Восемьдесят два

      Та лёгкость, с какой Гермиона сумела составить проект предложения, была тревожащей (и немного удручающей), но вполне объяснимой: исходный материал был, по правде говоря, уже довольно зрелым. С июля она снова и снова строила, разрушала и перестраивала его версии у себя в голове. Признаться, было душераздирающе игнорировать инстинкты, подсказывавшие ей углубиться в детали, и подавлять порывы излишнего энтузиазма.       Она взяла за основу норвежскую хартию, закрепила конструкцию своими заметками по законам об отмене рабства и использовала британское трудовое право как якорь, одновременно делая всё возможное, чтобы приглушить собственную личность.       Тот факт, что она больше не могла существовать без чего-то всепоглощающего и значимого, теоретически должен был бы насторожить, но у неё не было ни роскоши, ни ресурсов для тревог. Целые сутки и ещё две ночи она работала без остановки. Отсутствие дел неожиданно оказалось благословением. Такуми взял отпуск и уехал отдыхать. Кэти бродила по офису, развешивая повсюду мишуру и остролист. Гермиона была предоставлена самой себе.       В среду она развернула кресло и посмотрела в окно своего кабинета в тот момент, когда в небе проступил самый слабый намёк на рассвет, после чего свернула лаконичный свиток длиной в два с половиной фута.       Это предложение, а не окончательный законопроект, — напомнила она себе.       Оно было не только незавершенным и полным изъянов, это была спорная идея в осторожные времена — у Гермионы не было уверенности в нем. Однако на данном этапе ему требовалось лишь одно: удержать внимание Баррос и убедить её рассмотреть возможности.       Через тридцать девять часов её родители коснутся британской земли.       Позже тем же утром, в своей самой яркой блузке и с лёгким гламурным чарами под глазами, она стояла в фойе у двери Баррос, поджидая удобного момента, чтобы её перехватить. Однако перехватили саму Гермиону — Кэти сообщила, что Визенгамот проводит заседание и мадам Баррос не вернётся до обеда.       Эта задержка дала Гермионе возможность перечитать свою работу большее количество раз, чем было необходимо, щедро удобрив почву для роста сомнений и тревоги. Она мельком подумала о том, чтобы дать Кэти взглянуть на текст, но отбросила эту идею ещё до того, как та успела окончательно сформироваться.       Её нос был зарыт в свиток всю дорогу до столовой и поднялся лишь в момент ежедневного ритуала — поиска Драко. Она обнаружила его в середине очереди, где он волочился позади своих унылых спутников.       — Теперь я могу рассказать тебе, что замышляю, — пропела она, подпрыгнув к нему сбоку и демонстративно игнорируя возмущённые вскрики людей, перед которыми она бесцеремонно встала.       — Я весь в нетерпении, — протянул он.       Его больше интересовали выставленные на витрине сэндвичи. Любая надежда на изменение ситуации исчезла, когда он замешкался перед стопками с ветчиной и БЛТ, словно столкнувшись с очень серьезной дилеммой.       Она наклонилась к нему:       — Честно, огромное тебе спасибо за то, что ты достал…       — Ты уже благодарила меня.       — Привет, Гермиона, — улыбнулась Фиона через плечо.       — Привет, — отозвалась она.       Когда пришло время рассаживаться за столами, Драко дождался, пока все остальные усядутся, после чего демонстративно направился к другому столу и сел там.       — Драко?.. — слабо окликнула его Фиона, без малейшего эффекта.       Он был напряжён, насторожен так явно и сильно, что это выглядело почти угрожающе. Что могла сказать ему Нарцисса? Гермиону скрутило от жалости; ей отчаянно хотелось оказаться в альтернативном измерении, где ей было позволено прижаться к его боку и спросить, что случилось.       Однако все, что она могла сделать — это отвлечь его легкой словесной перепалкой. Говорить глупые и раздражающие его вещи, на которые он накинется.       Она вышла из-за стола и направилась к нему, все время чувствуя на себе взгляд Фионы. В то же время взгляд Драко упорно был прикован к подносу.       — Проваливай, Грейнджер, — выплюнул он, когда она едва успела согнуть колени.       — Я сказала, что раскрою свой план, как только заполучу хартию. Я человек слова.       Она чувствовала, как от него исходят обжигающие волны ярости, пока она разворачивала свой сэндвич. Не позволить им её остановить оказалось сложнее, чем когда-либо прежде — до того, как она умудрилась так катастрофически размякнуть рядом с ним.       — Я предварительно называю это «Проект освобождения эльфов». То есть… ПОЭ. Кхм. В общем… один выходной в месяц — это ничто, он не решает проблемы подчинения и рабства. Я предлагаю немедленное, безусловное освобождение всех домовых эльфов.       