Восемьдесят девять

      Существует особый вид горя — сырое, застарелое горе, — которое залегает прямо под кожей. Это горе ребёнка, и ему всегда достаточно одного-единственного вопроса, чтобы вырваться наружу.       Оно могло проявиться, когда ты, свернувшись калачиком на подоконнике, изнемогала от ужаса перед тем, какую жестокость собираешься причинить собственным родителям, и друг спрашивал:       — Что случилось?       Оно могло прорваться и тогда, когда ты, только что совершив эту самую жестокость, сидела на краешке кровати едва проснувшейся подруги, а та сонно интересовалась:       — Как твои родители?       Боже. Как бы клинически она ни подходила к этому, горе всё равно поднималось.       Всё ещё завернувшись в полотенце, неподвижно стоя перед шкафом, Гермиона провела пальцем под глазом.       Горе продолжало бы сочиться. Иногда беспомощно, иногда неожиданно, иногда — очищающе. Если стоять неподвижно, оно могло вырваться полосами и мумифицировать её. Возможно, с годами, когда оболочка взрослости затвердеет и нарастёт слой за слоем, горе будет погребено и раздроблено — как слой выветренных каменных обломков.       Вчера вечером горе Драко прорвалось — беспомощно, да. Неожиданно — безусловно. Очищающе… она очень на это надеялась.       Оно могло вырваться только в том случае, если он ей доверял — и всё же он даже не смог посмотреть ей в глаза, когда сбегал.       Гермиона с несчастным видом вцепилась в край полотенца. Совсем не было сил тащиться через очередной день. Ей хотелось бежать — часами, без остановки.       Гермиона собралась на работу.       Снег продолжал своё наступление, но Министерство позволяло им притворяться, будто внутри их норы светло и солнечно. В тот день всё казалось ей особенно антиутопичным — ощущение лишь усиливалось, пока она корпела над показаниями свидетелей, полными явного нежелания говорить правду несмотря на то, что многонациональная корпорация с яростью шла войной на одну нищую ведьму.       На обед она спустилась в столовую с сердцем, сжатым в тисках. Драко там не было.       В конце дня она шла по атриуму нарочито медленно… напрасно.

***

      Неизменный Хогсмид, дремлющий в зимних тонах. Первая остановка — «Сладкое королевство».       Пока его жена присматривала за лавкой, Амброзиус Флум повёл Гермиону в подвал, полный деревянных ящиков и коробов с товаром. Их собственный шоколад изготавливался в маленькой смежной комнате — домовым эльфом таким древним, таким похожим на ожившую груду старых серых тряпок.       — Он принадлежит семье Реддингов уже два поколения, — сообщил Флум.       — Здравствуйте, — сказала Гермиона эльфу.       Тот одарил её смертоносным взглядом в стиле Кикимера.       Они вернулись наверх, и Гермиона произнесла речь, от которой её уже тошнило. Флум позволял ей говорить, пока она не упомянула Фортескью. Тут он надулся, как разъярённая жаба. Возможно, крупные лондонские франшизы могли позволить себе осыпать эльфов роскошью, но Флумы и Реддинги — трудолюбивые семьи, чтящие традиции. Спасибо и всего доброго.       Дальше было только хуже.       То, что эти люди — находившиеся в самом эпицентре финальной битвы и своими глазами видевшие, как эльфы сражались и погибали, — могли по-прежнему оставаться столь беспечными и равнодушными к их судьбе, было омерзительно. Что вообще могло бы пробить броню этого провинциального узколобия?       С каждым визитом в ней что-то умирало, особенно когда её неизменно встречали поджатыми губами и формальной вежливостью, проявляемой лишь потому, что она — это она. Но одновременно она была и глупой магглорождённой, несущей чепуху. Она чувствовала их снисхождение, едва произносила слово «эксплуатация». Из этого вышел бы идеальный мюзикл в духе костюмной драмы: одна женщина марширует по улице, проповедуя прогресс и освобождение, а жители высовываются из окон, грозят пальцами и укоризненно поют:       Опрометчивая чужачка!       Лучше вынь свой маггловский мозг и замени его!       Ты можешь втиснуться в наш мир,       но не смей его менять!       Вечно занятая мадам Розмерта сказала:       — Ты думаешь, у меня фиксированный рабочий день?       В «Зонко» она была особенно осторожна, избегая любых упоминаний «Всевозможных волшебных вредилок». Лоб Зонко сморщился от напряжения, пока ему объясняли суть дела. Он… не совсем понял, понимаете ли? Простите, милая, контракт, вы говорите?..       