Восемьдесят

      Она левитировала в спальню кассетный плеер, кружку с какао и тарелку с ассорти из печенья, сухофруктов и шоколадных роз ещё утром. Пробежка по лютому холоду выдалась чудесной, а теперь она была вымытая, тёплая, словно растопленное масло, и впереди простирался совершенно пустой уикенд — впервые за очень, очень долгое время. За окном стояла дымка, накрапывал мелкий дождь. На холме не осталось ни капли желтизны. Он был большим, бесформенным клубком колючек. Гермиона распахнула балконные двери и наложила защитные чары, чтобы холод остался снаружи, а тихое шуршание дождя проникало внутрь. Ей хотелось иметь кассеты с классическим фортепиано, чтобы притвориться, будто Драко сейчас здесь, с ней в комнате, но за неимением таковых она включила Enya.       «Watermark» вышел в её девятый день рождения. Она помнила, как папа настоял на том, чтобы заехать в музыкальный магазин по дороге в Уорикский замок, и как они слушали этот альбом снова и снова — туда и обратно.       На кровати лежала большая посылка от родителей, и она улыбнулась ей во весь рот, ощутив тот самый знакомый наплыв чувств, который всегда пробуждали музыка и ностальгия.       Их письмо получилось немного сумбурным: папу безмерно позабавили кулинарные подвиги Тео, мама решила, что Гермионе давно пора наверстать современную литературу, и прислала лауреатов Букеровской премии за последние пять лет. Вместе они долго сокрушались о том, как им не хватает путешествий, а затем между делом сообщили, что летят на Корфу, чтобы отпраздновать сорокапятилетие мамы.       …Кстати, будет ли это страшным неудобством, если твои старики мама с папой заглянут к тебе на Рождество?       Она с довольным вздохом упала обратно на кровать. Музыка слилась с дождём, тепло разлилось по венам — и всё было прекрасно. Она повернулась на бок и принялась разглядывать присланные книги, задержав взгляд на двух авторах в стопке. Одна из них писала о событиях вокруг Первой мировой войны, так что без колебаний она взяла другую.       Она подготовила сцену на весь оставшийся день: зажгла ароматическую свечу, закуталась в плед, с помощью стабилизирующего заклинания поставила кружку и тарелку на кровать рядом с собой, взбила вторую подушку для Стеллы — и нырнула в «Бога мелочей».       За весь день Гермиона вставала лишь затем, чтобы сходить в туалет, перевернуть кассету или обновить напиток в кружке (будь то какао, чай или — в тот раз, когда она была настолько поглощена чтением, что отпила простой кипячёной воды).       К семи вечера плеер уже давно молчал. Дождь прекратился, а магический щит на балконе стал мутным.       Гермиона не знала, что она чувствует — отвращение или возвышение. Она застряла где-то между этими состояниями, как и между тошнотворным ходом событий и прекрасной прозой. Она читала куда медленнее, чем привыкла: ей казалось, что она разучилась смаковать литературу. С самого первого момента…       «В стране, где она родилась, вечно зажатой между проклятьем войны и ужасом мира, Худшее случалось постоянно»       …который пригвоздил её, и до самого…       «Из страха своего он сплел великолепную розу. И протянул ее на раскрытой ладони. Она взяла ее и воткнула себе в волосы»       …от которого у неё перехватило дыхание, Гермиона ощущала страх, горе и боль так, как умеют чувствовать только дети. А что вообще делало её больше не ребёнком?       — Ты выглядишь уютно.       — Ай!       Она рывком села, уставившись с совершенно искренним ужасом на незваного гостя в дверях спальни.       — Ты мог меня до инфаркта довести! Мне больше нравилось, когда ты объявлял о своём присутствии грохотом кастрюль и сковородок!       Улыбка Тео больше походила на болезненную гримасу.       — Прости, — пробормотал он. — И прости за то, о чём я сейчас попрошу.       — О нет, — автоматически вздохнула она.       — Мне нужно, чтобы ты покинула этот уютный кокон, который себе соорудила.       — О. Нет.       — Гермиона, пожалуйста.       Она заложила страницу, отложила книгу и только после этого скрестила руки на груди и надулась по-настоящему.       — Зачем? — буркнула она.       — Ты моя лучшая подруга. Я люблю тебя до безумия. Ты же знаешь, что я сделал бы для тебя всё, правда?       — Всё… всё плохо, да?       Он потёр неровную щетину на подбородке, выглядя одновременно искренне измученным и немного театральным — и она видела, что это каким-то образом было и тем и другим сразу.       — Мне нужно, чтобы ты пошла со мной в Финниганс.       Она нахмурилась.       — Луна что ли там будет?       — Нет. — Тео пристально смотрел в балконные двери, в чёрную ночь за ними.       — Тогда зачем я тебе?       — Драко попросил меня встретиться с ним там, — пробурчал он.       — О… э-э… ладно. И? Вы опять из-за какой-нибудь ерунды поссорились?       Он бросил на неё нервный взгляд и снова отвернулся. Он вздохнул, прислонился к косяку двери, непрерывно поглаживая свою квази-бородку.       — Мы не ссорились, — протянул он. — Драко на свидании и хочет, чтобы я познакомился с девушкой, с которой он сейчас встречается.       Желчь подступила к горлу. У неё закружилась голова, и… и ей нужно было, чтобы Тео ушёл. Он должен был уйти.       Грудь болезненно сжалась.       — А при чём тут я? — спросила она голосом, который выдавал слишком многое.       Тео сжал губы и посмотрел на неё с откровенной жалостью.       — Я правда не хочу быть третьим колесом, сидеть как идиот рядом с сияющей, новенькой, влюблённой парочкой.       Её сейчас вырвет всем тем мусором, который она съела за день.       — Тогда позови Джорджа…       — Он ужинает с Анжели…       — Оттащи Симуса от бара! Или Дин наверняка где-нибудь шляется? Ты же теперь и с Оливером Вудом водишься, да? Или как насчёт…       — Гермиона, пожалуйста, — повторил он.       — В чём вообще проблема? — взорвалась она. Слёзы подступали к глазам, и ему нужно было уйти, нужно было уйти, нужно было уйти. — Да, она тебя бесит, но ты же терпел её раньше!       — Это было сто лет назад… мы тогда все были детьми. А вдруг сейчас она ещё раздражительнее и навязчивее?       — А?       — Что?       — Кто… — выдохнула она, — Кто эта девушка?       — Астория.       — Кто?       — Астория Гринграсс.       Гермиону словно ударило током.       — Младшая сестра Дафны, — добавил Тео.       — Я…о.       — А ты о ком подумала?       — О Фионе, — пробормотала она.       — Это кто?       — Подружка Винс+Грег.       Тео сморщил нос. Так. Ему нужно было уходить. Но сначала…       — И как давно это продолжается?       — Я не знаю!       Слова вырвались у него сами собой, и он бросился вперед, направляясь к балконным дверям и пытаясь их закрыть. Защитные чары его остановили, он зарычал и зашагал к креслу, плюхнувшись в него, не заботясь о стопке аккуратно сложенной одежды под собой.       — Рождественские каникулы ещё даже не начались. Я не знал, что она вернулась из Франции, не говоря уже о… тьфу! Но, оказывается, она вернулась, и они столкнулись в управлении порталами, и… и… Это как с Боутракль — всё по новой!       — У него, значит, привычка скрывать от тебя свою личную жизнь?       Она вдруг похолодела. Странное чувство. Кислота бурлила в горле, тошнота скручивала желудок, но всё это было словно запаяно льдом. Тео должен был уйти, чтобы она смогла растаять, расползтись и истечь кровью.       — Оказывается, я лезу не в своё дело! — Тео театрально откинулся, прижав руку ко лбу. — И порчу ему жизнь. Всё из-за того дурацкого инцидента на четвёртом курсе с Пэнси… который, между прочим, в итоге закончился нормально! Я ничего не порчу! Я всё улучшаю, всегда!       Он снова вскочил и зашагал по спальне. Теперь в сердце у Гермионы были лёд и кислота. Если бы он только закончил свою тираду и ушёл…       — Честно, он был таким самодовольным и скользким, что я на секунду подумал — ну наконец-то, но нет. Болтливая маленькая Тори. И, разумеется, я выразил полное отсутствие интереса к встрече с ней, но он сказал, что она уже меня ждёт, и добавил пожалуйста. Подсунул это «пожалуйста», прекрасно зная, что никто на свете не способен возразить «пожалуйста» от Драко чёртового Малфоя. Пф. Астория Гринграсс. Она раньше пила воду из пруда. О чём он вообще думает?       — Значит, она не в Хогвартсе?       — Была, на первом и втором курсе. — Стелла спрыгнула с кровати и начала расхаживать за Тео. — А потом Воландеморт снова объявился, и родители спешно отправили её в Шармбатон. Дафну тоже хотели отправить, но она отказалась — потому что Блейз, видите ли, любовь всей её жизни.       — Она же вроде собиралась замуж за Пьюси?       — Ну да, только Блейз её не любит. Блейз любит Блейза. — Он резко остановился, и Стелла врезалась в задник его ботинка. — Прости, Уточка, — сказал он, подхватывая её на руки.       Ей казалось, что она знает, каково это — когда объект твоего желания принадлежит кому-то другому. Но нет, не знала. Всё, что она чувствовала раньше, было лишь намёком, который легко стирался временем. Та жгучая, разъедающая боль, что накрыла её сейчас, не была забываемой. Если позволить ей, она поглотит её целиком.       И она позволила бы — как только Тео уйдёт.       Но он не делал ни малейшей попытки уйти. Его слова повисли между ними тяжёлым пологом, а он смотрел на неё с отчаянием. Какая, должно быть, картина: окружённая книгами и закусками, в мешковатой одежде, с длинными, растрёпанными волосами — пародия на книжного домоседа с измятым сердцем.       Тишина висела в воздухе, как тайная утрата.       Тео должен был понять. Если не раньше, то сейчас он наверняка догадался. И она молча благодарила его за то, что он не произносит это вслух.       Но ему нужно было уйти.       — Так… ты пойдёшь?       — Нет.       — Гермиона…       — Нет. Я… я так давно не отдыхала и не читала целый день. Я заслужила перерыв.       — Заслужила. Но… пожалуйста?       — Нет.       — Если бы я был манипулятивным ублюдком, я бы напомнил, что ездил с тобой в Австралию — а это куда дальше, чем Косой переулок.       Она уставилась на него, и влага на краю её глаз оказалась опасно близка к тому, чтобы пролиться.       — Ты манипулятивный ублюдок. Я не знала, что это было с условиями!       — Не было. Прости. Чёрт. Я просто… не знаю. Мне правда жаль.       Он провёл ладонью по лицу.       Они все были сломаны, не так ли? Все до одного. Какой вообще был смысл в её коконе — в суррогате благостного уюта? Может, лучше пойти в Финниганс и встретить разбитое сердце лицом к лицу; посмотреть ему в глаза и позволить растоптать себя, всё это время улыбаясь. Она была сломана, Тео был сломан.       Так почему бы не принять это?       — Ладно, — сказала она. — Дай мне минуту переодеться.       Плечи Тео распрямились, и он бережно опустил Стеллу на кровать.       — Прости, — пробормотал он.       Она попыталась улыбнуться. Это была хорошая тренировка.       Когда он вышел из комнаты, она вылезла из постели и позволила уже собравшимся слезам пролиться. Новых она себе не позволила.       (Некоторые всё же появились, но она вытерла их прежде, чем они успели сорваться с нижних ресниц.)       Она надела платье — бордовое, до колен, с длинными рукавами, — словно собиралась кого-то впечатлить. Кого-то, кто уже был впечатлён другой; Гринграсс, вероятно, была генетически впечатляющей.       Волосы сильно пострадали от того, что целый день были предоставлены сами себе, пока она валялась в кровати. С этим она ничего поделать не могла. И только разглядывая себя в зеркале, она увидела, свой текущий облик. Бледное — почти обесцвеченное. Сжатый рот. Она заставила себя улыбнуться — и в глазах не было ничего. Лицо женщины с картины Модильяни.       Она решила, что будет относиться к вечеру как к казни. Положит сердце на плаху и позволит Драко нанести coup de grâce. А потом вернётся в свой кокон, перевернёт кассету и начнёт сначала.       В коридоре Тео без нужды помог ей надеть пальто и шарф. В лифте он пробормотал ещё одно тихое «прости», и она снова натянула улыбку — жест разрушенной солидарности.       Ночь была холодной, но молодой. Косой переулок начинал загораться к праздникам и кишел покупателями, завсегдатаями баров и любителями зрелищ. Гермиона и Тео шли бок о бок, и оба знали, что нужно остановиться у витрины зверинца, чтобы посмотреть на детёнышей нюхлеров в эльфийских шапочках, играющих с блестящими рождественскими игрушками.       Потом они вошли в Финниганс, сняли пальто и направились к бару. Пробираясь сквозь умеренную толпу, Гермиона надеялась, что те двое ещё не пришли и у неё будет возможность немного выпить перед тем, как встретить топор. Но нет — они уже были там.       Драко — разумеется — облокотился на стойку и ухмылялся молодой женщине в длинном белом платье-футляре. Тёмные волосы мягкими волнами обрамляли слегка округлое лицо — во всём остальном она поразительно напоминала Дафну. Прекрасные черты, идеальная осанка.       Она обернулась, когда они подошли, и её лицо озарилось широкой улыбкой.       — Теодор Нотт. Наконец-то.       Она обвила руками его талию.       — Э-э… привет, — сказал он, похлопывая её по спине и уставившись при этом на собственные руки.       Гермиона украдкой взглянула на Драко — и обнаружила, что теперь он ухмыляется уже ей, с каким-то странно значимым выражением, будто они делят одну шутку. Единственной шуткой, в которой она участвовала, была она сама.       Тео и Астория разомкнули объятия, и Гермиона почувствовала, как её мягко выталкивают вперёд.       — Астория, это Гермиона.       — Ну конечно! — сказала Астория, протягивая Гермионе руку. Голос у неё был высокий, но мелодичный, с едва уловимым французским акцентом. — Я слышала, что этот негодяй умудрился с тобой подружиться, и сначала не поверила. А потом вспомнила, что речь идёт о Теодоре Нотте, — и сразу всё стало ясно.       Гермиона выдавила из горла ответ:       — Да, я тоже пришла к выводу, что Теодор Нотт может объяснить множество странных вещей.       