Она ждала… чего угодно. Но картина перед ней не изменилась: Драко смотрел вниз. Обед остался нетронутым.       — Всё в порядке. Тебе не обязательно что-то говорить. Твоё неодобрение и скепсис переданы вполне ясно. Полагаю, ты хочешь сказать, что я дура и Визенгамот это никогда не одобрит? Или попытаться убедить меня, что домовым эльфам нравится быть порабощёнными и терпеть жестокость?       — Вообще-то, — ядовито отрезал он, — у меня развилась стойкая неприязнь к подневольному подчинению, если ты способна в это поверить. И желания его распространять у меня нет никакого.       Её лицо, шея и уши вспыхнули, и она пробормотала:       — Я могу в это поверить.       — Сомневаюсь. Ты высказалась. А теперь уходи.       — Я… я ещё не закончила.       — Мне всё равно.       Гермиона опустила голову, смущённая до глубины души. Вот тебе и хорошее настроение рядом с ней. Она сжала свиток так крепко, как только могла, чтобы сосредоточиться и, сипло и отчаянно, продолжила:       — Я понимаю, что просто освободить эльфов и оставить их выживать самостоятельно — не решение. Я собираюсь разработать формальный, унифицированный контракт, который должны будут подписать и эльф, и работодатель, и строго его соблюдать. В нём будут прописаны права, рабочие часы, оплата, отпуск и прочее. Стандартный трудовой договор, такой же, как у тебя, у меня, и у любого другого сотрудника Министерства. Больше всего меня мучает вопрос компенсаций. Маггловские акты об отмене рабства предусматривали выплаты рабовладельцам за утрату «рабочей силы», но я не могу постичь логику вознаграждения верхушки за потерю эксплуатации, за труд, который они могли бы оплачивать — и не разориться. Мне было бы интересно услышать твоё мнение.       Снова — болезненная тишина. Он не поделился своими мыслями. Она заёрзала и бросила взгляд по сторонам, старательно избегая любопытного взгляда Фионы.       — Разумеется, — защебетала она, — всё может пойти прахом, если мадам Баррос решит, что это не стоит усилий. Я могла бы подать независимую петицию, но им почти не уделяют внимания, а если и уделяют, то никогда не рассматривают всерьёз.       — Но как вообще можно отказать Гермионе Грейнджер в чём бы то ни было? — злобно бросил он.       Ей ужасно хотелось расхохотаться. Боже, если бы он знал.       Она продолжила, словно он ничего не сказал:       — Гораздо выгоднее, если за мной будет стоять офис Елены Баррос, особенно после Закона Люпина и дела Милуорда. Может быть, даже удастся привлечь прессу…       — Потому что сама ты, конечно, не способна вызвать у них интерес. Прессе ты абсолютно неинтересна.       С усилием она протолкнулась дальше:       — Просто Баррос такая непредсказуемая и её невозможно впечатлить!       — Разве она уже не хвалила тебя за помощь Афганистану?       — Я теряю голову рядом с ней. Либо злюсь, либо дёргаюсь и… становлюсь ужасно косноязычной. И, возможно, я ещё недостаточно долго работала над этим предложением…       — Ты слишком, блядь, невротична, чтобы сдавать что-то менее чем доскональное.       — И могу ли я напомнить, что именно ты сказал, будто я не произвожу хорошего первого впечатления? Или второго, или третьего, или четвёр…       — Верно.       Это было произнесено с такой неожиданной громкостью, что она вздрогнула. Она нервно огляделась, гадая, не пялятся ли на них.       — Эм… так… — что сказать, что сказать. — Как ты думаешь…       — Будто тебя волнует, что я думаю.       Пауза была по-настоящему мучительной.       — Я бы не спрашивала, если бы не…       — Неважно. Неважно, что я думаю. Неважно, что я говорю или делаю.       — Драко… что?       — Важно лишь то, кем я был раньше. И что я делал раньше. Так меня всегда будут видеть. Все… мои родители… ты.       Самый ошеломлённый, недоверчивый ком слов застрял у неё в гортани, слишком плотно спрессованный, чтобы вырваться наружу. Она уставилась на него, не понимая, как он вообще мог так о ней думать. Как? Как?       — Как? — выдохнула она.       — Каждое чёртово моё действие воспринимается через эту призму. Каждое слово… каждый брошенный мимоходом комментарий, каждая тупая маленькая шутка…       — Шутка, — выдавила она, и вся её горечь — до последней крупицы — вырвалась вместе с этим словом.       — Ага. — Он кивнул с отвратительным торжеством, словно именно этого и ждал.       Он отставил поднос и встал, с грохотом задвинув стул. Его руки побелели, мёртвой хваткой вцепившись в спинку, и он смотрел на неё с выражением, которое…       Которое…       Она не могла его назвать. Не могла понять.       