Только добрый Аберфорт поддержал её. Он с теплотой вспомнил Добби, ставя перед ней кружку медовухи. Гермиона сделала пару глотков, тайком уничтожила остальное и ушла.       Она едва успела устроиться на стуле в офисе, как по Министерству разнёсся воющий приказ.       ПРЕЗИДЕНТ МКМ ЭКИНГБАД СОЗЫВАЕТ ЭКСТРЕННОЕ СОБРАНИЕ МКМ. ВСЕМ ЧЛЕНАМ И АФФИЛИРОВАННЫМ ЛИЦАМ СРОЧНО ЯВИТЬСЯ!       Гермиона, Кэти и Такуми выглянули в вестибюль, когда мадам Баррос выскочила, откликаясь на вызов.       Позже они узнали (от своей секретарши, которая услышала это от помощницы мадам Мандрейк, подруги мелкого служащего и признанного мастера подслушивания в Международном магическом правовом управлении), что химера прорвалась сквозь чары, окружавшие магический заповедник на Родосе, и ринулась, к счастью, в удалённую маггловскую часть горы Акрамитис. Её видели как минимум два десятка магглов, один человек погиб.       Трагедия — и Гермиона осталась безучастной. Она не знала, откуда в её теле ещё взять сочувствие.       Она снова медленно подошла к каминам и отошла в сторону, пока мимо дефилировала человеческая масса Министерства. Группами, парами или поодиночке. Поток длился довольно долго, прежде чем превратился в редких одиночек — словно отдельные капли после ливня.       Потом осталась только она — одна. В одно мгновение все лампы приглушились, тени расползлись, и сияние мемориального обелиска померкло.       Она ждала уже тридцать пять минут. Ещё пять — и она сдастся.       Прошло три минуты, четыре, пять.       Ну ладно. Ещё две.       Судьба любила играть, не так ли? Она обязательно устроила бы так, что Драко вышел бы в атриум ровно в тот момент, когда Гермиона шагнула бы в камин. Не имело значения, подождёт ли она ещё две — ну, три — минуты или шестьдесят.       Из-за золотых ворот донёсся топот множества шагов. Когда они свернули за угол, она увидела, что людей и правда много — четырнадцать человек, двое из которых были в мантиях с меандрами по подолу. Все они уставились на одинокую девушку, стоявшую в пустом, потемневшем атриуме.       Почему здесь так холодно?       Драко резко нахмурился, отделяясь от группы. Следом пошла Фиона.       — Грейнджер? — он остановился перед ней.       — Да.       — Всё в порядке?       — Да.       — Здравствуй, Гермиона.       — Здравствуй, Фиона.       Шум — и все остальные разошлись.       — Как дела? — затараторила Гермиона. — Вы, наверное, сходите с ума.       — О да, — Фиона рассмеялась наполовину весело, наполовину устало. — Мы весь день пытались не допустить, чтобы инцидент попал в маггловские новости. Люди фотографировали, снимали видео… кошмар.       — М-м.       — Почему ты всё ещё здесь? — рявкнул Драко.       — Я… — его выражение было таким непреклонным, что она заколебалась. И разозлилась. И устала. — Хотела поговорить с тобой.       Наступила долгая тишина.       Ей следовало просто пойти домой.       Фиона выдавила ещё один смешок:       — Ну, тогда, пожалуй, я пойду. Ха-ха. Постарайся повеселиться на Родосе, Драко.       Они остались одни. Снова долгая тишина.       — Ты едешь на Родос? — спросила Гермиона, чувствуя себя глупо вдобавок ко всему.       — Портключ активируется через… — он посмотрел на часы. — Шестьдесят восемь минут.       Ком подступил к горлу.       — Это безопасно?       — Я не собираюсь бороться с тварью, — сухо ответил он. Невысказанное: идиотка. — Её уже изолировали.       — Понятно.       И тут она заметила предметы в его руках. Атташе-кейс в правой и — в левой …       — Портключ-коробка для торта, — пробормотала она.       — Я не думаю, что нам есть о чём говорить, — сказал он. Коротко и настороженно.       Эта настороженность помогла ей влить сталь в нервы. Она отвела взгляд от портключа, готовая встретиться с ним лицом к лицу.       Он смотрел на её рот.       — Тео сегодня задержится, и я подумала, что ты, возможно, захочешь зайти, — сказала она.       — Мне нужно собираться в поездку, — отрезал он.       — Конечно.       — Ты могла бы зайти.       Его глаза резко взметнулись — тревога и приказ самой себе отказаться.       Она не отказалась.       Его лицо напряглось с неодобрением.       