его уничтожить, — яростно сказала Кэти.

***

      До обеда оставалось ещё время, но вместо того, чтобы вернуться в офис, Гермиона сослалась на туалет и встала одна в тёмном, затхлом лестничном пролёте, пытаясь обуздать эмоции. Она перебирала рунические алфавиты, тяжело дышала и мысленно перемещалась от одной вершины своего несчастного треугольника к другой.       В тот день за столом с Драко сидел Сафи; между ними лежали свиток и пакет из «Нилз Ношери». Он одарил Гермиону самой обнадёживающей улыбкой — она постаралась ответить тем же. (Кенни храпел в кровати, рядом с ним лежал наполовину съеденный сэндвич.)       Открытое восхищение Сафи её работой заметно подняло ей настроение; они даже рассмеялись, обсуждая её тяжело добытую краткость. Быстро пробежавшись по её пунктам, Гермиона ввела его в курс дела в рекордные сроки, и оставшийся час они посвятили выстраиванию финальной версии. Она даже предложила тактику, почерпнутую из «гоблинского эпизода»:       — Предлагаю удвоить сумму и запросить запасные волшебные палочки.       — Мисс Грейнджер, это заставит колеблющиеся страны проголосовать против!       — Мы закладываем пространство для переговоров на стадии комитета. Пусть оппоненты почувствуют вкус победы.       Он с улыбкой согласился и продолжил:       — А продовольствие? Этому нужен отдельный раздел. Вы не представляете себе ситуацию в Герате и Мазари-Шарифе…       Извращённо, что они принялись за обед, обсуждая детали снабжения едой магических поселений, отчаянно в ней нуждающихся. Они обсуждали особые положения для детей и обеспечение безопасных проходов в школы и больницы.       Как всегда, Гермиона спохватилась слишком поздно и вскочила, собирая пергаменты одной рукой и запихивая в рот последний кусок сэндвича другой.       — Вы уверены, что всё готово? — спросила она Сафи, внезапно обнаружив, что не может уйти.       Щупальца вернулись в желудок — теперь это были сомнения, ледяной страх и чувство собственной несостоятельности.       — Да, — кивнул он. — Должно быть.       Её взгляд метнулся к Драко; скрестив руки и опустив голову, он внимательно за ней наблюдал.       — Если бы мы могли уделить этому ещё немного времени…       — У меня больше нет времени, мисс Грейнджер. Пожалуйста.       Он поднялся и навис над ней, улыбаясь тепло и ободряюще, почти по-отцовски, и она вдруг странным образом вспомнила Римуса Люпина.       — Вы проделали великолепную работу. Я чувствую себя гораздо увереннее, чем прежде. Возможно, в следующий раз, когда мы будем есть вместе, повод будет радостнее. Я был бы счастлив пригласить вас к себе — моя жена готовит изумительный мастава.       Он говорил искренне, но, возвращаясь в офис, Гермиона всё равно чувствовала себя не в своей тарелке.       В вестибюле она столкнулась со Стемпом; он небрежно свалил ей в руки папки и сказал:       — Заседание по делу «Кембэлл против Нумисмы» завтра. Подготовь заметки.       Из ушей у неё чуть не повалил пар — она понятия не имела, о чём вообще это дело. Как он до сих пор оставался настолько узколобым, чтобы спихивать на неё свою работу?

***

      Из-за дополнительной нагрузки и внезапного похода в архивные хранилища Гермиона вернулась домой куда позже обычного. Не решаясь заглядывать на кухню, она сразу пошла в кабинет, где свиток лежал раскрытым на столе, а Драко удобно устроился с «Астериксом и Клеопатрой» и чашкой чая под рукой. Она позволила сумке соскользнуть с плеча и упасть на пол — достаточно громко, чтобы привлечь его внимание без просьб.       Он посмотрел на сумку, затем на неё — слегка раздражённо, но ничего не сказал.       — Полагаю, ты не удосужился заварить мне чай, — устало бросила она, без всякой злости.       — Я приношу тебе твой чёртов обед, Грейнджер, — проворчал он. — Не наглей.       Она состроила гримасу и отвернулась, усаживаясь за стол с приглушённым стоном.       Она взяла перо… потом положила его обратно. Нос сморщился.       — Господи, что это за запах?!       — Тео пытается испечь пирог с почками.