Она знала лишь одно: она никогда не хотела видеть это выражение на его лице. Оно сжало её сердце и выкрутило его.       — У тебя нет ни малейшего повода переживать из-за своей готовности, одобрения начальства или способности выстроить убедительный аргумент. А теперь смело можешь всё это проигнорировать… как ты обычно и делаешь.       И снова ей пришлось пережить зрелище того, как он уходит, прорываясь мимо столов и за дверь. В ушах зазвенел тонкий, пронзительный писк. Казалось, её встряхнули так сильно, что ни один из внутренних органов больше не находился на своём месте.       Фиона скользнула к ней, источая наставническое неодобрение, призванное довести её до белого каления.       — Лучше не беспокоить его, когда он расстроен. Он предпочитает оставаться наедине со своими мыслями.       — Прошу прощения, — пробормотала Гермиона и ушла.       Она не могла разобраться в своих чувствах. Её мозг, плавающий где-то в сотрясённой полости тела, отказывался помогать.       А теперь смело можешь всё это проигнорировать… как ты обычно и делаешь.       Как она обычно делала? Обычно она заучивала и обсасывала каждое чёртово слово, сказанное им. Обычно она превращалась в беспомощную лужу, стоило ему позволить себе хоть крошку снисходительности — случаев которых не хватило бы и на стикер, и которые сводились к ленивому, дразнящему флирту ради собственного развлечения.       Она узнала это чувство. Чистое негодование.       После всех этих кусочков торта, бокалов вина, разговоров в башнях, обсерваториях, тихих комнатах и шумных пабах — как он смеет обвинять её в том, что она винит его за прошлое? Какое право он имеет утверждать, будто она видит его сквозь искажённую призму, когда она видит его ясно и ослепительно? Она видела вдохновляющего, умного, притягательного человека, который каждым проницательным замечанием, каждым остроумным оборотом речи вбивал в неё растущее убеждение, что он был создан специально для нее.       К дверям отдела она подошла в совершенно неподходящем состоянии, чтобы встречаться с Баррос.       Подойдя к ближайшему окну, она прижала ладонь к глазам и глубоко вдохнула. В темноте вспыхнули электрические узоры, и она позволила им пульсировать мгновение, прежде чем убрать руку. Их отпечаток остался даже после того, как глаза открылись, мерцая поверх зимнего пейзажа за окном — безупречно унылого.       Она смертельно устала от собственной измотанности. Совершенно устала. Она едва могла вспомнить время, когда не чувствовала себя так.       И вот она — в считаных минутах от первого шага к осуществлению давней цели, а главным фокусом остаётся её собственная жалкая сердечная боль.       Нет.       Категорически нет.       Она вскинула подбородок и решительным шагом направилась к кабинету Баррос. Едва она успела поднять костяшки, как дверь распахнулась, и голос изнутри рявкнул:       — Войдите.       Она вошла, глядя на начальницу, облачённую в замшевый костюм охотничьего зелёного цвета.       — Мадам Баррос, — с нарочитой бодростью сказала Гермиона, — добрый день. Надеюсь, я вас не отвлекаю.       — Что вам нужно?       Держа свиток обеими руками, словно подношение, Гермиона начала хорошо отрепетированное изложение:       — Я работала над возможным проектом, направленным на освобождение домовых эльфов и закрепление их базовых прав, и надеюсь, что вы поддержите эту инициативу и согласитесь поставить под ней своё имя.       — Что это? — потребовала она, указывая золотым наконечником пальца на свиток.       Гермиона на секунду собрала мысли.       — Это формальное письменное предложение.       — В нём содержится всё, что вы хотите донести?       — …Да?       — Вы собираетесь сказать мне что-то, чего нет в тексте?       — Я… полагаю, что нет?       — Очень хорошо. Оставьте его здесь. Я посмотрю.       — Но я…       — Есть ли что-то жизненно важное, что вы по какой-то причине не включили и должны сообщить устно?       Гермионе хотелось вырвать себе волосы. Как она могла это знать? Для этого нужен был бы диалог — хоть какое-то взаимодействие. Она стиснула челюсти и положила свиток на стол Баррос.       — Вы свободны.       — Благодарю за уделённое время.       Снаружи она едва не закричала. Все вокруг были либо зловредными, либо раздражающими, либо невыносимыми. Сделав несколько глубоких вдохов, она посмотрела на часы. Тридцать три с половиной часа до прилёта родителей.       Когда они будут здесь, всё встанет на свои места.       Она подошла к двери своего кабинета и приоткрыла её, заглянув внутрь. Кэти притащила целую ёлку. Она украшала её, распевая Wassail! Wassail! All Over the Town. Гермиона развернулась и сбежала в архивные залы до конца дня.

