Восемьдесят один

      Туманное утро. Иней на оконных стёклах. Тонкая пудра снега на холме.       Гермиона была непроницаема и почти аскетична, когда доставала с полки «Маленького принца». Она довольно долго сидела с ручкой и стикером, пока в голове плавали цитаты и обрывки — одни кусались сильнее, другие слабее. В конце концов она решила пойти по пути умиления.       Может, это и аукнется, но что ж. Насколько хуже всё ещё может стать?       Она выписала «Оду издыхающей лягушке» из «Посмертных записок Пиквикского клуба»:       О, лягушка! Припадая       На живот и замирая,       Возлежишь ты, издыхая,       На бревне, О, горе мне!       Детский шум и детский крик       До твоих болот проник.       И конец тебя настиг       На бревне, О, горе мне!       А ещё она сделала рисунок в духе «Маленького принца». Да, правда.       Лягушка из парка — мёртвая. Гермиона рядом — расстроенная. Драко — съёжился от ужаса за фонарным столбом.       И, прежде чем успела передумать, она накинула куртку, натянула кроссовки и вышла за дверь.

***

      К двум часам дня в понедельник Гермиона решила, что вся неделя — полнейшая дрянь; единственным светлым пятном была газета, свернутая у неё в сумке, с большим интервью Твилы и Хэтти. Пророк окрестил их Неустрашимым Дуэтом (что, по крайней мере, было менее слащаво, чем Золотое Трио). Они создавали организацию по поддержке и защите сквибов: Фонд содействия сквибам (ФСС) подал документы на официальную регистрацию и должен был начать принимать волонтёров и пожертвования со следующей недели.       Эллингтон и Спейт продолжали бить рекорды по отсутствию. Гермиона едва удержалась, чтобы не начать рисовать прямо в письмах, которые им отправляла. Что-нибудь вроде злой совы, которую Драко когда-то изобразил на её пергаменте по нумерологии.       Дорогой мистер Эллингтон,       Куда вы так внезапно исчезли? Вас СОВершенно не волнует ваше дело? Надеюсь, вас не придавило пером.       С уважением,       Гермиона Грейнджер       Кабинет мадам Елены Баррос       Отдел внутреннего права       Министерство магии       …       Дорогой мистер Спейт,       Так и останется ли тайна балкона навсегда неразГАДанной?       С уважением,       Гермиона Грейнджер       Кабинет мадам Елены Баррос       Отдел внутреннего права       Министерство магии       Других дел у них не было. Кармическое равновесие: свежая, свободная от Стемпа атмосфера должна была быть уравновешена полным отсутствием осмысленной работы. По какой-то причине Кэти была абсолютно довольна тем, что закидывала ноги на стол, вместо того, чтобы готовиться к экзамену, который ей предстояло сдавать всего через два жалких месяца.       Гермиона бродила по архивам, страдая от тотальной парестезии. В этом тёмном, унылом хранилище ей казалось, что Призрак Времени охотится за ней. Она заходила туда в один день, выходила на следующий и совершенно не помнила, что происходило между — хотя, несомненно, она должна была возвращаться домой, есть, спать, бегать, принимать душ…       Бездействие рождает войны. Пустые умы зацикливаются на боли одиночества. Закрытые глаза наполняются образами кладбищ и проклятого медальона, приросшего к груди Гарри.       В один из таких дней, когда она изображала из себя плавник на поверхности, ей сообщили, что Стемп подал иск против отдела за незаконное увольнение (несмотря на то, что ему выплатили компенсацию вместо выходного пособия) и особо указал её — за саботаж. Дело теперь где-то лежало в административном кабинете, среди шатких пыльных стопок.       Несколько часов спустя она обедала с Твилой, пришедшей забрать подписанный и заверенный свиток-сертификат. Гермиона слушала её на протяжении всей трапезы — планы по созданию устойчивой организации и налаживании связей с Профсоюзом работников магазинов и смежных отраслей Косого переулка, чтобы расширить возможности трудоустройства для сквибов. Со временем, когда будут собраны средства, они намеревались обратиться в Министерство с требованием начать регистрировать сквибов как полноправных членов магического общества и предоставить им соответствующие права. Они будут настаивать на возможности претендовать на административные и канцелярские должности в Министерстве и на праве открывать счёт в Гринготтсе без привязки к ведьме или волшебнику.       — Ты ведь понимаешь, что вся необходимая юридическая поддержка у тебя будет? — спросила Гермиона.       — Конечно, — Твила улыбнулась с застенчивостью, совершенно не вязавшейся с тем решительным планом действий, который она только что выложила. — Вообще-то я хотела спросить тебя ещё кое о чём…       — Да?       — Мы работаем над рассылкой бюллетеней, которые будут выходить раз в две недели. У Аниты есть типография, и она сказала, что мы можем ею пользоваться; к тому же она предложила редактировать тексты. Мы хотим выпустить первый номер к концу января. Ты бы не написала для нас небольшое предисловие? Короткое — слов на пятьсот.       — Эм… я… не уверена, что должна, — пробормотала Гермиона. — Эта честь должна достаться только тебе. Или Хэтти…       — Я не могу представить никого лучше тебя, чтобы написать о том, как важно отстаивать себя, Гермиона. Мы с Хэтти тоже выскажемся, конечно. Но… не знаю, сколько бы мы ещё ждали, если бы не ты. Пожалуйста, скажи, что сделаешь это.       Разумеется, она согласилась. Прощаясь, она вложила в руку Твиле десять галеонов — первое из многих пожертвований, как пообещала.       А дальше было…       Архивы. Анналы, отчёты и досье. Комната сожалений. Это была среда…?       …Нет, четверг.       Вечер четверга, и она только что вышла из душа. Она собрала в кулак свои вьющиеся волосы.       Я не встречал       в природе       жалости к себе…       Ну да. Посмотри ещё раз.       Это был вечер четверга, и, прихлёбывая чуть тёплый овощной крем-суп из стаканчика, она получила сову.       Не просто сову — это был Родион, с «Маленьким принцем». Дрожащими пальцами Гермиона распаковала книгу и открыла её — внутри лежал пергамент.       Гер-мяу-она, Гер-мяу-она, такой, как Гер-мяу-оны, нет,       Над ней не властен людской закон, она нарушает даже закон гравитации.       Он нарисовал кошку, но превзошел ее, оживив рисунок. Маленькая кошка шла по нижнему краю пергамента, взбиралась по боку, доходила до середины верхнего края, а потом срывалась и падала вниз. И, ударяясь о край, превращалась в спутанную, дикую каракулю.       Затем каракуля снова складывалась в кошку — и всё начиналось заново.       Гермиона слабо улыбнулась. Это было глупо и трогательно — именно так, как она надеялась.       Но она не могла…       Она не могла чувствовать.       Она смотрела, как кошка снова и снова принимает форму. Карабкается снова и снова. Сизифов труд… Кис-кисов труд.       А что, если в каком-то далёком, альтернативном измерении она живёт жизнью, где может сказать Драко эту идиотскую шутку, потому что они вместе, и он закатит глаза, но всё же усмехнётся, а потом обнимет её?       Кошка — в каракулю, каракуля — в кошку…       Как он вообще посмел самостоятельно открыть для себя Элиота? Кто-то в том книжном магазине около Министерства давал ему рекомендации? Она задалась вопросом, есть ли какой-то честный, этичный способ его прикрыть.       