Несколько неподвижных мгновений они словно испытывали друг друга…       …а потом вместе пошли к ближайшему камину.       Она молчала, и он молчал, шагая через гостиную и по коридору своей квартиры. Он распахнул дверь спальни и придержал её, и она молча кивнула в знак благодарности, переступая порог.       Загорелись лампы. Она с любопытством огляделась, будто была здесь впервые.       Он прошёл мимо неё — каждый звук отзывался оглушительно — и поставил кейс и портключ на консольный столик у двери. Она разглядывала изящные кронштейны стола, борясь с желанием ёрзать и сказать что-нибудь (глупое), чтобы рассеять напряжение.       Он подошёл к стене возле письменного стола и трижды коснулся её, открыв гардеробную. Зашёл и вышел без мантии. Затем подошёл к большой золотой клетке, осторожно взял Родионa и понёс к окну, чтобы выпустить.       Наконец он остановился перед ней и без слова просунул пальцы под ремешок её сумки, стянув её с плеча. Сумка опустилась рядом с коробкой для торта. Всё в его облике кричало: ну и что теперь?       Она чувствовала себя нарушительницей, будто вынудила его привести её в своё пространство. Поэтому сделала единственное, что пришло в голову. Она сняла мантию и позволила ей упасть на пол.       Неловкость утонула в шелесте одежды, рваном дыхании и суматошной попытке оказаться на кровати. Он разложил её с явным намерением и с примесью злости. Он старательно доводил её до безумия: его рот был настойчив, но прикосновения — лёгкими, и он снова и снова подводил её к краю, а затем отступал, пока ей не хотелось рыдать.       Первым словом, которое она произнесла в его комнате, было его имя.       В конце концов — ах…пожалуйста… и я сейчас умру.       Именно последнее заставило его глаза сверкнуть садистским удовлетворением. Он рывком перевернул её на живот. Руки сжали ягодицы. Губы коснулись основания позвоночника. Пальцы веером легли на лопатки, отводя волосы. В уши ей падали гортанные слова:       — На колени… если ты не против.       Он не сбавлял темпа, одна рука тянулась вперёд, и она кончила на протяжном крике, приглушённом простынями, пахнущими им. Он рухнул вскоре после этого так сильно, что удар подбросил её в воздух.       Она лежала неподвижно, с закрытыми глазами. Часы у её уха тикали: тик-тик-тик-тик.       Шорох — затем усталый выдох. Она почувствовала и услышала, как он выбрался из постели. Магический проход открылся и закрылся.       Ещё двадцать тиков — и только тогда она перевернулась.       Балдахин над кроватью показывал ночное небо. Приятно смотреть, пока сон просачивается в поры. Интересно, есть ли заклинание, чтобы звёзды загорались?       Так тихо, так уютно. Тереться ногами о простыни было блаженством. Его ненависть к её кровати была вполне понятна. Привыкнув к такой, она бы тоже, наверное, возмутилась горошине под двадцатью матрасами и двадцатью пуховыми одеялами.       Она была в его постели.       Она могла бы поклясться звёздами над головой, что не ожидала такого поворота — особенно после нескольких часов раздумий, увидит ли она его вообще когда-нибудь снова…       Здесь угадывался узор, похожий на меандр.       Вопреки прежним убеждениям из древней эпохи под названием «ну, некоторое время назад», она не накладывала на него Империус, чтобы он пригласил её.       Он сломался перед ней — и она была в его постели. Какого чёрта она ведёт себя неловко и сдержанно? Ей следовало показать ему, что это нормально, что он может ломаться, что она будет рядом и что всё останется прежним.       Да.       Она вытянула руки над головой — кончики пальцев едва коснулись изголовья.       Прошло некоторое время, прежде чем другая стена, рядом с книжным шкафом, раскрылась. Драко вышел с влажными волосами и полотенцем на бёдрах. Гермиона приподнялась на локтях и улыбнулась ему с открытым восхищением. Его реакция была чем-то средним между настороженностью, подозрением и «мне не до этого».       — Ты был прав, — сказала она и замолчала.       Идеальная наживка, не правда ли? Он не мог это проигнорировать.       — Прав в чём?       — У меня бетонная кровать.       По его лицу пробежало быстрое удивление, и он свернул с пути, остановившись у угла кровати. Несколько быстрых морганий — и он посмотрел на неё. Хорошо. Тем самым взглядом, который навсегда удерживал её стеснение наготы на расстоянии.       