***

             Она не могла ни на чём надолго удержать внимание. Дел было слишком много, но Драко с неизбежной регулярностью врезался в её мысли, выбивая всё остальное с переднего плана. Возмущение растаяло. Когда она вернулась в свою квартиру, главной эмоцией стала меланхолия.       Она заварила себе чашку зелёного чая, который он привёз ей из Китая, и остановилась у стены в гостиной, глядя на все его дары. Все три идеально вписывались в её коллекцию; отобранные с тем же вниманием, с каким она подбирала для него книги.       Они гордо украшали её стену. Не означало ли это, что она пренебрегла ими?       Она подошла ближе и всмотрелась в маленькую кошку династии Сун — сердитую, вздыбленную.       Неужели её бесконечная тоска по нему была заметна сильнее, чем она предполагала? Возможно, это желание проявлялось так, что заставляло его чувствовать: его знаков дружбы и доброй воли недостаточно. А ведь их было достаточно… если бы ей не хотелось от него куда большего. Они были постоянными и, безусловно, достаточными для нескольких колкостей — мимоходных комментариев, глупых шуточек, — которые могли бы безобидно проскальзывать… если бы не попадали в треснувшее сердце.       Она не могла вынести мысли о том, что он считает, будто она по-прежнему испытывает к нему какое-то презрение. Она не могла позволить этой мысли укорениться.       Оставив чай под стазисным заклинанием, она рванула в спальню, перерывая пакеты с покупками, пока не нашла коробку праздничных конфет, которую тут же обернула яркой бумагой. А затем шагнула в камин.       Скрещивая и расправляя пальцы, она шла по длинному коридору, молясь, чтобы он ещё не ушёл. Она остановилась, с опаской взглянув на закрытую дверь Тео (переплетённую светящимися синими цепями), надеясь, что предрождественская суета задержит его в лавке ещё на какое-то время. Опаска сменилась робостью, когда она оказалась перед дверью Драко.       Но она всё равно постучала.       Он распахнул дверь с немалой силой, и при виде её на его лице возникло выражение чистого, ничем не прикрытого раздражения.       — О, отлично, — улыбнулась она, с облегчением и нервозностью, — ты ещё здесь.       Он был совершенно не настроен на эту игру.       — Зачем ты здесь? — рявкнул он.       — Ты не мог бы передать это Сафи от меня, вместе с моими поздравлениями? — она протянула коробку.       Он выхватил её, швырнул куда-то за спину и собрался захлопнуть дверь.       — Подожди, подожди! — она неловко шагнула в сторону, следуя за стремительно уменьшающейся щелью. — Когда ты вернёшься?       — Тебе-то что?       — Ну, — она нервно хихикнула, — Мне бы не хотелось отправить твой подарок в Кабул, а потом узнать, что ты вернулся портключом, пока бедная сова болтается где-нибудь над Каспийским морем.       Драко выглядел ровно настолько впечатлённым, насколько это утверждение того заслуживало. Он наверняка чувствовал её отчаяние.       — В субботу днём.       — Правда? Тогда ты мог бы попасть на рождественский приём у матери и не пришлось бы… ладно, прости, прости! Ты и так это знаешь. Конечно. Я не хотела сыпать соль на… о боже, Драко. Да подожди же ты!       — У меня нет времени на твою чушь!       — Я скоро уйду! Просто скажи, какие у тебя планы на рождественский обед.       — Зачем?       — Ты идёшь к Андромеде?       — Она будет в норе Уизли, — прорычал он.       — Тогда… — она сцепила руки и упёрлась каблуками, — Пообедаешь с нами? Тео, мои родители… и…       — Ни за что.       — Почему?! Я знаю, попытка Тео была не слишком удачной — он устроил полный бардак с рецептами, — но мой папа действительно потрясающе готовит. Я обещаю тебе великолепный обед.       — Мне не нужна тарелка из жалости.       Его глаза сверкали, как свет на зеркале; одной рукой он вцепился в дверь, другой — в косяк, словно умрёт, если они не сомкнутся как можно скорее.       — Это не жалость! — горячо возразила она. — Мы были бы очень рады тебе! Ты же знаешь, что Тео был бы рад, и мама с папой…       — Ты говоришь за своих родителей?       — Да, чёрт возьми, говорю! Я знаю их довольно давно. Мама обожает зельеварение и нумерологию — ей бы понравилось поговорить об этом ещё с кем-то! А папа очень любит музыку. Он играет на гитаре. Ему ещё интересен квиддич, но у меня никогда не хватало терпения или желания подробно ему об этом рассказывать. Тебе были бы искренне рады.       — Ну конечно, — усмехнулся он. — Они с радостью примут парня, который был абсолютно, непростительно ужасен с их дочерью в школе…       — Они ничего об этом не знают, — фыркнула она, опуская взгляд.       Он замолчал. Ей не нужно было на него смотреть, чтобы понять: он ошарашен.       — Я многое от них скрывала, — тихо пробормотала она. — Они были так поражены и счастливы от мысли, что я волшебница и наконец-то нашла своё место, что у меня не хватило духу всё рассказать. А когда я всё-таки собралась объяснить… объяснить, как всё было… ну, то, что, между нами, уже… не имело значения.       Она выпрямилась. На его лице снова появилось то выражение — то самое, которое она никогда не хотела больше видеть.       — Тем не менее, — сказал он, тяжело вздохнув, — Я не собираюсь вторгаться в ваше счастливое семейное Рождество.       Он буквально выдавливал себя из дверного проёма, делая всё возможное, чтобы не отпустить дверь и косяк. В Гермионе вспыхнула безумная волна раздражения.       — Ты не вторгаешься! Я тебя приглашаю!       — Ты и так сделала более, чем достаточно ради Тео. Нет нужды втягивать меня в…       — Господи! Ты сегодня просто нелеп!       — Заткнись нахрен. Не все из нас привыкли переть напролом и…       — Ты знаешь, почему я всё время указываю тебе на очевидные вещи, Драко?       — Потому что ты не можешь прожить и нескольких секунд, не услышав собственный голос!       — Нет! Потому что ты совершенно, до глупости слеп к самым очевидным вещам!       — О, уж кому говорить!       — Потому что если бы ты просто обратил внимание на то, что лежит на поверхности, ты бы понял, что мне очень нравится проводить с тобой время. Очень. Я хочу, чтобы ты был там.       Это лишь ещё больше его разозлило. Он выглядел взбешённым.       У Гермионы не было того выражения убеждения, никакой чарующей мины, способной склонить или соблазнить. Но у неё был хорошо отработанный взгляд, который отец однажды назвал беспощадно ангельским.       Она подняла на него глаза — широко раскрытые. Один уголок губ чуть-чуть приподнялся, и она сказала: — Пообедай с нами, Драко. Пожалуйста.       Всё — все эмоции и вся собранность словно стекли с его лица, будто по нему проходило заклинание. Оно стало пустым. Совершенно пустым. Пугающе, упрямо пустым. И таким и осталось.       — Ладно.       Она улыбнулась. Сияюще. (Немного безумно.) Его бровь дёрнулась, когда он это заметил. На мгновение ей показалось, что он сейчас заговорит; но он лишь сглотнул.       — Замечательно, — сказала она, делая несколько шагов назад. — Я… оставлю тебя в покое.       Его руки соскользнули с двери и косяка. Он сдвинулся, прислоняясь плечом к косяку, и прижимая язык к внутренней стороне щеки, пока она делала ещё пару шагов назад.       — Что Баррос сказала о твоём предложении?       Она остановилась и криво поджала губы.       — Ничего. Она велела оставить его у неё на столе и сказала, что посмотрит. А потом отпустила меня.       — Демонстрация доминирования, — пояснил он.       — Нет!.. Правда?       — Она знает, что вышедшая из-под контроля Гермиона Грейнджер — опасная штука.       Опасная. Она выдохнула коротко, недоверчиво. Опасная. Она была беспомощной по всем фронтам.       — Кстати, — протянул он.       Под его показным равнодушием начинала тлеть усмешка. Она видела это — и видела его. Он выглядел как её Драко — ну, не её — но тот Драко, каким она его знала. (Её. Её.)       — Да?       — Ты действительно производишь ужасное первое впечатление.       Ей хотелось смеяться-плакать-дать ему пощёчину-поцеловать.       — Ты тоже.       — Это не моя проблема.       — Это в корне твоя проблема.       — И ты совершенно точно была бы кошмаром для свиданий.       Он что, проверял её? Мол, либо принимай мой бред, либо я обвиню тебя в том, что ты злопамятная гарпия?       Её мрачный взгляд вызвал у него ту самую скрытую усмешку.       — Роза — кокетливое создание. Надменная, требовательная и пьяная от собственной красоты.       — Ч-что?!       — Ты же видела, как она терзала Маленького принца своим ароматом и сиянием… заставляла его горы сворачивать ради неё, и всё равно оставалась недовольной. Довела бедного мальчика до того, что он покинул собственную планету.       Мозг Гермионы больше не работал. Совсем. Она ощущала лишь первобытный порыв, который велел ей, чёрт возьми, броситься на него.       — Разве не так? — с насмешкой спросил он.       — «Я вовсе не боюсь тигров, — машинально продекламировала она, — но я ужасно боюсь сквозняков».       Что я должна сделать, чтобы приручить тебя?       Он опустил подбородок и пронзил её взглядом.       — Думаю, поместить тебя в стеклянный шар было бы полезно для Вселенной в целом. И для принцев, и для нищих.       — Он должен быть очень большим, — пробормотала она.       — Почему?       — Потенциальное расширение волос.       — А, ясно. Тогда он должен быть дворцовых размеров.       — Боюсь, да.       Он усмехнулся. Она не смогла ответить тем же.       Пустые лёгкие. Электричество по коже. Сердце — как отбойный молоток. Серая пустота.       — А теперь, честно, проваливай. Мой портключ сработает через десять минут.       Вдохни. Это важно.       — Надеюсь, Сафи столкнёт тебя с горы, — выдохнула она. (Он приподнял брови.) — Эм… приятной поездки. Увидимся в субботу.       Она шла обратно по длинному коридору, подозревая, что он мог тайком наложить на неё заклятие ватных ног. Между мышцами и костями нарастала очень странная энергия — та, что провоцирует безумные, взрывные поступки. Она ни в коем случае не могла обернуться, чтобы посмотреть, стоит ли он всё ещё в дверях.       Эта энергия обвивала сухожилия. Проникала в мышечные волокна. Это было то самое чувство, которое делало возможным прыжок из окна. Превращало канареек в снаряды. И всегда заканчивалось тем, что она, оглушённая, шептала целую литанию «о боже».       О боже, если бы она обернулась и увидела, что он всё ещё там…       Лишь свернув за угол и войдя в гостиную, она услышала щелчок закрывающейся двери.       Выдохни. Это так же важно.       Дома она металась. Беспокойный марш из комнаты в комнату — чтобы израсходовать безумную энергию. Но она прекрасно понимала, что простая физическая нагрузка не избавит ее от этого состояния. Она влетела в спальню и решила закончить упаковку всех подарков. Нетрудно догадаться, с какого она начала.       Проигрыватель, диски и наушники были уложены в коробку с множеством амортизирующих чар. К ним — лист пергамента с инструкцией по использованию и ещё один с «Лесным царём» Гёте. Она откинулась назад, наблюдая, как лента сама завязывается в бант, и задумалась: мог ли он решить, что и этот подарок — тоже лишь ради Тео?       Ради Тео. Чёрт возьми. Тарелка из жалости. Где были его мысли? Как он мог свести каждый момент, когда она была по-настоящему собой, к этому?!       Она застонала и уткнулась лицом в ладони, возвращаясь ровно в то состояние, в котором была утром: усталость от собственной изможденности. Полная, абсолютная усталость. Её кровь (которая ещё недавно бурлила после его внезапного превращения в дерзкого Драко) застыла, и она уже готовилась провести часы, терзаясь вопросами — действительно ли он имел в виду, что они принц и роза, или просто попытался вернуть лёгкость после проявления уязвимости; или, может, он вовсе не видел себя принцем, а лишь сравнил её с надменной розой, спрятав колкость между словами «красота» и «сияние»…       Она больше не могла так. Не могла, не могла, не могла мучить себя, гадая о его мотивах. Точно так же, как не могла к нему прикоснуться — или даже слишком долго на него смотреть. Он — воздух вокруг него — казался неприкосновенным. Священным. Психея приковала её к месту. Купидон хотел, чтобы она вечно томилась во тьме.       Двадцать девять часов до прибытия родителей.       Остальные подарки упаковывались за считанные секунды: бумага взлетала в воздух и сама оборачивалась вокруг них. Затем она взяла палочку и принялась убирать квартиру с такой тщательностью, с какой не делала этого никогда раньше.