Он просто продолжал находить способы отвергать её.       В пятницу утром она бежала сквозь почти непрозрачный туман, размывающий выцветший пейзаж. В какой-то момент, задыхаясь, она села на скамейку.       А потом поняла, что плачет. Потом — что она не плавник. Она просто чертовски, невыносимо грустная.       А время всё истекало…       Время настоящее и время прошедшее       Возможно оба содержатся       В будущем,       А будущее — во времени прошедшем…       Он что, и «Четыре квартета» читал?       В тот день её бабушке исполнилось бы шестьдесят восемь. Маминой маме. Почему все её бабушки и дедушки мертвы? Это у неё в крови — умирать рано?       Ранняя смерть и грязная кровь.       Она надела бабушкину клетчатую юбку и туго стянула волосы в пучок, как бабушка делала ей перед балетом. Пятница, полдень — и всё ещё ни одного нового дела…       …Ну, кроме одного спора между арендодателем и арендатором, который Баррос отдала Кэти, даже не пролистав файл.       Драко опоздал на обед. Фиона встала и замахала, как безумная, чтобы привлечь его внимание. Гермиона воткнула вилку в помидор черри — сок брызнул на поднос. Она больше не поднимала взгляд.       — Баррос ушла, — ухмыльнулась Кэти. — Может, и нам сегодня пораньше закончить? У моей подруги родился ребёнок, не могу дождаться, чтобы его увидеть!       Кошка — в каракулю.       Поздно вечером в пятницу Гермиона перерывала шкаф в своём кабинете, не находя нужный блокнот.       Не могла найти, не могла найти …       …она выдернула весь ящик и высыпала его содержимое на пол. Блокнот вывалился, и она призвала его себе в руки — как могла — в теории — сделать с самого начала.       Часы, зарытые в старых заметках…       В пятничный вечер Призрак Времени материализовался в покое её квартиры.       Ровный, неритмичный гул в Финниганс действовал успокаивающе.       Дин стоял у бара — в заляпанном краской комбинезоне и сетчатой майке. Ногти у него были электрически-синие. Гермиона подошла, и он легко, чуть рассеянно улыбнулся.       — Ты шикарно выглядишь, — пробормотала она.       — Я — клише, — засмеялся он, покачнувшись. — Но мне плевать.       Он забрал свой неприлично высокий бокал пива, Гермиона — бокал вина.       — Присоединяйся, — он кивнул ей за плечо. — Ты ещё не знакома со всей компанией.       Но она уже увидела — светлую, почти белокурую голову, в одиночестве за столиком, напротив фрески. Последнее и единственное, что ей было нужно.       — Чуть позже, — сказала она Дину. — Мне нужно перекинуться парой слов с Драко вон там…       — О. Тогда предупреждаю. Он сейчас тот ещё мудак.       — Только сейчас?       — Больше обычного. Не в духе. Огрызнулся на меня, когда я позвал его за наш стол.       — Понятно. Мне всё равно нужно с ним поговорить.       Отходя от бара, Дин сказал:       — Ну ладно. На девушку он так сильно рычать не будет. Наверное. Заглядывай потом!       Сомнительно, но она кивнула.       Она собрала Гермиону из времени прошедшего и Гермиону из времени будущего (собирайтесь все, клоуны) и попыталась привести себя в ровное состояние.       Все мне говорят:       Эй, не выдавай любви своей!       Подходя к нему, она ощущала тяжёлый груз вечности. Отодвинула стул и сказала:       — Привет.       — Привет, — буркнул он.       Он смотрел прямо перед собой, напряжённый, с застывшей шеей. Пьяный румянец расползся от скул к кончикам ушей. Перед ним стоял наполовину пустой бокал огневиски, рядом — ещё один полный и два пустых. На расстоянии вытянутой руки — миска солёного арахиса. А его рука, держащая палочку, лежала на столе, беспорядочно двигаясь из стороны в сторону.       Она проследила за его взглядом — и увидела через зал компанию шумных гуляк. Один мужчина, возможно, самый пьяный из всех, размахивал руками, пока его бокал плясал по столу, всё время ускользая. Его приятели хохотали, ничуть не заботясь о причине происходящего.       — Что он сделал тебе? — спросила Гермиона. Она почти протянула руку, чтобы остановить его, но благоразумие удержало её.       — Он толкнул меня локтем у бара, — просто сказал Драко.       — Ты серьёзно ранен? Отвести тебя в Мунго?       — Нет.       — Тогда оставь беднягу в покое! Уверена, он не специально!       — Неважно. Его грязный локоть коснулся моего рукава.       Она вздохнула от раздражения.       — Он едва ли… О, ради всего святого!       Драко слегка приподнял палочку — бокал поднялся со стола. Гермиона сдалась — или просто не нашла слов — и с отчаянием наблюдала, как он заставляет мужчину гоняться за выпивкой по всему пабу и обратно. Потом поднял бокал ещё выше… опустил чуть-чуть… заставляя того подпрыгивать на месте, пока друзья умирали со смеху. Наконец он завис прямо над головой мужчины — и когда тот поднял взгляд, напиток вылился ему на голову. Он стоял ошарашенный, облизываясь, а рядом с Гермионой в мир вырвался тихий, сдержанный смешок.       Она повернулась — Драко смотрел на сцену с удовлетворением.       — Полегчало? — язвительно спросила она.       — Мм? — он усмехнулся, и усмешка эта была в высшей степени в «духе Драко».       — Дин сказал, что ты не в духе. Похоже, травля невинного незнакомца тебя здорово взбодрила.       Мужчина, шатаясь, направился к бару; его неразборчивый вопль:       — Ещё огне-вис-ки, дружище! — разнёсся по пабу.       — Может быть. А может, мне просто хорошо рядом с тобой.       В этот момент она была только и исключительно Гермионой настоящего. Вязкая текучесть времени свернулась — и остался реальный, твёрдый миг. За ним — ещё один, и ещё.       Как это вообще понимать? Уж точно не всерьёз.       — Правда? — прошептала она.       Он пожал плечами.       — Вероятность того, что ты скажешь что-нибудь глупое или неловкое, всегда довольно высока. Так что всегда есть чего ожидать.       Да, это уж точно. Она немного погрызла губу, размышляя, не станет ли этот разговор тем самым — невыносимым, мучительным — который её наконец прикончит.       Пьяный, пропитанный виски мужчина вернулся к своему столику, размахивая новым бокалом.       — Наверное, тебе правда тяжело, — медленно сказала она, — В те редкие моменты, когда мне удаётся прожить вечер, ни во что не вляпавшись.       — Ну да… — он остановился и всмотрелся в неё. Эти серые глаза были созданы для прицельного взгляда. Они удерживали её. — Это зависит…       — От чего?       — От того, что на тебе надето.       …       Она была Гермионой застывшего мгновения, где время перестало существовать…       Подняв взгляд, она увидела, как его улыбка медленно формируется, и сердце у неё сбилось с ритма.       — А то, что на мне сейчас… позволит мне провести вечер, не выставив себя дурой?       Это было откровенным приглашением — и он его принял. Откинувшись на спинку стула, он изучал её с головы до ног (разжигая огонь), с ног до головы, снова с головы до ног (подливая масла). Затем его взгляд медленно скользнул вверх по её икрам и остановился на коленях.       — Эта юбка могла бы быть короче, — решил он.       — Она достаточно коротка, чтобы заслужить одолжение? — в её голосе дрожь.       — Ты хочешь одолжение, Гермиона?       — Да.       — И что я могу для тебя сделать?       Возьми меня.       — Мне… нужен… документ.       — Документ.       Он взял один арахис и зажал его между белыми, идеально ровными зубами. Втянул в рот. Губы сомкнулись.       Смотри в другую сторону. Буквально в любую другую сторону.       Глядя на один из его пустых бокалов, она сказала:       — Ты случайно не знаешь кого-нибудь в Норвежском совете магии? И не мог бы ты добыть копию хартии, предоставляющей домовикам выходной?       Он молчал. Ей пришлось снова взглянуть на него — губы у него были изогнуты в кривой усмешке.       — Ты и секунды спокойно усидеть не можешь, да? — сказал он наконец.       — Ха-ха. Наверное. Так… как думаешь, ты мог бы…       — Мог бы.       — Ты сделаешь это?       Он снова глянул на край её юбки.       — Я подумаю. Что ты затеваешь?       — Скажу после того, как ты добудешь документ.       Его ухмылка заставила её дыхание сбиться. Чёрт. Она справится с этим. Обязательно. Она всегда находила почву под ногами — как любая уважающая себя кошка. А пока, может, стоит найти проклятие, из-за которого он всегда будет пьяным и флиртующим в её присутствии.       Она наконец сделала первый глоток вина.       Каракуля — в кошку.       — Как ты вообще наткнулся на Элиота?       — Я был в детском отделе книжного, искал рождественский подарок для Тедди, — ответил он. — Как тут устоять перед книгой под названием «Популярная наука о кошках, написанная Старым Опоссумом»?       Она тихо рассмеялась.       — Значит, ты её купил?       — Разумеется.       — Он писал и взрослую поэзию. Один из… если не самый… блестящий и сложный поэт-модернист. Его тексты настолько полны ссылок и аллегорий; эзотеричны, трудны, но при этом прекрасны и притягательны…       Почувствовав опасность надвигающейся лекции, она поспешно прикусила язык. Он смотрел на неё так, словно именно лекции и ожидал.       — Так… эм… да, — закончила она слабо. — Если тебе это интересно…       — У тебя есть сборник или антология, которую ты могла бы мне одолжить?       Она кивнула.       — С комментариями. Для твоего удобства.       Он тихо усмехнулся, и ей показалось, что, пожалуй, он не будет против, если она скажет ещё немного.       — Его стихи нужно читать очень… осознанно, — сказала она, — потому что он писал их нарочито иносказательно. Он называл это «угасанием личности».       — Казалось бы, поэзия только выигрывает от личности, — заметил Драко.       — Выигрывает, да, но она должна быть прикрыта, — возразила Гермиона. — Элиот считал, что индивидуальность проступает именно тогда, когда в тексте сильнее всего ощущается бессмертие мёртвых поэтов и предков. Он ещё часто использовал цитаты и контрасты.       — Лоскутные стихи, — сказал он и допил то, что оставалось в бокале.       — Почему… да. Это на редкость меткое и лаконичное определение. Лоскуты, которые неизменно ошеломляют красотой.       Он нахмурился так сильно, что между бровями пролегла теневая складка. Его взгляд метался между её глазами, полный раздумья. Каждая проходящая секунда всё туже и туже стягивала ей нервы.       И затем он произнёс — медленно, взвешенно:       — Вот так я и пытаюсь сочинять музыку.       Гермиона была достаточно умна, чтобы не сказать: «Ты же говорил, что не сочиняешь». Она замерла, притихла, напряглась, и надеялась, что он продолжит.       — Никогда не формулировал это именно так, но, по сути, да. Эмоции, образ, темперамент — называй как хочешь… их лучше подавлять, если не истреблять вовсе.       — Разве с музыкой не иначе? — осторожно спросила она. — Без слов куда труднее быть прямолинейным. Музыка опирается на эмоциональность.       — На выразительность. Эмоциональность — в нейтральном смысле. Если это не опера, не театр и не музыка под конкретную сцену, само произведение должно быть неопределённым в своих намерениях; открытым для толкований. Эмоции остаются исполнителю и слушателю. И впечатления у них могут радикально различаться.       — В тот вечер… — задумчиво начала она. — Вечер перед памятным ужином… что ты тогда играл?       — Прелюдию Рахманинова.       — И ты что-то с ней сделал. Переиначил, или…       — Я наполнил её своей личностью.       Она фыркнула, сдерживая смех, и сжала ножку бокала.       — В ту неделю — точнее, в те две недели — казалось, будто на весь замок наложили всепроникающее Заглушающее заклятие. Пузырь. Арресто Моменто. Это было ужасно, душно… невыносимо… но ты просто рассеял их все. Ты прорвал… эту… эту декорацию…       Она втянула воздух — он смотрел на неё с такой серьёзностью, что она даже задрожала.       — И в тот другой раз, — тихо продолжила она, — в последний вечер в Хогвартсе…       — Равель. «Le Gibet», — подсказал он. Низко. Хрипло.       — Ты и там кое-что сделал.       — Просто втиснул немного личности.       — Это было ошеломляюще.       — Моя личность?       — Музыка.       — Такой она стала благодаря моей ошеломляющей личности.       — Возможно.       Она улыбнулась. Напряжение между ними рассеялось, и она захлопала ресницами, как последняя дурочка.       (Потом она об этом поплачет.)       — С чего ты начинаешь, когда сочиняешь? — спросила она. — Допустим, ты убрал в сторону эту свою ошеломляющую личность Драко Малфоя и сидишь, готовый, перед клавишами… откуда старт?       Она и сама не заметила, как подняла руки, изображая, будто они зависли над воображаемым роялем, и, осознав это (о чём ей тут же сообщил его ухмылка), уронила их и мучительно покраснела.       — Начинать можно по-разному.       — Например?       Он пожал плечами, но легкомыслия в жесте не было.       — Иногда — просто со слова; с общего ощущения, которое оно вызывает, или даже с того, как оно звучит фонетически. С места, погоды, двустишия, нумерологических матриц. Иногда что-то срывается во время упражнений. То, как две ноты вдруг ложатся рядом, может внезапно…       Он замолчал. Румянец стал заметнее, шире — уж точно не от одного только алкоголя. Он выглядел смущённым, но при этом не замкнутым. Гермиона наклонилась к столу, упёрлась подбородком в костяшки пальцев и ждала.       — Такие вещи проще всего отделять от себя, — продолжил он медленно. — Это почти архитектурное ощущение: выстраивать пьесу, кусок за куском… следить, чтобы она была гармоничной и технически выверенной, с достаточным количеством поворотов и модуляций, чтобы было интересно…       — Без чертежа?       — Чего?       — Плана. Проекта.       — Нет, план есть…       (Поражало, как он мог произносить самые резкие и жестокие вещи, не моргнув, но разговор о чём-то настолько фантастически интересном полностью выбивал его из колеи.)       — …он формируется в то же время. На несколько шагов вперёд, наверное, но он… есть.       Она улыбнулась.       — Вот оно, да?       Он приподнял бровь.       — План, — уточнила она, — это и есть вдохновение. Творческая сила.       — Пф, — фыркнул он — или попытался. Закатил глаза, потянулся к миске с орешками, дёрнул шарф, а румянец сполз вниз, к линии челюсти. Ей нравилась, нравилась, нравилась вся эта суета.       — А как это выглядит, когда ты начинаешь со слова, или с места, или с погоды?       