Это рассмешило Асторию. Как очаровательно. И она действительно казалась совершенно очаровательной. Драко подошёл, положив руку Астории на спину, и Гермиона извлекла на свет отрепетированную улыбку. Они взяли напитки у бара (всем активно навязывали коричный ром с маслом в огромных кружках, так что именно его они и взяли) и переместились к столику у окна — тому самому, за которым Гермиона и Драко когда-то говорили о зельях и Кафке. Она села напротив Астории, между Тео и Драко, и развернула стул так, чтобы смотреть в пространство между Тео и Асторией. Так большая часть Драко — за исключением его руки на столе — выпадала из её поля зрения.       — Ну что ж, Теодор Нотт, — улыбнулась Астория, — ты вырос возмутительно высоким, а твоя небритость заставила бы мою маму расплакаться. Объяснись.       Астория действительно была разговорчивой, но в поведении Тео не было ни тени раздражения. Ему не требовался живой щит.       Гермиона медленно и усердно потягивала свой напиток и отключалась, пока они наверстывали упущенное. Её присутствие здесь было таким идиотским. Ей не стоило, чёрт возьми, соглашаться. С чего она вообще решила, что ей нужно подтверждение того факта, что Драко ей недоступен? Это не был какой-то скрытый закон природы, требующий научного доказательства. Это было установлено заранее.       Когда она снова вслушалась, Тео спрашивал Асторию:       — И как тебе удалось так рано улизнуть из школы? Это было как в тот раз, когда ты пыталась спуститься со второго этажа по верёвке из маминых лучших бюстгальтеров?       — Мерлин, Теодор! — укорила она его и легко стукнула по плечу. Потом бросила на Гермиону возмущённый взгляд. — Пожалуйста, не суди обо мне по этому. Мне было пять лет. В любом случае, я не сбегала. Меня попросили вернуться, потому что моя бедная сестра безутешна — её жениха отправили в Азкабан.       — Не сомневаюсь, она убита горем, — фыркнул Тео.       — Она определённо хорошо играет эту роль. А я — роль заботливой, любящей сестры. — Она снова повернулась к Гермионе, ухмыляясь. — Если ты ещё не заметила, я — хорошая.       Да. Именно такая. Неудивительно, что Драко на неё клюнул.       — А когда я приехала в британское Министерство, представь себе — первое лицо, которое я увидела, было вот это, — продолжила она.       Она протянула руку и положила ладонь Драко на предплечье. Гермиона отвела взгляд и сделала длинный глоток из кружки.       К ней снова обратились, и она повернулась к Астории с улыбкой.       — Твое имя в последнее время часто мелькает в газетах. Кажется, ты помогла упечь того идиота Милуорда в тюрьму?       — Я была частью юридической команды, — ответила Гермиона, вся излучая дружелюбие с большой буквы «Д». — И должна сказать, мы чрезвычайно признательны вашей матери за её внезапный разворот в последний момент.       Астория рассмеялась.       — О, отец был в ярости, когда узнал, что она согласилась давать показания против него… но, заметь, уже после разоблачения в Придире.       Гермиона тоже рассмеялась, игнорируя то, как пальцы Драко постукивали по столешнице.       — То есть он не всегда что-то подозревал? Не следил за тем, чтобы вы с сестрой каждый раз оказывались в дальнем западном крыле, когда Милуорд приходил?       — Это мама так сказала? — Астория покачала головой. — Моя семья. Сумасшедшие, все до одного.       Драко и Тео хмыкнули в унисон.       — Вот поэтому я теперь Грейнджер, — съязвил Тео, подмигнув Гермионе.       Взгляд Астории испытующе метнулся между ними. Гермиона улыбнулась.       — Кстати, а где Пэнси? Дафна опять её ненавидит.       Гермионе было абсолютно всё равно. Она снова отключилась, думая о Рождестве с родителями, о серебряной нити, что вытаскивает тебя из темноты, и о…       Боге утраты.       Боге мелочей.       Боге мурашек и внезапных улыбок.       Скрежет отодвигаемого стула вернул её в реальность. Тео поднялся, подхватывая пустую кружку.       — Пойду за добавкой. Кому-нибудь ещё?       Гермиона сказала «нет», Драко сказал «нет», а Астория вскочила и заявила:       — Я с тобой, — оставив на столе свою далеко не пустую кружку.       Это правда было необходимо? Гермиона проводила их взглядом — они болтали без умолку. Она повернулась, следя за ними до бара, и обнаружила, что оказалась лицом к лицу с Драко. О, чёрт. Она улыбнулась.       — Я не ожидал, что ты придёшь, — сказал он, внимательно её разглядывая.       Собравшись и удерживая улыбку, она ответила:       — Я не хотела вмешиваться в ваш вечер, но мне не оставили выбора.       Она посмотрела через его плечо на Тео и Асторию, смеющихся у бара, потом — на свою кружку.       — Ты всегда ухитряешься влезть куда не надо.       Шутка, замаскированная под колкость, или колкость, замаскированная под шутку? Она вздохнула, улыбнулась — и так далее. Свет витражного окна окрасил её бордовые рукава в болотный коричневый и всколыхнул воспоминание о том, что у неё действительно было кое-что важное, что она хотела ему сказать.       — У нас проблема.       — Правда?       Она выдержала его насмешливый взгляд с упрямой сосредоточенностью.       — Баррос поняла, что Кенни не писал закон о чрезвычайной помощи.       — Я бы серьёзно усомнился в её компетентности, если бы она этого не поняла.       Даже то, как он пил, было легкомысленным. За его спиной Тео отчаянно махал, пытаясь привлечь внимание Вассилиоса, пока Астория заливалась смехом.       — Она знает! — надавила Гермиона.       — Она собирается вынести это на уровень МКМ? Попробовать добиться отмены закона       — Вряд ли. Но Сафи…       — Ей уже будет всё равно. — Он придвинул стул ближе и пригвоздил её взглядом. — Она знает, что ты приложила к этому руку?       — Да.       — А насчёт сенсационного разоблачения в Придире? Она знает, что ты тоже была причастна?       — Да.       — Тебя опять отстранили?       — Нет.       — Тогда это вовсе не проблема. — Он откинулся назад, рука с кружкой скользнула по столу. — Если никто другой, то хотя бы твоя начальница должна знать, на что ты способна.       За его спиной Астория шагнула в личное пространство Тео и засунула руку ему в задний карман. Тео в панике отпрянул.       Гермиона ахнула, и Драко резко обернулся, глядя через плечо.       — Ха! Астория не церемонится!       Гермиона бессвязно что-то забормотала.       Они оба наблюдали, как Тео смотрит на них огромными испуганными глазами, а потом переводит взгляд на Асторию, которая запрокидывает голову и смеётся.       — Бедняга давно не тренировался, — Драко обернулся, — никогда еще он не выглядел таким напуганным из-за того, что к нему пристает девушка.       — Но… ты… она… — Гермиона окончательно растерялась.       — Он сказал мне, что она с тобой! — воскликнула она. — Что встречаешься с Асторией!       — Что?! — широкая, красивая, кривоватая улыбка озарила его лицо. — Он думает… О Салазар, это просто золото.       