***

      Навязчивое топтание в приемной в ожидании вызова от мадам Баррос оказалось занятием бесполезным. Очередное утверждение доминирования — не иначе. Скорее всего, её вызовут недели через две, и Баррос скажет: «Гермиона Грейнджер, вы идеалистическая дурёха! Прочь с глаз моих навеки».       В половине шестого всё перестало иметь значение. Она, не останавливаясь, пробежала от атриума Министерства до цветочной лавки и купила огромные букеты нарциссов и крокусов, с презрением отвернувшись от анютиных глазок и волчеягодника.       Она расставила цветы по всей квартире, заодно устроив ещё один раунд уборки. Она вычищала чистоту.       На балконе обновила защитные чары на растениях и переставила горшки так, чтобы самые пышные получили почётные места. В спальне сменила постельное бельё на свежее. Сотворила дубликат комода. И наконец, в кабинете опустошила ящики письменного стола и трансфигурировала его обратно в кровать.       Когда со всем этим было покончено, было без четверти семь. Самолёт её родителей должен был приземлиться в одиннадцать.       Ещё один круг уборки, значит?

***

      Тёмные фрагменты Лондона мелькали за окном такси. Мама прижалась к стеклу лицом, как ребёнок, вбирающий незнакомые чудеса. Голова Гермионы лежала у неё на плече, а взгляд был прикован к отцовским волосам, видневшимся над пассажирским сиденьем.       Руки у неё страшно мёрзли. Она тёрла их одну о другую, пока мама не взяла их в свои ладони. Мамины руки были тёплыми.       Водитель высадил их на пустынной дороге у автобусной остановки, явно что-то подозревая, судя по тому, какие он бросал взгляды на округу. Когда его габаритные огни исчезли вдали, Гермиона уменьшила багаж родителей и схватила их обоих под руки.       — Будет очень некомфортно, — предупредила она. — Приготовьтесь.       Когда они оказались у её дома, отцовское ругательство эхом разнеслось по округе. В нескольких тёмных окнах загорелся свет. Гермиона поспешно затащила их внутрь.       — Дорогая, — мягко сказала мама, — Мы должны видеть что-то ещё, кроме пустыря и деревьев?       — Ой, простите. Парте ревелио.       — Господи Иисусе, — выдохнул отец, когда они с мамой уставились на ничем не примечательный вестибюль.       — Сюда, — сказала Гермиона.       В дребезжащем лифте мама снова взяла её за руку. Гермиона крепко сжала её. Ночь была такой мягкой — и мысли тоже. Тёплыми, как мамины ладони. Даже лёгкое волнение, возникшее, когда она ввела их в свой маленький дом, ощущалось как уютные угольки в потрескивающем зимнем камине.       Сначала они прошли в гостиную. Мама медленно повернулась вокруг себя и улыбнулась.       — Очаровательно.       — Да-а… прелесть, — согласился отец, широко зевая.       Гермиона ухмыльнулась и, продев руку под его локоть, повела их в спальню.       — Но ты ведь не собираешься отдать нам свою спальню? — возразил он.       — Тц. Конечно, собираюсь. Сложите вещи там. Ванная в конце коридора. Просто… эм… устраивайтесь. Я заварю нам ромашковый чай.       Она выскочила прежде, чем это превратилось бы в полноценную сцену.       Спустя некоторое время, увидев маму, выглядывающую в балконные двери, и отца, полулежащего на кровати, Гермиона ощутила совершенное, безмятежное довольство.       — Значит, Корфу. Наконец-то, — просияла она, усаживаясь в изножье кровати.       Общая детская любовь к книге «Моя семья и другие звери» была одной из первых вещей, которые сблизили маму и папу в начале их отношений.       — Наконец-то, — отозвалась мама. — Чуть было не сорвалось. Твой отец и сейчас не слишком хочет ехать.       — С чего бы это?!       — Скажи ей, Роберт.       — Только не начинай, — пробурчал отец.       — Гермиона хочет знать, — подначила мама с усмешкой.       Отец лишь прищурился, и мама, смеясь, уселась рядом с Гермионой.       — Твой дорогой папочка уверен, что конец близок! Апокалипсис! Армагеддон!       — Ну, знаешь ли… — начал отец.       — В полночь, в новогоднюю ночь, интернет решит, что снова 1900 год, и превратится в тыкву!       — Э-э… простите? — вмешалась Гермиона.       — Ты говоришь это так, будто Гермиона не может буквально превращать вещи в тыквы взмахом палочки! А это остановит весь мир! Транспорт, СМИ, авианавигация — всё зависит от компьютерных систем! Будет дефицит угля, отключат электричество. Чёртова NHS развалится!       — Ты правда думаешь, что они это допустят? Правительства и богачи вложили достаточно денег, чтобы всё исправить. При всех испытаниях они никогда не позволят миллиардным бизнесам рухнуть…       — Тогда почему они запланировали выставить тысячу дополнительных тюремных надзирателей на время празднования миллениума? Они ждут, что всё пойдёт наперекосяк!       Было очевидно, что этот спор у них не первый. Гермиона следила за разговором лишь краем уха, сидя с глупой улыбкой и слушая, как они продолжают и продолжают. Как же это, должно быть, прекрасно — вести такие горячие споры после двадцати двух лет брака. Это отзывалось в ней самой горько-сладкой болью. Ей было совершенно всё равно на предполагаемый Армагеддон.       — Любой здравомыслящий человек говорит, что до этого не дойдёт!       — Значит, IY2KCC создали просто ради смеха?       — Ты звучишь как помешанный конспиролог, Роберт.       — Твоя ведьма-дочь телепортировала нас в невидимый район, а тебе сложно поверить в сбой компьютерных систем?!       Они не спали до двух ночи. Гермиона не спала до четырёх. В кабинете танцевали странные тени. В какой-то момент она приняла лампу за Призрак Времени. Её глаза закрылись, тогда как глаза Драко, должно быть, оставались широко раскрытыми, устремлёнными к вершинам Гиндукуша.