Теперь она почти нависала над столом, опершись на локти, всем телом тянулась к нему.       — Это… якоря. Точка старта, которая помогает задать мелодию, фактуру, тональность и прочее.       — Снег.       — …Снег?       — Гипотетически, — пояснила она. — Слово — «снег». Как бы ты сочинил пьесу о нём?       Её вопрос вызвал ещё одно совсем не легкомысленное пожатие плеч.       — Высокие ноты, наверное? Холодные и резкие. Строфическая форма, гомофония. Темп и динамику я бы оставил открытыми — полное фортиссимо для метели… пианиссимо для тихого снегопада…       Тихий снегопад. Поздней ночью в парке.       — А нумерологические матрицы? — с жадным интересом спросила она.       Его небольшая улыбка была знающей.       — Они особенно полезны для создания ритмических рисунков.       Длинный, заострённый палец начертил на столе квадратные скобки.       — В зависимости от числа строк и столбцов и нумерологического значения, с их помощью можно писать монотонии или даже фуги и каноны. Ты знакома с «Лесным царём» Шуберта?       — Нет. Но я знаю, что он основан на стихотворении нашего старого друга Гёте.       — О, — его лоб сморщился, — этого я не знал. Но… да, это очень многослойная вещь. Я пытался выстроить нечто подобное, «durchkomponiert», используя только нумерологические выражения. Кульминация строилась на уравнении переменного прорицания.       — Это чертовски увлекательно, — выдохнула она.       Он снова и снова обводил невидимую скобку на столе. Плечи его были напряжены, будто он готовился к удару, но рот был плотно сжат — словно запал иссяк. И всё же… он не закрывался.       Осмелев, Гермиона спросила:       — Значит, вот где появляется лоскутность? Я имею в виду твой поклон Шуберту. Ты часто отдаёшь дань бессмертию мёртвых композиторов?       — От этого не уйти, — фыркнул он. — Дитрих был убеждён, что оригинальность больше невозможна, что все великие музыкальные достижения уже совершены, и нам остаётся лишь играть с заимствованным гением.       — Ты разделяешь это мнение?       — Нет. Он был бездарным падальщиком. Ты бы назвала стихи Элиота неоригинальными, даже при всём этом сиянии мёртвых пижонов?       Она недовольно посмотрела на выбранное им слово, но покачала головой.       — Никто бы так не сказал.       — Вот именно. Значит, это не неоригинально и не вторично — вдохновляться всплеском Шумана, щепоткой Баха, каплей Дебюсси…       — Но ни крупицы Малфоя.       — Мерлин упаси.       — И как же тебе это удаётся? — снова захлопала она ресницами. — Как ты подавляешь эту сильную, напористую, ошеломляющую персону Драко Малфоя?       Не отрываясь от своих скобок, он ответил:       — Музыка способна затмить всё и дать понять, насколько ты мал. Заставить забыть себя.       — Любое настоящее искусство так может.       — Да.       Искусство и ты, — безмолвно добавила она. Её пальцы сами добрались до миски с орешками и замерли, коснувшись края. Они скользнули по ободу лёгким движением — всего в нескольких дюймах от его пальца, рисующего скобки. Один неловкий соскальзывающий жест с липкой керамики — и её рука легла бы на его, останавливая движение, разглаживая пальцы, способные вызывать метели и снегопады и превращать числа в мелодии.       Она украдкой подняла взгляд. Он тоже смотрел на их руки.       — Ты копишь всю эту личность, чтобы излить её в чужие произведения.       Её пальцы сжались вокруг миски, она придвинула её к себе, и он ухмыльнулся, не сводя с неё глаз.       — Я лишь делаю их лучше.       — Если ты так говоришь.       — Это ты сказала.       — Я не говорила «лучше». Я имела в виду, что твой талант к манипуляции очевиден, когда ты играешь.       — Я могу сыграть «Оду к радости» так, что ты утонешь в горе.       — Правда? — она приподняла брови. — Настолько плохо?       Его глаза вспыхнули от неожиданности, и он рассмеялся. Ноты этого смеха были так чисты, что… подвинься, Бетховен… она нашла самую подлинную оду к радости. Лучше треска новенькой книги и лучше, чем «очень хорошо, мисс Грейнджер» от Макгонагалл.       — Друзья мои!       Симус спустился вниз, неся два круглых стакана, наполненных ярко-красной жидкостью с золотыми искрами, и поставил их на стол. Он подтащил стул и уселся прямо рядом с Гермионой, которая в очередной раз с раздражением и досадой осознала, что за пределами бредовой пелены, которую Драко постоянно набрасывал ей на голову, вообще-то существует мир.       Ей хотелось убить Симуса. Режущим заклятием — по шее. Редукто — пока кости не станут пылью. Инсендио — пока он не превратится в кусок угля.       — Где ты пропадала, Гермиона? Сто лет тебя не видел!       — Я была здесь в воскресенье, — огрызнулась она.       — Сто лет! — воскликнул Симус. — А это вот называется «Кровавая Мэри». Давай, попробуй.       Небеса знают, как ей удалось не выплеснуть напиток ему в лицо. И он был отвратителен. Она подержала его во рту, пока Драко почти не зарычал:       — Это было чертовски мерзко. Как холодный горький томатный суп.       — Ну, раз знаток Малфой не одобрил… А ты что скажешь? — он обнял её за плечи и сжал. — Неплохо?       — К этому нужно привыкнуть, — пробурчала она.       Симус расхохотался, а Драко презрительно фыркнул.       — Значит, нет, — невозмутимо подытожил он. — А теперь есть ещё кое-что, о чём я должен тебя спросить.       Он был слишком близко, чтобы смотреть прямо на него, и она лишь повернула голову в его сторону.       — Да?       — Почему ты до сих пор не привела Парвати ко мне в паб? Вы же подруги!       — Мы никогда не были подругами. Ты это знаешь.       — С её сестрой-близняшкой ты ладишь нормально.       — Это два разных человека.       — Да, знаю. Падма совсем не интересуется моим членом.       Фу. Гермиона уставилась на участок стола прямо перед ним и чуть выскользнула из его объятий.       — А ты думаешь, Парвати интересуется?       — Ага. Но она почему-то, мать её, никогда не отвечает на мои письма.       Она молчала, пока Симус дулся, лишь продолжая извиваться, чтобы отстраниться.       Ожидать, что Драко откусит ему голову, оказалось бесполезно; он снова уставился в пустоту. И что толку в его настроении, если он не желал пускать его в ход, когда это действительно требовалось? Кто-нибудь должен был остановить Симуса от его бесконечной симусовости.       — А ты?       — А?       Серый шарф Драко выглядел неприлично мягким. Она могла представить, как трётся щекой о него, уткнувшись лицом в изгиб его шеи.       — Ты интересуешься моим членом?       Она резко дёрнулась, вырвалась из его хватки и уставилась на него.       — Прошу прощения?!       Он рассмеялся и попытался снова притянуть её к себе. Она увернулась.       — Да ладно, милая. Ты же свободна, верно?       — И что?!       — Неужели ты не помнишь школьный слух о размере…       — Слух, который ты сам и придумал!       — Кто тебе это сказал?       — Все знали!       — Moryah!       Гермиона запила отвращение вином — и тут же почувствовала его снова, когда Симус вновь закинул руку ей на плечи и почти прижал к себе.       — Малфой, ты тот ещё хитрец. Выручи меня, — снова подал голос Симус. — Расскажи-ка мне о своей подруге. О Фионе.       