Она демонстративно огляделась.       — Правда, здесь удручающе мало цвета.       Он наклонил голову.       — В ковре есть немного красного.       — Едва ли.       — Почему ты не одета?       — Мне не нужно спешить в Грецию, — она села, небрежно обхватив колени руками.       — Тео скоро вернётся.       Рассмеявшись — что ещё больше его смутило, — она подняла скомканный комок одежды у края кровати.       — Как тут попасть в ванную? — спросила она, скользя на пол.       Крошечная капля сорвалась с кончиков его волос ему на плечо. Она собралась с духом, протянула руку и поймала каплю, затем растёрла её между пальцами, позволяя влаге впитаться в кожу.       — Три стука и порта ревелио, — он перевёл взгляд с её руки на лицо и обратно.       Когда стена закрылась за ней, она оказалась среди полок с пушистыми полотенцами и халатами. Рядом стоял большой шкаф, который она не стала открывать. Другая дверь вела в ванную, больше, чем ванные старост в Хогвартсе. Зачарованные окна пропускали тёплый рассеянный свет, поблёскивающий на аквамариновой плитке огромной ванны, похожей на бассейн. Душевая ниша была больше всей её ванной комнаты.       Она стояла у раковины с золотыми кранами перед громадным позолоченным зеркалом и плеснула холодной воды в лицо. Расправив ткань, которую принесла с собой, она обнаружила, что это лишь юбка, колготки и трусики.       Она вернулась в комнату с волосами, наброшенными как плащ. Рубашка выглядывала из-под кровати; она наклонилась, заглядывая дальше — а вдруг…       — Ищешь это?       Сумка Драко пронеслась по комнате и опустилась рядом с портключом. Сам Драко — уже полностью одетый, в дорожной мантии — стоял перед медленно закрывающейся стеной, держа на пальце тёмно-синий лифчик.       Как только она подошла достаточно близко, он сжал его в кулаке и поднял высоко над головой.       Возникла патовая ситуация — совсем не такая, как в атриуме. Она попыталась улыбнуться ему так, как умела. Он лишь вызывающе приподнял брови.       — Это нечестно, — сказала она. И, когда это не вызвало никаких примирительных действий, очень умно добавила: — Ты высокий.       — У тебя прекрасная, упругая грудь.       Она потянулась, пытаясь схватить его руку, чтобы скрыть ярость румянца и силу своей улыбки. Все попытки дотянуться провалились — она едва достала до его запястья.       И потому, как манёвр по перекалибровке, она обвила руками его шею и рухнула на него.       — Хмпф, — выдохнул он, когда его спина ударилась о стену.       Через некоторое время, когда она дала им короткую передышку, он пробормотал:       — Мне пора…       Она снова его поцеловала.       И потом:       — Когда ты вернёшься?       — В понедельник днём. Грейнджер, мне правда нужно идти.       — Уйди позже.       — Серьёзно, мне нуж… ммф.       Она вздохнула. Его переливающаяся мягкая мантия была её третьей любимой текстурой — после его кожи и его простыней. Четвёртой — после гладкости его губ. Пятой — после острого-мягкого сочетания зубов и языка. Шестой — после шёлка его волос. Седьмой — после странно шершавого участка у его уха, который, должно быть, пропустила бритва.       Он оттолкнул её, и она пошатнулась, пытаясь устоять.       — Чёрт! — прорычал он, в два прыжка оказываясь у портключа — уже сиявшего синим.       Он исчез в позе «Священника на коньках», отправив её лифчик в его первое зарубежное путешествие.       Сразу же она почувствовала, как из живота поднимается волна ужаса. Как и все приливы, она подчинялась какому-то небесному притяжению, против которого она ничего не могла сделать.       Она быстро оделась, привела в порядок его постель и вышла из комнаты.       Не успела она совершить аккуратный побег, как из камина шагнул Тео.       — Привет! — сказала она слишком громко.       — А-а-а! Что за…?! Ты меня до чёртиков напугала!       — Ой! Прости! — она широко улыбнулась. — Я просто подумала, что тебе, может быть, захочется компании за ужином?       Он уставился на неё.       — Ты в порядке?       — Да!       — Эм… я вообще-то зашёл забрать кое-что, Джордж ждёт меня у себя. Но я могу ему сообщить, что…       — О нет! Работа прежде всего, всегда! — она юркнула мимо него. — Всё хорошо — как-нибудь в другой раз! Пока!