Он быстро обернулся и увидел, как Тео в замешательстве переводит взгляд с Астории на Драко, мотая головой из стороны в сторону, словно теннисный судья, в то время как Астория продолжала напирать на него. Драко трясся от смеха и поднял свою кружку, салютуя им обоим.       Мир сошёл с оси. Весь вечер она смотрела сквозь запотевшие очки, которые вдруг кто-то протёр. Облегчение оказалось приятным грузом, мягко успокоившим нервы.       Она сделала глоток рома, когда Драко повернулся к ней с широкой улыбкой.       — Как вообще могло возникнуть такое чудовищное недоразумение? — пробормотала она. Улыбаясь, она чувствовала это даже в глазах.       — Я сказал лишь, что столкнулся с Асторией и что она умирает от желания с ним познакомиться. Тео сделал выводы сам.       Гермиона медленно выдохнула.       — Похоже, ей интересно куда больше, чем просто знакомство.       — Она увлечена им уже много лет, — усмехнулся Драко. — Надеюсь, это положит конец его бесконечному нытью и хандре.       — Тебе не кажется, что это слишком рано? — спросила она, снова глядя на них. Они опрокидывали шоты и явно не собирались возвращаться к столу.       — Прошло больше месяца.       — Это едва ли…       — Она не хочет за него замуж. Она хочет с ним переспать.       Гермиона замолчала и снова потянулась к напитку, пока Драко продолжал наблюдать за парой.       Он добавил:       — Ему это нужно куда больше, чем я думал, если он попытался превратить это в двойное свидание, а лучшее, что смог найти, — это ты.       Слова ударили её, как бомбарда, попавшая в грудь. Она застыла с кружкой на полпути ко рту, уставившись на край. Губы… как-то… зашевелились… словами… которых у неё не было.       Это, чёрт возьми, было больно. Она знала боль — и, видит бог, это было больно.       Хуже, чем выражение его лица, когда Гарри обвинил его в том, что он за ней ухлёстывает. Хуже, чем «скучная, чопорная зубрилка безо всякой фигуры». Хуже, чем «Невилл прав — ты девчонка!»       Она не смогла собрать ни капли стойкости; ни ответа, ни язвительного укола. Ни какого-либо quid pro quo. Она дрожащей рукой поднесла кружку к губам и осушила её.       — Я не это имел в виду. Я просто… он называет тебя своей маленькой-большой сестрой, а это не тот человек, которого берут на свидание.       Она всё ещё могла вызвать на лицо отрепетированную улыбку — и сделала это, когда он нахмурился.       — Я не думаю, что он когда-либо меня так называл.       — Называл, — нахмурился Драко сильнее.       — Да? Когда?       — Грейнджер, это было просто… я не то хотел сказать — то есть, я не… я не имел в виду…       — Всё в порядке, Драко, — поспешно перебила она. — Я и так прекрасно осведомлена о том, насколько ужасной ты меня считаешь. А теперь скажи: когда Тео назвал меня своей маленькой-большой сестрой?       Она умоляла. Она улыбалась.       Она смотрела на свою руку, на то, как указательный палец постукивает по большому, отслеживая пульс.       — Ты… очевидно, вовсе не ужасная.       Гермиона встала.       — Ты куда?       Она скользнула взглядом по полу, пустой кружке, сумке, подолу платья, спинке стула — куда угодно, только не на него.       — За ещё одним напитком. Тебе тоже взять?       — Нет.       Она ушла. Механические шаги понесли её с горящими глазами к бару — в точку, максимально далёкую от Тео и Астории. Там она остановилась, сцепила руки и… ничего.       Ей казалось, что она знает, каково это — когда объект твоего желания проговаривается о том, насколько ты непривлекательна — чёрт. Он собирался оставить её в клочьях. Он. Тот самый, кому она в двенадцать лет поклялась, что он никогда, никогда не будет иметь над ней власти — в тот день, когда впервые в жизни столкнулась с оскорблением крови.       Опасность расплакаться была вполне реальной и куда ближе, чем раньше.       Вассилиос поставил перед ней свежий напиток, и она посмотрела на него. Выпить залпом и сбежать казалось отличным планом. Coup de grâce был нанесён. Она могла идти домой.       И всё же она смогла сделать лишь маленький глоток. Как жестоко, как подло — дать тёплую искорку надежды на ладони, лишь затем, чтобы хладнокровно погасить её реальностью.       К чёрту. Бросить всё и уйти.       — О, Гермиона!.. — пропел Тео.       Почему? Почему, почему, почему, почему.       — Мм? — Она улыбнулась.       — Что ты здесь делаешь? Уже надоел Драко? — Он сиял вовсю, обняв Асторию за плечи.       — Просто беру ещё один напиток, — она приподняла кружку.       Астория обвивала его талию обеими руками.       — Тео говорит, у тебя могут быть какие-то соображения насчет карьеры в международном праве? Я, понимаешь, взвешиваю варианты…       — Я не сказал «могут», — поправил Тео. — У Гермионы есть соображения по любому вопросу.       И вот она снова шла к столу. Опустив взгляд, она смогла избежать лица Драко. Его ром был допит, но он не спешил за новым.       Она села на тот же стул, и отвернуться от него было легче, потому что Астория плюхнулась Тео на колени. В следующие двадцать минут Гермиона отвечала на бесчисленные, бесчисленные вопросы Астории о праве. Алкоголь и искренний интерес наполнили ту восторженной энергией, и у Гермионы не хватило храбрости в сердце отвечать спустя рукава.       Может быть, потому что сердца у неё больше не было вовсе.       Разговор снова свернул на общие детские воспоминания. Гермионе практически нечего было предложить. Удивительно, но Драко — ещё меньше. К тому моменту Тео и Астория обращали внимание почти исключительно друг на друга.       Незадолго до закрытия появился Симус, заявив, что проводит исследование для своей большой рождественской вечеринки, и заставил их попробовать шоты с чем-то красно-бело-искрящимся под названием «Рождество — в хлам». На вкус это было сладко, мятно и с водкой, и пузырьками стекало по горлу.       Опьянев достаточно, они вышли из паба — прямо в первый снег сезона. Он был лёгкий; не снегопад, а воздушная присыпка. Самая крошечная щепоть соли, или осторожное встряхивание стеклянного шара со снегом.       Гермиона плотнее запахнула пальто и вышла на середину теперь уже почти пустого переулка. Она запрокинула лицо к плотному небу и вдохнула холодный воздух… выдохнула тёплый пар.       — Давай, подружка, — небрежно крикнул Тео.       Она смотрела, как они с Асторией, держась за руки, покачиваясь, уходят вниз по мощёной улице. Он что-то пробормотал, и она разразилась звонким смехом. Честно говоря, смеялась она слишком сильно.       Драко остался у входа в паб, хмуро и выжидающе глядя на Гермиону.       Она собиралась как можно скорее аппарировать прочь. Но, увидев его там — мантия, как длинная тёмно-синяя тень, лицо бледное и розовеющее от холода и такое серьёзное, волосы мягкие, светлые и лучше свежего снега, — она ощутила мучительный укол.       Он уже её убил — теперь мог бы проводить и в ад. Её собственный Вергилий, проклятый от рождения.       Она пошла к нему — и прошла мимо. Через шесть шагов услышала, как он последовал за ней. Он нагнал её почти сразу, но затем подстроился под её шаг. Она держала руки, обхватив талию, и шла, опустив голову. Он шёл, засунув руки в карманы, слегка сутулясь. Никто не говорил ни слова. До них всё ещё доносился смех Тео и Астории. Их тянущиеся тени выдавали, как они дурачатся.       