Глаза Драко метали в него отравленные дротики.       — Что у неё за история? Она свободна?       — Ты кретин.       — Ого!       Симус захохотал, заметив выражение лица Драко, и Гермиону тряхнуло. Она схватила его руку, подняла над своей головой и решительно уложила ему на колени. Затем отодвинула стул, пока он не успел среагировать.       Симус подмигнул:       — Я понял. Больше не буду о ней спрашивать.       Веселье схлынуло, и на него внезапно накатила угрюмость. Он надулся, глядя на расстояние между ним и Гермионой.       — Луна теперь свободна, да?       — Ты с ума сошёл! — отрезала она.       — Какой смысл владеть лучшим пабом во всей стране, если мне приходится каждый вечер довольствоваться собственной рукой?       Сжав губы зубами, она едва подавила дрожь.       Зато Драко вновь обрёл свою язвительность.       — Будь добр, забери свои навсегда калечащие образы и проваливай.       — Сам проваливай!       — Ты омерзителен. Я не знаю ни одной женщины, которая настолько себя ненавидела бы, чтобы добровольно позволить тебе прикасаться к себе…       — Эй!       — …вкусы могут варьироваться от нелепых до гротескных, но ты за пределами всего этого …       — Какого хрена?!       — …ни капли остроумия, ни намёка на личность…       — Какого хрена?!       — Эм, — нервно вмешалась Гермиона.       — …шастаешь, трёшься о женщин, достаточно заблуждаясь, чтобы верить, будто это сыграет тебе на руку…       — Ты, урод! Я тебя вышвырну!       Симус вскочил — Драко тоже — оба скалились. Люди за соседними столами начали пялиться. Гермиона тоже вскочила и схватила Симуса за руку.       — Смотри! — зашипела она. — Симус! Видишь ту компанию, что только что вошла? Похоже, им нужна твоя помощь!       — Я не обязан терпеть это дерьмо от тебя, бледная хорьковая морда!       — Отлично! Я уверен, что отнимаю у тебя время, которое ты мог бы потратить на то, чтобы стать ещё более непривлекательным — погружаясь в новые, доселе невиданные глубины мерзости…       — Симус! Симус! Смотри! Эти люди… им точно пригодится твой экспертный вклад… у бара… Пойдём.       Она начала тянуть его прочь, буквально волоча за собой, и, должно быть, что-то из сказанного дошло до него, потому что он позволил. Она не отпускала, пока они не оказались у бара, и лишь там разжала пальцы — на небольшом расстоянии от только что вошедшей группы.       — Я скажу Вассилиосу, чтобы он надрал ему зад… ноги переломал…       — Нет. — Она встала на цыпочки, перекрывая ему обзор на Драко. — Забудь.       — Кем он себя возомнил? Грёбаный придурок. Я прикажу его вышвырнуть…       — Ты явно задел больное место, когда упомянул Фиону. Забей. Иди, обслужи тех людей. Намешай своих выдающихся коктейлей. Пожалуйста.       Он уставился на неё, багровый от злости.       — Ладно. Только потому, что ты просишь. Грёбаный ублюдок. Козёл.       Направляясь прямиком к двум молодым женщинам из компании, он громко, всё ещё очень сердито, бросил:       — Как дела?..       …заставив их вздрогнуть.       Гермиона засеменила обратно к своему месту, оглядываясь через плечо на каждом шагу — вдруг он решит вернуться.       За столом Драко уже принялся за свой последний бокал виски, и лишь его разгорячённый цвет лица да сжатая челюсть выдавали, что совсем недавно он окончательно слетел с катушек. Она осторожно села и снова покосилась на бар. По всем признакам, Симус не собирался возвращаться; он яростно, мстительно тряс шейкер. Она закусила губу, наблюдая за этим, и почувствовала лёгкую вину за то, что спихнула его на ничего не подозревающих людей.       — Сожалеешь, что оттолкнула его? — язвительно бросил Драко.       Поникшая и унылая, она просто смотрела на него, наконец осознав, что Дин говорил серьёзно, когда предупреждал её. Она не думала, что разговор можно будет вернуть к музыке — не тогда, когда он метался, срываясь, не задумываясь; даже не удосуживаясь взглянуть на неё.       — Хотела бы оставить его себе? — продолжил он.       — Тебе не о чем беспокоиться, — пробормотала она. — Насчёт Симуса.       Он резко повернулся к ней, пронзив колючим взглядом.       — Что?       — Он может быть хамом и полным идиотом, — монотонно объяснила она, — Но он никогда не станет добиваться чьей-то… эм. Он… он не будет ничего предпринимать с Фионой, теперь, когда знает, что ты… Я имею в виду, как бы он ни был отчаян и зол, он бы не…       — Мы не вместе, — отрезал он.       Он совсем не выглядел счастливым, делая это заявление. Она полагала, что в его манере была какая-то предостерегающая нотка.       И всё же она продолжила, добавив с натянутой кокетливой улыбкой:       — Ты имеешь в виду — пока?       Потому что не могла удержаться и должна была знать.       Он выглядел ошарашенным, будто не верил её дерзости продолжать расспросы.       — Нет, — процедил он, — я имею в виду ровно то, что сказал.       Уткнув взгляд в свой забытый бокал, она была близка к тому, чтобы пожелать возвращения Призрака Времени — в настроении, затмевающем даже настроение Драко, ибо смерти серп неумолим. Ей хотелось оказаться в грозной тьме ночной.       Она методично осушила бокал, а он почти не двигался. Новых попыток разговора не последовало, и всё же ни один из них не сделал движения, чтобы уйти.       Ткань времени состояла из секунд, идеально мозаичных: со своего пойманного положения она видела их все. Узоры ложились на них обоих — пёстрыми отметинами на коже, соединяя в одной плоскости.       Их связывали физика и метафизика. Магия и обыденность. Круг деревянного стола между ними. Их история — общая и разъедающая, диаметральная и дополняющая. Совместный юмор, спорные идеи, великолепные разговоры и маленькие листки бумаги, спрятанные в книгах.       Было бессмысленно, что она не могла быть с ним.       Было бессмысленно всё ещё сидеть здесь, с ним.       Насколько открытым и увлечённым он был до того, как глупый, похабный Симус всё испортил. Она была на грани того, чтобы спросить, сыграет ли он ей что-нибудь из собственного — та донкихотская часть её разума была уверена, что он согласился бы. Они бы прошлись по ещё одной снежной ночи в Косом переулке, заглянув к Флориану Фортескью за тёплым яблочным штруделем и ванильным мороженым. «Я угощаю», — настояла бы она, хлопая ресницами. Потом они добрались бы до его дома, и в лифте она стояла бы от него всего на волосок. В квартире было бы темно и тихо, потому что Тео не был бы дома, и они прошли бы по коридору бок о бок…       Оживлённая фигура — самое далёкое, что только можно представить, от Призрака Времени — весело направлялась к ним.       — Тео, — вздохнула она.       — Чёрт побери, — проворчал Драко.       — А вы что тут прячетесь? — спросил Тео, плюхаясь на место, которое до этого занимал Симус. — Всё веселье в приватной комнате! Помнишь ту игру по магическим существам, которую я придумал для подготовки к ЖАБА? Мы с Джорджем вывели её на совершенно новый уровень!       Тема разговора, равно как и его пыл, вызвали у Гермионы тошноту. Ещё большую.       — У меня на это просто нет сил, — пробормотала она.       Он сморщил нос.       — Когда это ты успела состариться лет до семидесяти?       — В понедельник, кажется.       — Ясно. Драко?       Драко демонстративно его проигнорировал.       — Ну разумеется. Как всегда — нянчишь свою обиду, будто это твой собственный младенец.       Драко обладал особым даром: выполнять самые обыденные действия так, что они становились посланием. Никто прежде не чесал челюсть с таким отчётливым «пошёл ты» во всём облике.       Тео повернулся к ней с усталым вздохом, который никак не вязался с плутовской улыбкой.       — Он злится на меня.       Она безразлично кивнула. Драко опрокинул в себя виски так, словно говорил: ты — отвратительный засранец.       — Видишь ли, — продолжил Тео, — он решил, что перехитрил всех, вызвавшись уехать обратно в Афганистан прямо перед Рождеством — думал, так избежит болезненного чистокровного рождественского банкета у Нарциссы. Но знаешь, что вышло?       Она снова покачала головой. Драко отодвинул кресло с таким видом, будто хотел сказать: ты не стоишь моего времени.       — Нарцисса устраивает для него и предрождественский, и послерождественский банкеты. Специально для него. И он не может отвертеться ни от одного. А злость из-за собственной тупой ошибки он вымещает на мне — просто потому, что я отказался страдать вместе с ним. Ну и как, по-твоему, это нормально?       Ответа он не получил — да и не рассчитывал. Драко накинул мантию так, словно само твоё существование — ошибка расчёта.       — У меня нет времени сидеть и жрать фуа-гра, слушая, как Пэнси ноет обо всём подряд. Я даже не начал покупать подарки, а мне ещё нужно отправить совами презенты Роберту и Эвелин — не позже вторника, если я хочу, чтобы они дошли вовремя…       — Но они же будут здесь уже на следующей неделе, — перебила Гермиона. — Разве я не говорила?       — Нет, не говорила! — возмутился Тео.       — Ой. Ну… извини. Я думала, они сами тебе сказали…       — Я тоже так думал, — фыркнул он. — Обязательно передам им своё разочарование.       — В любом случае, — добавила Гермиона, — Я собираюсь закончить все покупки в воскресенье. Можешь пойти со мной, если хочешь.       — Хочу, — он просиял. — Договорились.       Её взгляд опустился на слишком длинную бабушкину юбку, и она коротко, пусто рассмеялась.       — Продолжай в том же духе — и Драко, глядишь, снова проникнется к тебе симпатией. Из чистой жалости.       Краем зрения она заметила, что оба пристально смотрят на неё, а Драко замер, так и не уйдя. Она не подняла головы.       — Это ещё что? — осторожно спросил Тео.       — Да так. Нет ничего хуже — ничего печальнее — чем быть со мной на свидании.       — Я… э-э… не согласен? — он растерянно хмыкнул.       Драко ушёл. Они вдвоём смотрели, как он проносится мимо столов, посетителей — и прямо к выходу.       — Когда предрождественский банкет? — спросила Гермиона.       — Завтра.       — С каких пор он так болезненно реагирует на визиты к матери?       Тео не ответил, вместо этого задал вопрос:       — Он сказал, что встречаться с тобой — худшее, что может случиться? Он правда так сказал?       — Примерно так. В шутку.       В шутку. Потому что она, конечно же, должна была поверить, что это не было выпадом в её сторону.       Хотя её мысли ходили по замкнутому кругу. Возможно, она вообще вообразила весь их разговор о музыке. Может, он весь час только и делал, что огрызался, а она придумала альтернативную реальность — как механизм защиты.       Это ничуть бы её не удивило.       Ненаставшее и наставшее       Всегда ведут к настоящему…       …которым было то, что чувства делали её глупой.       Тео беспокойно кусал язык — бедняга, словно никак не мог понять, что ей сказать.       — А кто там сейчас? — торопливо спросила она. — В приватной комнате?       — Эм… все. Астория, Джордж, Анджелина, Ли, Голдштейн… Я только что отправил туда Дина с компанией…       — Рон?       — Ага.       — Ладно. — Она поднялась.       — Ты уходишь?       — Да. Я в дом на Гриммо. Гарри там один.       — Я думал, ему уже не нужна нянька.       — Не нужна. — Она подхватила сумку и улыбнулась. — Я зайду за тобой в воскресенье пораньше. И если ты не проснёшься — тебя ждёт Агуаменти.       Она вышла в ночь и медленно вдохнула. Тонкий слой снега был испещрён следами — самые глубокие и резкие, без сомнения, принадлежали Драко. Снежинки опускались ритмичными вихрями:       Холодные, чёткие высокие ноты. Строфично, гомофонно. Пианиссимо…       Она аппарировала на улицу перед домом Гарри. Соседи с энтузиазмом восприняли праздничный сезон — венки и огни украшали каждый фасад. У них явно шло какое-то торжество: в ярких окнах виднелись люди в красивой одежде.       Она обернулась к неприметной двери дома номер двенадцать и постучала.       — Добрый вечер, Кикимер. Как ты поживаешь? — спросила она, когда домовой эльф открыл ей дверь, облачённый в некое подобие пончо из чайных грелок.       — Хозяин в столовой, — коротко ответил он и исчез.       В упомянутой комнате горели все свечи. Гарри сидел на одном конце, а перед ним, занимая всю площадь длинного стола, лежали реки, холмы и долины, сложенные из свитков и пергаментов.       — Привет, — мрачно сказал он.       Гермиона узнала, что Гарри и Рон заключили сделку: по очереди заниматься бумажной работой за двоих. И, по счастливому декабрьскому стечению обстоятельств, очередь выпала Гарри. Разумеется, он оставил всё на последний момент. Сдать нужно было в понедельник.       Она вздохнула.       — Накорми меня — и я помогу.       — Ты мой спаситель, Гермиона.       — Я знаю.       Он был так благодарен, что даже не призвал Кикимера, чтобы тот принес им еду. Пока он утруждал себя походом на кухню, Гермиона с большим облегчением возвела тяжелые блокировки на все пути в своем мозгу, которые не способствовали напрямую скучной, канцелярской работе, и ознакомилась с системой (ее полным отсутствием) архивации Гарри.       Вскоре у них были еда, задача и спокойное, надёжное присутствие, и она наконец почувствовала себя в безопасности. Она изучала небрежные каракули Гарри и Рона на плохо составленных отчётах и аккуратно вписывала данные в пунктирные строки.       — Прямо как в старые добрые времена, да? — заметила она.       — Ты про то, как я откладывал домашку до последнего, а ты прилетала на помощь? Или как я строил безумный, сырой план — и ты снова прилетала?       — Как угодно, — усмехнулась она. — И так, и так.       — Утешает, что кое-что никогда не меняется, правда? — сказал он, подписываясь в десятый раз. Подпись с каждым разом становилась всё более размашистой.       — Обычно так говорят о вещах, которым отчаянно необходимо измениться.       — Например, о твоих волосах.       — Или о твоём идиотском чувстве юмора.       Несколько часов спустя вернулся Рон, неся миниатюрную фигурку флоббер-червя.       — Это Теодор, — сказал он с отвращением. — Грязный, слизкий жулик, как и его тёзка.       Он уселся сразу на два стула — пятой точкой на один, ногами на другой — и принялся рассказывать про псевдобойцовский клуб Джорджа и Тео, не делая ни малейшей попытки помочь с бумагами. Гермиона слушала вполуха, делая вид, что совершенно забыла о том, как её разрывает изнутри.       Время продолжало истекать кровью. И она — тоже.