***

      Сонная Гермиона Грейнджер (убедительно бодрая благодаря сильным чарам гламура) почувствовала, что вызов к начальнице в канун Рождества, незадолго до закрытия, может запустить цепочку чудесных событий. Было вполне возможно, что после привычной раздражительности Баррос ночью навестят три духа, и она станет другим человеком. Лёгкой, как пушинка, радостной, как ангел, весёлой, как школьница, восторженной, как…       — Садитесь.       Гермиона села, скромно скрестив лодыжки.       — Я прочла ваше предложение, — объявила Баррос.       И замолчала.       Очередные идиотские психологические игры. Но Гермиона не собиралась в них участвовать — у неё не было причин сомневаться в своей подготовке, в одобрении начальницы или в способности выстроить убедительный аргумент.       — Могу я сказать кое-что, прежде чем вы назовёте меня легкомысленной идеалисткой и на этом закончим? — произнесла она.       Брови Баррос взметнулись. Гермионе показалось (возможно, идеалистично), что та подавляет улыбку.       — Продолжайте.       — Я осознаю сложности этого начинания. Я знаю, что это будет небыстро и непросто — как и искоренение любого глубоко укрепившегося зла. Я знаю, что вопрос компенсаций сложен, что у Министерства нет свободных средств, и уверена, что многие чистокровные пойдут по пути Федруса Гринграсса, если их лишат рабов без какой-либо…       — Вы всё это знаете, — сухо перебила Баррос. — И всё же хотите продолжать.       — Да.       — Это безнадёжная затея.       — Может показаться. Но с чего-то нужно начинать.       — И, — Баррос иронично сверилась с текстом, — Вы хотите составлять контракт при участии домовиков?       — Безусловно. Это их жизни. У них должен быть голос.       — Вы действительно думаете…       — Мне прекрасно известна взрывоопасность их реакции, стоит лишь упомянуть слово «одежда». Я своими глазами видела, насколько глубоко века порабощения исказили их психику.       — И всё же вы считаете, что диалог приведёт к чему-то?       — Речь о начале разговора. Как я сказала — с чего-то нужно начинать.       Баррос долго изучала её с плохо скрываемым презрением — ровно столько, чтобы Гермиона полностью потеряла настрой. Идеально рассчитано.       — Начните с визита в Бюро по распределению домовиков на следующей неделе. Спросите Бенджамина Снеллинга. Расскажите ему о вашем начинании.       — Хорошо, — неуверенно сказала Гермиона. — Он…       — Можете идти.       — …К нему?       — Покиньте мой кабинет, Грейнджер. Рабочий день окончен.       Она взяла перо и уставилась в пергамент перед собой.       — Да. Конечно. — Гермиона поднялась, закидывая сумку на плечо. — Счастливого Рождества, мадам Баррос.       Лицо Баррос дёрнулось от раздражения.       — На это нет времени.       Выходя, Гермиона ухмыльнулась. Настоящая «ба, вздор».       Она сохраняла улыбку до самого дома — где та стала ещё шире. Мама сидела на полу у ёлки, перебирая коробку с шарами. Отец вышел из кухни с подносом дымящихся кружек. Они встретили её с неподдельной радостью.       В воздухе пахло корицей.