Драко определённо жалел о сказанном. Возможно, корил себя за неосторожность и жалел, что не прикусил язык. Может быть, его удивило, что она восприняла это так болезненно, когда они уже так привыкли поддевать друг друга. Что бы это ни было, раскаяние было очевидным.       Но прошли те времена, когда ей было достаточно одних лишь его сожалений о собственной жестокости. Она не была Богиней Малых Милостей, удовлетворяющейся лёгким самобичеванием. В самом тёмном углу её сознания она была Саломеей: за поцелуй — голову с плеч.       Они свернули на тропинку между жилым домом парней и Косым переулком, и внезапно стало темно, как в склепе. Фонари, как ни странно, не горели.       — Ай! Больно! Злая ведьма! — раздался крик Тео, за которым последовал хихикающий смех Астории.       В темноте они звучали громче.       И присутствие Драко разрослось. Гермионе представилось, что он растворился и слился с тенями, сомкнувшимися вокруг неё. Лёгким движением запястья она вызвала четыре ярких огонька цвета колокольчиков, чтобы осветить дорогу — и сохранить рассудок. Она услышала его вздох.       Он остановился у высокого серого здания — и она тоже. Она повернулась к нему, пока он смотрел, как Тео и Астория исчезают в вестибюле. Уличный фонарь очерчивал его профиль, будто кто-то обмакнул палец в светящуюся краску и провел им по контуру.       — Ну… — хрипло сказала она, потом мягко прочистила горло.       — Я отказываюсь ехать с ними в лифте, — пробурчал он.       — Понимаю.       — Послушай, — начал он и посмотрел на неё сверху вниз всё с тем же не сброшенным хмурым выражением, — я правда не хотел, чтобы это прозвучало как выпад в твою сторону. Правда.       — Ладно, — прошептала она. — Я тебе верю.       И решила, что действительно поверит ему — пока что. Пусть Бог Невразумительных Мелочей разбирается, для её ли это спокойствия или потому, что она слишком хорошо знала, как выглядит искренность на лице Драко Малфоя.       Его хмурость не исчезла, когда он снова повернулся к зданию.       — Знаешь, что будет дальше, Грейнджер?       — Э-э… нет?       — Тео отведёт её в гостиную и нальёт ей бокал моего вина. Он разожжёт камин и усадит её на мой диван, где попытается облапать каждый сантиметр её тела. Потом, раз уж это её первый визит в квартиру, он устроит экскурсию и будет лапать её в каждой комнате. Затем вытащит её на террасу и поразит безупречным согревающим чарами — будто это не одно из самых элементарных заклинаний. Потом вернёт её внутрь под предлогом вина, а на деле сделает свой ход прямо в холле. Неизвестно, доберутся ли они до его спальни или нет. Чем комфортнее ему было с Луной, тем менее вероятным это становится.       — Он тебя действительно травмировал.       — А я пойду посижу в этом чёртовом ледяном парке и дам им время… освоиться.       Он повернулся к ней, и в его хмуром взгляде появилась странная мягкость. Он осторожно спросил:       — Составишь мне компанию?       — Ладно, — ответила она ещё до того, как два слога оформились в слово у неё в голове.       Слабый снег всё ещё падал, пока они медленно шли по дорожке. Деревья бобовника стояли голые, кусты были припорошены белым. Было так тихо, что шаги отдавались эхом, а в фонарях потрескивали крошечные огоньки. Драко шёл с отрешённым выражением лица.       Гермиона заметила скамейку, свернула с дорожки — и к тому моменту, как Драко понял, что она делает, она уже успела применить очищающие и отталкивающие чары и усесться на один её край. Она подняла взгляд, когда на неё легла его тень, приподняв уголок рта. Неподалёку горел фонарь, и его свет скользил по половине лица Драко — рассеянно, словно его коснулась ладонь, покрытая золотой пылью.       Он сел на другой конец скамьи и закинул щиколотку на колено. Его выдох стал золотистым облачком.       — Значит, Астория была влюблена в него годами? — начала Гермиона.       Он усмехнулся.       — Когда мы встретились, она спросила о нём раньше, чем произнесла дежурное «как дела».       — Ты рассказал ей про Луну?       — Нет. С какой стати?       — Ну… — медленно сказала Гермиона, — Ты говоришь, что она влюблена, а Тео сейчас совершенно не в состоянии ответить ей взаимностью.       — Я же сказал тебе, — он закатил глаза, — Она не хочет…       — Выйти за него замуж, она хочет с ним переспать. Да.       Он тихо рассмеялся и бросил на неё сияющий взгляд.       — Почему ты всё время ищешь проблемы там, где их нет?       — Здесь есть проблема, Драко.       — Неужели, Гермиона?       (Господи)       — Да. Если она годами по нему сохла, то даже одна ночь может дать ей надежду, что возможно нечто большее.       — Может, это и возможно.       — Ты же знаешь, что нет!       — С ней всё будет в порядке, — отмахнулся Драко. — И вообще, это их дело. Мне и так достаточно того, что я не могу находиться в собственной квартире из-за этих двоих; я не собираюсь ещё и спекулировать на тему их отношений.       — Или их отсутствия! — парировала она. — Я лишь говорю, что ты мог бы её предупредить…       — Это не моя, чёрт возьми, ответственность. Она попросила меня организовать встречу — я это сделал. Я не её опекун и не его надзиратель.       — Ты чудовище.       — А ты ханжа.       Он удобно откинулся назад и вытянул ноги, так что свет фонаря разлился по его тонким тёмно-серым брюкам, словно по ткани провели ладонью, припудренной медью.       — Что было на слушании? — спросил он.       — Ты разве не читал об этом в газетах?       — Разумеется, читал, но…       — Надеюсь, не лицемерную чушь Скитер? — перебила она. — В утреннем выпуске была вполне взвешенная статья.       — Я прочёл обе, — высокомерно ответил он. — Но подумал, что услышать всё снова, прямо из уст самой Грейнджер, будет более… поучительным опытом.       Она прищурилась.       — Если это шутка, то из тех, которые хочется принять всерьёз.       — Цель моей жизни — чтобы ты воспринимала меня всерьёз, — протянул он. — Расскажи, что произошло на чёртовом слушании.       Она рассказала ему, рассеянно теребя концы шарфа. Скорее всего, он спросил в качестве покаяния или примирения, но это было так приятно — наконец выговориться о деле, выплеснуть сдерживаемое возбуждение, снабжая каждое событие собственными комментариями. И он слушал. Он задавал вопросы. Его рот дёргался каждый раз, когда она говорила «Яйцеголовый». Было ужасно, до глупости легко поверить, что её не терпят из снисхождения. Что он действительно хочет слышать каждое слово.       — А теперь расскажи мне о поселениях в Кафиристане, — почти сразу же попросила она, закончив.       