***

      Утром Гермиона зевнула в шестидесятый раз — и по лицу Такуми было видно, что это действует ему на нервы. Он, конечно, ничего не говорил, но заметно дёргался каждый раз. Это было довольно забавно, и ей даже хотелось пару раз зевнуть нарочно, чтобы посмотреть, заставит ли она его подпрыгнуть.       Просто один из таких дней. Она была измождена до предела.       По её просьбе (к её же удивлению) Драко и Тео согласились остаться накануне до двух ночи. Пока она отчаянно работала над законопроектом, они пили огневиски и изобрели какую-то крайне сложную игру с участием плюй-камней, Стеллы и пустого стакана.       Она чувствовала каждую минуту той ночи: постоянная боль у основания черепа и вдоль шеи, сводящаяся рука, покрасневшие глаза, а волосы были пышным, неуправляемым шаром на макушке.       Но она — и оба её коллеги — продолжали, пока наконец не поставили последнюю точку над «i», и Кэти не умчалась в административный отдел с охапкой пергаментов. Вернулась она позже, с пустыми руками, и вскинула их в триумфальном жесте.       Дело было сделано. Будущее теперь зависело от партийных настроений Визенгамота.       На этой обнадёживающей ноте Гермиона отправилась на своё последнее послеобеденное свидание в этой странной спальне. Но сперва — остановка, чтобы плеснуть холодной воды в глаза и провести по губам розовым блеском, потому что теперь всё было именно так, и…       Ничего.       Она.       Не могла.       С этим.       Сделать.       — Привет, — улыбнулась она, отодвигая стул.       — Грей… Гермиона, — небрежно пробормотал он, откинувшись назад; галстук был ослаблен, и выглядел он не менее уставшим, чем она.       Кенни храпел, лёжа на спине; на его слегка вздымающемся животе покоился неразвёрнутый сэндвич.       Зная, что у неё меньше двенадцати часов, чтобы закончить законопроект, Гермиона опустила голову и занялась делом, но не прежде, чем сказать Драко, чтобы он, пожалуйста, дал ей знать, когда обеденный перерыв закончится.       И он предупредил — за каких-то две минуты до конца. Она злобно зыркнула, он ответил ей безупречно самодовольным взглядом (подобный обмен выражениями, должно быть, повторялся тысячу раз за всю их историю).       — Постарайся не навернуться на выходе, — сказал он.       Всё ещё глядя на него исподлобья, она протянула руку, в центре ладони лежала мятная конфета. Его выражение дрогнуло, сменившись любопытством, и он выхватил конфету с её ладони. Краткое прикосновение его тупых ногтей оставило под кожей электрический разряд.       Её злило, что приходится прерывать по-настоящему важное дело ради идиотского патентного спора Стемпа, по которому она могла бы выстроить позицию ещё до прихода в команду Баррос — настолько всё было элементарно.       Один стандартный министерский пергамент — сорок сантиметров — вот и всё, что он получит. Пусть идёт варит себе голову.       Так совпало, что мадам Баррос ворвалась в кабинет ровно в тот момент, когда Гермиона дописывала последние строки (и когда её терпение окончательно иссякло). Баррос всегда одевалась безупречно, но в тот день превзошла себя. На шее у неё красовалось роскошное массивное изумрудное ожерелье поверх бело-жёлтых мантий.       — Вы наконец отправили заявку в администрацию? — спросила она, обращаясь ко всем.       — Да, — ответила Кэти.       — Прекрасно. Я ухожу — пью чай с Тиберием, Зоей и Гэвином. Считаю необходимым лично донести до них серьёзность дела.       Когда она ушла и пергамент был заполнен, Гермиона вышла в вестибюль и отправила свою самую первую записку. Затем она постучала в дверь Стемпа, вошла по разрешению и вручила ему пергамент с церемониальностью олимпийского факела.       — И это всё? — возмутился он. — Меньше ты могла бы сделать, только если бы не сделала вообще ничего!       — Если вас не устраивает моя работа, возможно, стоит обсудить это с мадам Баррос.       — Думаешь, не обсужу?! — прошипел он, и в его глазах мелькнуло убийство.       Гермиона улыбнулась — ехидно и самодовольно — и вышла, плотно закрыв за собой дверь.       Записка приземлилась ей прямо в пучок волос, неся одно-единственное слово:       «Ладно».       Когда кота нет дома — мыши пишут гуманитарные законопроекты.

***

      Она работала в бешеном темпе, но достаточно аккуратно, чтобы не допускать глупых ошибок. Палочка в одной руке — внося правки; перо в другой — выверяя формулировки. Бумаги, пергаменты и распечатки веером окружали её, взгляд метался между ними, а голова почти не двигалась.       Она почти не двигалась уже очень давно.       Давно ли? Ей вдруг стало ясно, насколько затекли ноги, и как резко пульсирует боль у основания черепа.       Она отложила палочку и перо и закрыла усталые, жгущие глаза. Подняв руки, она распустила пучок, и волосы скользнули вниз. Она вдохнула успокаивающий запах шампуня. Пальцы пробрались по ноющей коже головы, нашли самую болезненную точку и слегка надавили. О, как же ей хотелось в душ и спать! Она провела пальцами вдоль шеи, наклоняя голову и вздыхая от болезненности.       Медленно открыв глаза, она столкнулась с тем, что Драко буквально пригвоздил её жёстким, беспощадным взглядом. У неё перехватило дыхание.       — Что? — выдохнула она.       Прошло несколько мгновений, прежде чем он заговорил. Каменный взгляд не дрогнул; горло дёрнулось, когда он сглотнул.       — Полседьмого.       — О! — ахнула она. — Почему ты раньше ничего не сказал?!       Она вскочила, в спешке собирая вещи, сворачивая свиток и подталкивая его к Драко. Чёртовы волосы всё время лезли в лицо, мешая процессу.       Даже пока они шли по коридорам и спускались по лестницам, её разум гудел, не желая терять нить. Она мысленно держала палец на том месте, где остановилась, раскладывая по полочкам пункты. В лифте она вдруг споткнулась буквально на ровном месте. Она ждала от Драко какой-нибудь колкости — но её не последовало. Она посмотрела на него: он безучастно наблюдал, как закрывается решётка. Мысли тут же вернулись к работе.       У камина он стоял позади неё. Впереди их обоих ждала одна и та же участь: сомнительный ужин и долгая, долгая ночь работы. Она шагнула в огонь, на мгновение спасаясь от обжигающего ощущения его присутствия.