***

      Она солгала Тео, умолчав кое о чём. Воскресенье было не единственным днём, который она отвела под рождественские покупки.       Суббота выдалась мрачно-пасмурной, но цель освещала путь перед ней, а наличие чёткого маршрута (написанного зелёными и фиолетовыми чернилами) кое-как возвращало времени линейность. Это был такой список дел, который невозможно выполнить за день — если только ты не умеешь аппарировать.       Путь Гермионы начался в Британской библиотеке, перед компьютером. Она изучала запутанные схемы, рылась в статьях выпускников МТИ, читала о фотонике и дифракции на сайтах, мигающих рекламой. Затем, запихнув в сумку стопку распечаток, она аппарировала в библиотеку Министерства в Сассексе и, минимально пообщавшись с мохнатым мужчиной за стойкой, ушла с самым продвинутым учебником по чарам, какой смогла найти.       (Закончив два самых трудоёмких пункта списка, она зашла в кафе перекусить и выпить крепкого чая.)       Дальше она перенеслась на Тоттенхэм-Корт-Роуд, в поисках магазина электроники, где родители покупали телевизор. Его уже не было, но на его месте открылся новый — больше и ярче. Болтливый продавец помог ей выбрать портативный CD-плеер (изящный, лёгкий, серебристый) и наушники, которые стоили чуть дороже, чем она рассчитывала. Но, как ей сказали, это была лучшая модель на рынке — с превосходным звуком и максимальным комфортом. У неё не осталось выбора.       Следующий хлопок — и она в Сохо, в любимом магазине пластинок отца, который по-прежнему существовал. Внутри было полно самых разных людей, и Гермиона с интересом разглядывала женщину с чёрной помадой и шипастым чокером, мужчину в рваных джинсах и пёстрой рубашке, пожилого бородача, высокую женщину с цветными бусинами на концах многочисленных кос… пока не дошла до отдела классической музыки. Там, в тихой компании женщины в пальто с зигзагообразным узором и юноши с трубой за спиной, она набрала по диску каждого композитора, которого Драко когда-либо упоминал при ней. Бах, Шопен, Равель, Шуман, Дебюсси, Рахманинов. Бетховен — потому что он упоминал «Оду к радости». Моцарт — потому что на обложке было слово «важнейший». Как и у Брамса и Листа.       Она отнесла стопку к кассе, прекрасно понимая, что это слишком. Это было бы слишком даже для Гарри, Тео, Джинни или отца.       Волновало ли её это? Конечно нет. Ничто не имело значения, кроме того, чтобы у Драко была возможность слушать музыку — когда угодно и где угодно.       Следующий хлопок перенёс её в аутлет Adidas на Оксфорд-стрит, где она купила зимнюю спортивную одежду для Джинни, как та и просила.       Её тень дёрнулась, когда зажглись фонари. Она брела без цели, и мысли блуждали — от размышлений о теории лазеров к вопросу, не будет ли покупка лукотруса для Тео (которого он наверняка назвал бы Мэнди) жалкой и злопамятной.       Она оказалась в Hamleys, окружённая гиперактивными детьми и измотанными родителями. Вышла оттуда с большим, сложным гоночным треком.       Дом. Она едва помнила, как свернула в переулок за… Belstaff? Или японским рестораном?       Опять. Ну уж нет. Она хорошенько встряхнула себя, отгоняя меланхолических паразитов.       Добыча дня была свалена в углу спальни. Она вытащила CD-плеер, наушники и диск Шумана. В кабинете аккуратно разложила распечатки и учебник по чарам. Затем, с предельной осторожностью, отвинтила дно плеера.       Вот что она знала:       1. Плеер считывает диск с помощью световых волн.       2. Делает это с помощью маломощного лазерного луча.       3. При этом задействованы дифракция и поляризация.       Она достала лупу и сравнила механизм с распечатанной схемой. Всё совпадало: дифракционная решётка, фильтр луча, катушка, усилители, диоды. К этому она не собиралась прикасаться. Нужно было лишь найти линзу, из которой излучался свет, и запустить процесс. Она пометила точку крошечным крестиком.       Демонический будильник Тео дал ей достаточно практики в чарах — пусть и со звуком, а не со светом. Принцип был тем же.       Проблема заключалась в том, что ей нужно было магически воссоздать лазер. (Она скинула туфли, поджала под себя ноги на стуле и склонилась над учебником.)       Люмос не подходил — это был рассеянный белый свет. Но она была почти уверена, что цвет света — магического или нет — определяется длиной волны. Если объединить заклинание изменения цвета с осветительными чарами, можно добиться когерентности волн.       — Люмос Рубикундус, — попробовала она.       Из палочки хлынул ярко-красный свет. Сильно рассеянный.       Ещё один взгляд на распечатку: лазер должен быть направленным. Луч почти не расходится.       Прошло больше часа, прежде чем, перелистывая книгу, сверяясь с другими и даже откопав учебник за пятый курс, она сформулировала заклинание, способное имитировать лазер.       — Люкс Радиум Рубикундус.       Из кончика палочки вырвался чёткий, узкий красный луч, ударивший в противоположную стену.       Она двигалась с отточенной быстротой…       …запечатала плеер, прижала палочку к отмеченному месту,       — Инкантатио Имбуере.       — Люкс Радиум Рубикундус.       Перевернула плеер. Вставила диск.       — Локомотор.       Подключила наушники. Коснулась провода.       — Сонорус.       Сработало. Сработало. Если бы всю маггловскую механику можно было так питать магией — это было бы революцией.       Она прокрутила кнопки до «Лесного царя» и откинулась назад, закрыв глаза. Время покорно склонилось перед мощной мелодией. Мечты о будущем утопическом мире превратились в кошмарное Мировое Правительство.