И он начал свой рассказ. И каким был этот рассказ. Он всегда умел обращаться со словами; она знала это годами, даже когда это выражалось в спектре оскорблений, которыми он осыпал всех подряд. Этот дар раскрылся полностью, когда он говорил о своём путешествии. Он был лаконичен и сатиричен ровно в нужных дозах. Лаконичный, но яркий, терпкий, но завораживающий. И, прежде всего, он отдавал дань историческому значению и культурному контексту так, как может лишь тот, кто действительно решил проявить понимание к различиям. Возможно, тот, кто усвоил это тяжёлым путём.       Ей хотелось сказать ему, чтобы он бросил всё и стал писателем-путешественником. Он мог бы писать романы о далёких краях. Мог бы создать художественную версию войны. Мог бы стать Эрнестом Хемингуэем.       Когда наступила пауза, она снова подняла взгляд к небу. Снежинка упала ей прямо между глаз. Она улыбнулась, зажмурившись, наслаждаясь крошечным, бодрящим уколом холода. Смахнув её, она поняла, что нос и щёки у неё ледяные. Но, чёрт побери, ей совсем не было холодно.       Она повернулась, опираясь на спинку скамьи — ей надоело сидеть к нему боком. Он был погружён в мысли, глядя на носок своего ботинка. Двадцать секунд она ждала, пока он вынырнет — безуспешно.       — Драко.       — М?       Упс. Она не продумала так далеко. Но её заминка поймала его взгляд. Она подумала, что больше никогда не будет скучать по луне.       — Тебе правда не нравится астрономия? — спросила она.       — Я не то чтобы не люблю её, — озадаченно ответил он. — У меня просто нет к ней каких-то сильных чувств.       — А.       — Не говори «а», — пожурил он. — Скажи, к чему ты клонишь.       Она тихо рассмеялась.       — Я думала одолжить тебе «Маленького принца». Это о потерпевшем крушение лётчике, который встретил мальчика посреди пустыни.       Она наклонила голову и продолжила:              — Мальчика со льняными волосами, прилетевшего с далёкого астероида. Он много путешествовал, бывал на разных планетах, встречал удивительную, чарующую вереницу персонажей. Это о грусти, одиночестве, утрате детского чуда…       И он был влюблён в розу, Драко.       — Склонность к астрономии — обязательное условие для чтения этой книги?       — Не обязательно.       — Я просто спрашиваю, потому что ты обычно выдвигаешь странные условия на…       — Я не выдвигаю условий…       — Можно мне её одолжить?       — Да.       Он улыбнулся. Она покраснела.       Ветер чуть усилился — мягкий, но пробирающий до дрожи, как когда кто-то дует на обнажённое плечо. Он заставлял редкие снежинки кружиться и мерцать, падая вокруг него. Ей пришлось глубоко вдохнуть, чтобы загнать безрассудные слова обратно в горло.       — А как можно обзавестись космическим кораблём? — спросил он.       Она вздрогнула.       — Никак… нельзя.       — Я читал эссе о маггловских космических полётах — авторства, э-э, Чарити Бэрбидж. С тех пор мне было любопытно. Я видел магазины, где продают машины, но ни одного, где продают космические корабли.       — Потому что их не существует! — недоверчиво воскликнула она. — Нельзя просто взять и улететь в космос!       — Почему нет?       — Для этого нужны годы подготовки!       — У меня ушло меньше одного дня, чтобы освоить полет на метле. Насколько сложнее это может быть?       Гермиона рассмеялась. Громко. Сильно.       — Что? — проворчал Драко.       — Ты прав, — выдохнула она, — насколько это может быть сложнее? Это же всего-навсего ракетостроение.       Она снова расхохоталась. А он был явно недоволен — на его лице глубоко отпечаталась хмурость. Ей захотелось придвинуться ближе и разгладить её пальцами       — Прости, — выдохнула она, беря себя в руки. — Просто… это совершенно не то же самое, что летать на метле.       — Ага. Понял.       — Получить лицензию частного пилота куда проще. Ты бы хотел полетать на самолёте, Драко?       Тишина.       — Если тебе вдруг захочется в космос, тут неподалёку есть планетарий. Мама рассказывала мне пару лет назад, что у них идёт трёхмерное шоу «Путешествие сквозь пространство».       Он не ответил. Он дулся.       — Есть ещё Королевская обсерватория в Гринвиче…       — В Мэноре тоже есть обсерватория, — резко оборвал он. — Не королевская, разумеется, но вполне приличная.       — Конечно. У тебя была собственная обсерватория.       — Мне приходилось торчать там часами — целыми ночами — на уроках астрономии с одним гигантским мудаком по имени Осберт Фэрклоу.       — Это было ещё до Хогвартса?       Он нахмурился.       — Да.       Снова наступило молчание.       Шёпот ветра в кустах. Потрескивание фонарей.       — Именно там у меня случился довольно сильный непроизвольный выброс магии. С ним.       Она наклонилась к нему, опершись локтем о спинку скамьи.       — Что произошло?       — Было поздно. Особенно поздно для семилетнего ребёнка. Осберт без умолку трещал о миграции планет. — Уголки его губ дрогнули. — Мы были на крыше, где стоят все телескопы. Мне надоело. Было холодно. Я хотел домой и сказал ему об этом раз десять. Он не слушал. И вдруг — его ноги ушли сквозь пол. По пояс. Он застрял намертво, руки прижаты к телу, до палочки не дотянуться. И, разумеется, он орал как резаный. Я сказал ему, что схожу за помощью.       — Боже мой, бедняга! — воскликнула Гермиона. — И что было дальше?       Драко пожал плечами.       — Я лёг спать.       — Ты не мог! Ты же сказал, что приведёшь помощь!       — Я не говорил — сразу.       — Ты был ужасным, отвратительным ребёнком! Надеюсь, утром ты первым делом рассказал родителям?       — Ну… насчёт этого…       — Ты чудовище!       Его рот дрогнул в улыбке.       — Я правда забыл.       — Ты не забыл.       — Забыл. Мне было семь. Утром были полёты на метле и уроки фортепиано. Чудаковатый Осберт был последним, о чём я думал.       — Ты. Не. Забыл. — Ужас Гермионы не знал границ. Впрочем, как и обаяние его улыбки. Так что она оказалась в весьма затруднительном положении. — Как вообще никто не услышал его крики?       — Обсерватория стоит у края поместья. Территория огромная.       — Сколько времени он там пробыл? — испуганно спросила она.       — Ещё одну ночь. — Он проигнорировал её ах. — Кстати, домовики, которые пришли туда убираться, тоже ничего не сказали.       — Ну конечно, они были слишком…       — Моя мать, которая искренне любит астрономию, на следующий вечер пошла в обсерваторию сверяться с картами. Представь её удивление, когда она увидела пару ног, свисающих с потолка.       — Невероятно.       — Он обмочился, — прыснул Драко.       — Ну разумеется! Надеюсь, тебя наказали.       — Меня отправили спать на полчаса раньше.       Гермиона поджала подбородок и отвернулась, глядя на кружащиеся снежинки.       — Ну же, Гермиона. Ты хочешь сказать, что такая сильная и решительная ведьма, как ты, никогда не сталкивалась со вспышками случайной магии?       — Сталкивалась, но не такими садистскими!       — Хм. Не верю.       Он снова сделал это со своим голосом — этим спокойным «успокойся, котёнок», «у тебя очень симметричное лицо», «спасибо, розочка». Чёрт. Она покраснела.       — Н-ну… — запнулась она. — Был один случай…       — Ну же, — подбодрил он, сияя.       — В школе была одна девочка, очень злая. Она обзывала меня, воровала мои вещи, выливала краску мне в волосы, подмешивала клей для поделок в еду — всё в таком духе. Иногда после этого она вдруг спотыкалась или роняла то, что держала.       — Я бы сказал, она заслуживала куда худшего. Что такое «клей для поделок»?       — Белая паста, чтобы склеивать вещи. Мы использовали её на уроках труда. Но… я ещё не закончила. В третьем классе издевательства усилились. А потом случился один утренний сбор — и всё дошло до предела. Позже две её подружки держали меня, пока она пыталась вылить на меня целую бутылку клея. И тут… бутылка вырвалась у неё из рук и перевернулась прямо ей на голову. И тут же застыла.       — Великолепно, — он был в восторге.       — Он попал ей в уши, — прошептала Гермиона. — И почему-то не смывался. Пришлось сбрить ей волосы и брови. Через пару недель родители перевели её в другую школу, и больше меня никто не трогал.       Когда его смешки стихли, он спросил:       — А что за инцидент был на утреннем сборе?       — Ничего, — сразу сказала она.       — Очевидно, что…       — Ничего.       — Гермиона…       Она увидела, как он опускает подбородок, как хмурится лоб. Она предупредительно указала на его лицо:       — Нет. Не вздумай применять Выражение Убеждения.       Он рассмеялся.       — Что?!       — Я могла быть достаточно глупой, чтобы сдаться в прошлый раз, но теперь это не сработает.       — Заметь, я никому не рассказал твой секрет, Гер-мяу-она.       И всё равно применил его. Дьявольское Выражение Убеждения.       — Но ты снова его вспомнил.       Он улыбнулся так тепло.       — Рано или поздно ты мне расскажешь.       — Не расскажу.       — Посмотрим.       Она с трудом подавила улыбку — беспомощную и испуганную, потому что его глаза просто убивали её. Она никогда не могла рассказать ему о том случае, когда должна была читать стихотворение перед всей школой, но её накрыла такая ужасная сцена страха, что ее, чёрт возьми, вырвало прямо на ботинки директору. Она не хотела даже думать, какое прозвище он придумал бы для этого.       Подул чуть более сильный ветер. Драко откинул голову и закрыл глаза, позволяя ему ударить по лицу.       — Какие ещё у тебя были уроки до Хогвартса? — спросила Гермиона.       Он ответил, не двигаясь и не открывая глаз:       — Арифметика и нумерология, история и — (вздох) — магическое происхождение, география, теория магии, латынь и… чтение и грамматика с Алетой Таттон. — Он приоткрыл один глаз и ухмыльнулся. — Первая женщина, в которую я влюбился.       — О. — Наверняка была коровой.       Глядя вдаль с нежностью, он сказал:       — Красивая, стройная, длинные каштановые волосы, идеальная дикция. Я сорвал в саду дюжину гигантских воротничковых георгинов, чтобы подарить ей на День святого Валентина. Моя мать была в ярости.       — Тебя наказали? — сухо спросила она.       — У меня забрали метлу на неделю.       — Почему за это наказание было суровее, чем за то, что ты оставил человека умирать?       — Какое грубое преувеличение. К тому же преподавателей астрономии — пруд пруди, в отличие от маминых любимых георгинов. И, как оказалось, всё было напрасно. Прекрасную Алету Таттон не интересовали ни драконы, ни квиддич, и чувства юмора у неё не было.       Гермиона ахнула, прижав руку к груди.       — Какая скучища.       — Именно. Мне было с ней смертельно скучно.       — Жалкий финал обречённой любовной истории.       Резкий порыв ветра ударил их ледяным холодом — таким, который не могла игнорировать даже самая горячая, разогретая страстью кровь. Без слов они поняли: пора идти внутрь.       Гермиона встала и сдержала вздох. Лёгкие неприятно покалывало.       Ещё один порыв. Плащ Драко зашуршал. Они сделали несколько шагов от скамьи, и тут Гермиона поняла, что шуршит вовсе не плащ. Звук шёл из куста позади них.       — Что это? — прошептала она.       — Что?       Она подошла ближе — и шуршание усилилось.       — Там что-то…       Листья и ветки у основания дрожали.       — Отойди оттуда! — крикнул Драко.       Куст зашуршал ещё сильнее.       — Это может быть чёртова змея!       — Маловероятно.       Она подошла ещё ближе, чуть наклонилась и потянулась за палочкой.       — Грейнджер! — прорычал Драко.       — Да расслабься…       — Убирайся оттуда, чёрт возьми…       — Я просто хочу посмотреть…       — …как тогда с кентаврами…       — Ты правда думаешь, что в этом кустике прячется кентавр?       — …что угодно может быть — да ради всего святого!       — Люмос.       Свет упал на куст, шуршание стало почти диким — и оттуда выпрыгнула…       (Гермиона пискнула и отскочила.)       Крошечная лягушка.       Она закрыла рот ладонью и истерично хихикнула.       — Нокс.       Лягушка запрыгала по кругу.       — И зачем ты разгуливаешь в такую жуткую погоду, мистер Лягушонок? — спросила она.       Сзади раздался сухой, недовольный голос:       — Любопытство удовлетворено?       Она резко обернулась и увидела Драко — крайне не впечатлённого, уже разворачивающегося, чтобы уйти.       — Да! — щебетнула она и широко улыбнулась ему.       Драко остановился.       Пол-оборота. Приподнятая пятка. Повернутый корпус. Он замер.       Она тоже застыла, улыбка дрогнула. Не понимая, не осталось ли у неё чего-нибудь на лице, она боролась с желанием ощупать себя. Она затаила дыхание, ожидая, что он скажет. Но он молчал. Просто смотрел на неё.       — Что такое? — спросила она в тот самый миг, когда он начал говорить:       — Грейнджер, ты…       Они оба замолчали. И уставились друг на друга.       Она усилила улыбку и покачала головой.       — Прости. Продолжай.       Но он не продолжил… не сразу. Он просто смотрел ещё немного — наказывая её за перебивание, за дыхание, за само существование и за то, что она дошла до точки, где была жалко обмотана вокруг его пальца.       — Ты вся в снегу, — наконец пробормотал он. — Волосы.       — О.       Она опустила взгляд на пряди, рассыпавшиеся по плечам, — и правда, усеяны белым. Она поймала одну снежинку большим и указательным пальцем, провела ею вниз по волосу, пока та не растаяла, оставив холодную влагу на коже.       Когда она подняла глаза, Драко уже уходил.       Ветер дул им навстречу, будто подталкивая назад. Плащ Драко цеплялся за кусты, удерживая его. Сама природа велела им остаться ещё немного.       Снова у входа в здание они повторили прежние позы.       — Пожелай мне удачи, — сказал Драко, мрачно глядя на дверь.       — Искренне надеюсь, что они надёжно заперты в спальне Тео, — ответила она.       Он криво улыбнулся ей сверху вниз, и снова ей показалось, что он хочет что-то сказать — и снова он не сказал ничего.       — Спокойной ночи? — нерешительно произнесла она.       Он сделал шаг назад и приподнял подбородок, словно говоря: ну давай.       Она позволила себе ещё несколько секунд смотреть на него, пока свет фонарей струился по его волосам, будто их нежно перебирали серебряные пальцы. А потом аппарировала.

***

      Комната была в точности такой, какой она её оставила. Свеча, которую она забыла затушить, оживленно догорала; запах ванили и магнолии был почти приторным. Рядом спала Стелла. Уютный кокон по-прежнему был идеально цел — готовый принять её обратно.       Он был создан точно по её мерке, слеплен по форме её тела… и она была уверена, что больше в него не поместится.       Она стала легче. И больше.       Она разделась и легла в постель — голые ноги на тёплых простынях, влажные каштановые волосы на бледно-розовой наволочке — и подумала, что чувства, которыми она была пропитана, могли бы поддерживать жизнь.       Стоило ей закрыть глаза — она видела его лицо. Его голос застрял в ушах, его запах — в носу. Напряжение и прилив от разделённого пространства и историй не покидали её кровь.       Книги, удостоенные премий, всё ещё лежали на другой стороне кровати. «Бог мелочей», брошенный на крылатый час, упавший сверху.       А если вспомнить книги от мамы…       Ей было тринадцать, когда она впервые познакомилась с Марксом. Маминым побуждением, вероятно, была вина — за отказ от самых стойких своих политических убеждений и за жизнь в роскошном доме, который её дед купил с большой дальновидностью. Само собой разумеется, год, начавшийся с укрепляющих эпитетов о том, что терять нечего, кроме цепей, и закончившийся освобождением невинного человека, был слишком громоздким для юного ума.       Ей было четырнадцать, когда она прочла о том, что история всегда повторяется — сначала как трагедия, потом как фарс. И сейчас, с закрытыми глазами и образом Драко, расцветающим из темноты, Гермиона могла вспомнить по меньшей мере один случай, где всё было наоборот.       Влюблённость в шестнадцать — фарс. Даже на фоне войны, ужаса смерти и травмы. Недостижимость этого чувства в шестнадцать — тоже фарс. Она знала, что Рон хочет её, и Рон знал, что она хочет его. Расстояние между ними — созданное ими самими — было таким лёгким и бессмысленным. Их связь, хоть и крепкая, была нитью с малым количеством цветов и без объема.       Что это по сравнению со связью, будто вгрызающейся до костного мозга? И вместе с ней пришла настоящая, калечащая недостижимость. Пусть ритмы жизни были относительно ровны — эмоции, как адский огонь, опустошали её.       И хотя в обоих случаях она оказывалась одна в постели, охваченная мучительной тоской, в первый раз ей не казалось, что это совершенно невозможно. Драко полностью спутал все ее мысли. Тут и думать было нечего: влюбиться в двадцать лет — это трагедия.

***

      Гермиона сейчас совершенно не обладала темпераментом, позволяющим изящно пережить типичный вечер у Уизли… но она пообещала. Она немного попрыгала перед камином, выражая отчаяние, а потом неохотно выдохнула:       — Нора.       Стоило ей ступить на кухню, как её встретила — не поверите — суматоха.       Разгорался скандал. Флёр сидела за столом, положив ноги на колени Билла, и яростно кричала. Миссис Уизли левитировала еду на стол, её палочка описывала хаотичные дуги, и она тоже кричала. Она полностью игнорировала мужа, пытавшегося её успокоить. Комнату украшали живые статуи: Анджелина с корзиной булочек, Джордж позади неё с руками на её плечах, Перси, прячущийся за газетой, и Рон с флаконом зелёной жидкости.       Никто не заметил появления Гермионы. Она вполне могла сбежать обратно — в здравомыслие своей квартиры.       Ох.       Нет.       Кто-то заметил.       Гарри пробирался к двери и многозначительно расширил глаза. Подражая ему, Гермиона вышла вслед за ним в задний сад и с дрожащим вздохом встретила холод. Она наколдовала тёплые плащи для них обоих, и они стали расхаживать по газону, пока из дома продолжали греметь голоса.       — Я хочу это знать? — спросила она.       Гарри долго выдохнул.       — Флёр хочет уехать во Францию на оставшийся срок беременности. Там есть целитель — целитель Фурнье — который принимал роды у всех Делакуров последние миллиард лет.       — И, полагаю, миссис Уизли не хочет, чтобы она уезжала.       — Целитель Сьюард в Мунго принимал роды у всех Уизли последние миллиард лет.       — Ради бога, — фыркнула Гермиона. — Я вообще-то пришла голодная.       В тот вечер не шёл снег.       Но мог бы.       Потому что Гермиона всё ещё — почти физически — сидела на той скамейке в парке.       Гарри поздравил её с делом Милуорда и добавил:       — Я понял, что это твоих рук дело, как только услышал про статью в Придире.       Они шагали и наблюдали тени, жестикулирующие в освещённом квадрате кухонного окна.       — Хочешь, я скажу тебе секрет, Гарри?       — Давай.       — Этот новый закон о помощи в кризисных ситуациях…? Это тоже отчасти моя заслуга.       — Правда? Как так?       Она объясняла, пока они петляли. У него было множество вопросов о том, почему Драко пришёл к ней, и почти ни одного — то есть совершенно ни одного — о самом законе и проделанной ею работе.       — А хочешь, я тоже скажу тебе секрет? — спросил он потом.       — Правила дружбы гласят, что ты обязан.       — В пятницу я нажрался в хлам.       Гермиона пошатнулась, но тут же подавила порыв выдать «О, Гарри, как ты мог» — когда это вообще помогало? Вместо этого она просто повторила его слова:       — Как так?       — Рон был на свидании с Эдит. Я был один… и меня просто выбесило, что я загнал себя в угол, где не могу выпить в конце недели. Я выпил один бокал — и, честно, мог бы на этом остановиться. Это не было облегчением или большим срывом, как я ожидал. Но я выпил ещё. И ещё. Вырубился на полу… где Рон и нашёл меня утром.       Видишь? Разбиты. Все.       — Ты сказал Ашеру? — робко спросила она.       — Да. В субботу всё равно была сессия.       — И?       — Его это не обеспокоило. Сказал, что это нормально и что я проявил больше самоконтроля, чем большинство. Он спросил, хочу ли я напиться снова… и я не хочу. Не особо. Я просто ненавижу, когда у меня нет выбора.       Голос миссис Уизли прорвался наружу:       — …ПРЕВОСХОДНЫЙ ЦЕЛИТЕЛЬ, КОТОРОМУ Я ДОВЕРЯЮ, И ЭТО МОЙ ВНУК…       — Гарри, ты думаешь, ты…       — Джинни приедет домой на Рождество, — перебил он очень, очень твёрдо.       — Я знаю, — вздохнула она.       — Я везу её в Озёрный край на Новый год. Взял отпуск и забронировал домик в Гриздейле.       — Звучит просто чудесно.       Господи, да. Представить только — прекрасный вид и череда пустых дней и ночей, чтобы сидеть на скамейках и разговаривать.       Дверь распахнулась, и наружу вывалились Рон, Джордж и Анджелина — с лицами людей, чудом выбравшихся из дома с привидениями.       — Похоже, в ближайшее время ситуация не разрешится, — проворчал Рон. — Мы еще долго не будем есть.       — Я знал, что их новообретённое братство долго не продлится, — весело заметил Джордж. — Это был лишь вопрос времени…       — Я говорила это ещё месяцы назад, — добавила Анджелина.       — Держи, Гарри. Ириска.       Гарри выглядел незаинтересованным и крайне скептичным.       — Да ладно, приятель. Если бы она была действительно опасной, ты же знаешь, я бы предложил её Рону.       После одного крика протеста, одной протянутой конфеты и одного осторожного согласия у Гарри выросли волосы в носу до самого подбородка.       Гермиона посмотрела на свой холмик и вздохнула. Прошло меньше суток — а она уже рассыпалась от утраты того чувства, что поддерживало жизнь.