***

      В воскресенье перед Рождеством у всех, казалось, возникла одна и та же гениальная идея — закончить покупки в последний момент. Косой переулок был забит до отказа, а Гермиону все толкали в толпе. Одной рукой она цеплялась за локоть Тео, другой придерживала сумку. Вязаная шапка самопроизвольно сползла и почти закрыла ей глаза, так что приходилось задирать голову и смотреть из-под неё.       Лишь спустя целую вечность, когда Тео затащил их в магазин, она смогла быстро наложить на неё уменьшающее заклинание. Прозрение вернулось — и оказалось, что они в бутике, где она купила крошечную ёлку (с неограниченной способностью к увеличению!) и коробку обычных украшений.       Большинство покупок в тот день было безликим. Гермиона устала быть вдумчивой. Её смертельно достало шопинг-безумие и вся эта искусственная радость. К её удивлению, мрачность Тео превосходила её собственную. Глаза тёмные, шаги резкие.       В последнем письме родители попросили символичные подарки — ничего такого, что добавило бы веса багажу, — и это окончательно его добило. К полудню они закончили, завершив вылазку сэндвичами у Нила.       В своей крошечной гостиной Гермиона увеличила ёлку в углу. Всего на фут выше её самой — но она всё равно казалась огромной. Тео свернул свой любимый микс из жаброслей и каннабиса. Она заварила два чая.       Огонь пылал, они устроились на диване, передавая косяк друг другу. Зелёный дым смешивался с паром от чашек. День угасал, комната темнела.       Тео выдохнул дым. Его неряшливая борода отважно отрастала в длину, но трагически не желала густеть. Она вспомнила, как в шестом курсе сравнивала его с юным Джорджем Харрисоном. Увы — до эпохи Abbey Road он не дотянул.       Время больше не истекало кровью. Оно деформировалось. Плавилось. Растекалось. Постоянство памяти.       Пламя уменьшалось. Тени росли. Дым рассеивался. Чай остывал.       Всё, кроме звука, растворилось в вязкой мази времени.       — В начале года мы с Луной решили, что съедемся к Рождеству. Думаю, я слишком долго откладывал усвоение урока.       — Какого?       — Планирование — для придурков. Я строил планы всю жизнь — и они никогда не срабатывали. У моей матери были планы. У меня был золотой план, который помог пережить войну. Идиллическая картинка — уродливая кухня. Луна там была, ты была, Драко был…       — Я всегда буду рядом. И уверена, что Драко тоже.       — Да.       …       — Кстати, я беру портключ во Францию. На этот чёртов послерождественский прием.       — Он тебя заставил?       — Что? Нет. Мне его жаль. Не стоило издеваться. Нарцисса решила, что прошло достаточно времени после войны, и можно снова начинать травлю. «О, Драко, как ты мог оставить наш дом гнить… О, Драко, как ты мог перестать навещать отца… О, Драко, зачем ты унижаешься до плебейской работы…» — и всё это с глазами «я-соврала-большому-злому-дядьке-ради-тебя».       — Он перестал навещать Люциуса?       — Да.       — Почему?       — Он унылый старый хрыч. Скука смертная. Но если я поеду, Нарцисса сможет сосредоточить презрение на мне.       — И чем ты ей не угодил?       — Я чем угодил? Как и Люциус, она решила, что во всём виноват я. Я виноват, что он отвернулся от идеалов. Я виноват, что он водится с чернью. Я виноват, что он ютится в бедной, крошечной квартире без домовых эльфов.       — Они правда думают, что у него нет собственной воли? Что он — ребёнок, которого увели не туда… что особенно иронично, учитывая, что именно они сбили его с пути, когда он был ребёнком!       Тео издал какой-то хриплый смех.       — Что?       — Ничего. Ты абсолютно права.       …       — Мерлинова палка, как же я их ненавидел. Год за годом я сидел, ковыряя еду, пока отец сверлил меня взглядом за само моё существование. Драко всегда красовался, Винс и Грег липли к нему. Блейз меня никогда не любил, Дафна и Пэнси были своей маленькой ячейкой, Маркус и Адриан — полными мудаками. Честно? Единственные моменты, когда мне было весело — когда меня сажали рядом с Милисент. У неё удивительно тёмное чувство юмора.       — Она не раз оставляла на мне синяки.       — Да… и, к сожалению, она была верна официальному кодексу поведения Слизерина… Стерва. Прости, что она тебя обижала, подружка.       — А Астория? Она же бывала на этих приемах?       — Она меня раздражала.       — А сейчас — нет.       — Сейчас она душка. Мне нравится с ней трахаться.       — Аргх.       — Но…       — Но?       — Я не могу на неё смотреть. По-настоящему видеть. Луна была частью меня. Как… как рука, нога, глаза. Моя Луна. Меня будто ампутировали. Я всё ещё не научился жить без части себя. Но знаешь, что удивительно?       — Что?       — Я чувствую себя свободным. Не могу объяснить. Но, кажется, это к лучшему. Планы держат тебя в ловушке.       — Всё будет хорошо, Тео. Всё. Ты справишься.       — Я знаю, милая. И ты тоже справишься. — Тёплая ладонь накрыла её руку. — Слышишь? Ты справишься.

***

      Кэти стояла в распахнутых дверях их офиса, подпрыгивая от возбуждения.       — Ты не поверишь! — воскликнула она. — Эллингтон и Спейт отказались от иска!       — Наконец-то, — пробормотала Гермиона, проходя мимо к своему столу.       — И они пригласили нас на вечеринку в честь их помолвки.       — Их… прости, что?       Кэти расхохоталась.       — Думаю, мы стали свидетелями их прелюдии.       Оставшуюся часть унылого дня Гермиона была на седьмом небе. Она пыталась наслаждаться собственным наслаждением. Они возились со спором между арендодателем и арендатором, мелочным и придирчивым, заставляя ее радоваться, что ее домовладелица отсутствует в ее жизни. Во время обеда Драко даже не взглянул на неё — хотя она сидела неподалёку, хотя улыбалась.       Когда она вернулась домой, снег валил вовсю — настоящее фортиссимо. Она бросила вещи, мантию прямо перед камином и молила Призрака Времени явиться и швырнуть её сквозь следующие три дня — до приезда родителей. Потому что сейчас каждая секунда вонзалась в неё ножом.       В окно громко застучали.       Родион трепыхался среди бешеных белых хлопьев.       Гермиона быстро впустила его и вытрясла последние крошки угощения. К лапке были привязаны три свитка — три разных черновика Норвежской хартии о справедливом рабочем времени для домовых эльфов. В горле встал ком.       — Подожди здесь, — выдохнула она. — Не улетай.       Она бросилась в кабинет и достала «Собрание стихотворений Т. С. Элиота».       Несколько мучительных минут она стояла с ручкой и стикером, пока в голове кружились цитаты и отрывки разной степени едкости. Наконец она выбрала то, чего так отчаянно хотела от него: нежности и прямоты.       В ответ могу я лишь сказать спасибо       И вновь спасибо