***

      Ужас поднялся ещё выше на следующее утро, когда мадам Баррос вызвала Гермиону к себе без коллег. Ей потребовалось постыдно много времени, чтобы сообразить: Баррос никак не могла свалить на неё вину за побег химеры. Скорее всего, она хотела услышать о количестве подписей, которые Гермионе не удалось собрать, и высмеять её за это.       В кабинете был мужчина, сидевший напротив начальницы. Он производил яркое первое впечатление — щегольские бордовые мантии и подкрученные усы на надменном лице, взиравшем на появление Гермионы с презрением.       — Грейнджер, — сказала Баррос, — это мистер Федрус Гринграсс.       — Добрый день, — сказала Гермиона.       Её рука едва заметно дёрнулась, предлагая рукопожатие, но руки Гринграсса оставались крепко сцепленными на коленях. Он лишь слегка наклонил голову.       — Мистер Гринграсс, как вам должно быть известно, поддержал многие усилия Министерства по восстановлению.       Разумеется. До тех пор, пока его будущий зять не оказался в тюрьме.       — Я полагаю, вы продвигаете некую собственную реформу, мисс Грейнджер, — заговорил он медленно, взвешенно. — Мне крайне любопытно, что задумала одна из наших юных спасительниц.       Гермиона не хотела угождать ему. Однако твёрдый кивок Баррос нельзя было проигнорировать. И она выдала самую неохотную версию своего проекта.       Гринграсс повернулся к Баррос.       — Она же не всерьёз.       Гермиона развернулась к двери.       — Подождите, Грейнджер, — рявкнула Баррос. — В чём ваше возражение, Федрус?       — Контракты для домовых эльфов? Невиданно. Абсурд.       Баррос взглянула на Гермиону, предоставляя слово. Что, чёрт возьми, она должна была сказать? Она вывалила все уставшие аргументы, которые повторяла с тех пор, как впервые задумала контракт. Гринграсс молчал, пока они не навалились друг на друга криво и беспорядочно.       — Какая фантастическая чепуха! — взорвался он. — Зачем ты поощряешь такие идеи, Елена? К чему нам договоры, если домовые эльфы и так магически связаны с нами? Тьфу. Разумеется, не следует причинять им излишнюю боль, но мы не можем нести ответственность за то, как они предпочитают наказывать себя сами.       Он скосил глаза на Гермиону.       — Мисс Грейнджер стоило бы найти себе другой проект. Возможно, ей пошла бы на пользу программа Артура Уизли для магглорождённых — помогла бы понять, как всё устроено.       Баррос смотрела на неё. Гермиона не имела ни малейшего представления, как ответить. Если бы она заговорила с ним так же, как с Салливаном, её бы к чёрту отстранили.       Он откинулся назад, доставая из кармана сигару и зажигалку.       — Ну а если у кого-нибудь из вас, дамы, есть план реформировать произвольность нашей уголовной системы…       Он щёлкнул зажигалкой дважды, прежде чем алое пламя вспыхнуло. Сначала он слегка подрумянил сигару, затем поднёс её ко рту, пыхтя и втягивая дым, как напыщенный, властный, шовинистический…       А что, если бы кто-нибудь произнёс заклинание воспламенения?       Пламя взметнулось, расцвело перед его лицом и вцепилось в его великолепные усы. Гринграсс взревел. Он швырнул зажигалку и сигару и стал хлопать по усам, как самый обычный маггл.       — Эффло!       Баррос вскочила на ноги, с палочкой в руке, в полном ужасе.       Огонь тут же погас, оставив мужчину, хрипящего как сломанный аккордеон, с жалкой, выжженной пародией на усы.       — ТЫ! — проревел он и бросился к Гермионе.       Баррос мгновенно подняла между ними щит.       — Успокойся, Федрус, — приказала она.       — Она пыталась меня сжечь!       Хладнокровие опытного юриста было незыблемо.       — Где ваша палочка, Грейнджер? — спросила Баррос с мрачной интонацией.       — В мантии, — пискляво ответила Гермиона.       — Покажите.       Приори инкантатем выявило, что последним заклинанием её палочки было охранное — на камин.       — У неё должна быть другая палочка!       Мантии проверили. Призывные чары применили. Гринграсс был настолько невыносимо красным и кипящим, что Гермионе захотелось предложить ему сменить фамилию.       Янзер. Как в том фильме, который так любили её родители.       — Это она! Она это сделала, говорю вам! — орал Янзер. — Она должна была сделать это без палочки!       — Беспалочковая магия? — в шоке выдавила Гермиона. — От простой магглорождённой?       Он повернулся к ней, оскалив зубы, глаза сверкали так, будто он вот-вот нырнёт лицом в щит Баррос.       — Полагаю, у вашей зажигалки произошёл сбой, — решительно сказала Баррос, подливая масла в огонь.       Они наколдовали приступ, и Янзер изверг поток яростных обрывков слов, завершив всё потрясанием кулака и криком:       — Вы ещё обо мне услышите!       Он удалился в величайшем негодовании.       Гермиона медленно повернулась к Баррос, надеясь увидеть заговорщическую усмешку.       Какая же она глупая, глупая девчонка.       — Я должна вас уволить, — выплюнула Баррос.       Гермиона прикусила язык — она хотел сказать: не многовато ли сегодня огня?       — Я вызвала вас сюда, чтобы заполучить огромного союзника. Мистер Гринграсс не только богат и влиятелен, он представляет интересы Священных двадцати восьми.       Каждое слово этого предложения вызывало у неё тошноту. Частицы гнева сгущались на лице Баррос — и, без сомнения, на её собственном.       — Мало того, что ваше выступление было совершенно жалким, вы…       — Моё выступление не имело значения! — взорвалась Гермиона. — Он никогда бы не согласился. Шансов не было.       — Вы подожгли крайне уважаемого человека в моём кабинете.       — Вы проверили мою палочку, я ничего не делала.       — Даже не пытайтесь, Гермиона Грейнджер. Идиотка. Как вы собираетесь чего-то добиться… как вы вообще собираетесь функционировать, если не умеете контролировать свой нрав?       — Я этого не делала.       — Убирайтесь с глаз моих.       Гермионе хотелось разжечь ещё один пожар. Сжечь весь отдел. Сжечь Министерство. Сжечь Баррос. Жги, жги, бам, бам, ба-бам. Стоя у Окна Созерцания, она ничуть не успокоилась. Она немного походила туда-сюда и, боже правый, почему её всё ещё не уволили?       Она резко развернулась и направилась в штаб мракоборцев. Голова Рона была отчётливо видна над перегородкой, и она направилась прямо к нему.       — Смотрите, кто пришёл, — сказал он, когда она ворвалась в его пространство.       Из соседней кабинки высунулась голова с растрёпанными чёрными волосами.       — Вы оба обедаете сегодня со мной, — объявила она тоном, не терпящим возражений.       Но её голос был… ну, парни уловили подтекст. Они обменялись тревожным взглядом.       Гермиона отвернулась и пошла дальше, давая им время обменяться всеми необходимыми взглядами и нервными шёпотами о том, что у Гермионы очередной момент Гермионы.       Они ехали в лифте вместе с толпой обедающих. И — что удивительно — это подействовало на неё успокаивающе.       Наконец, когда еда была собрана, а стол защищён «Оглохни», Гермиона рассказала Гарри и Рону, что произошло.       Рон тут же внёс самый полезный вклад:       — Нельзя просто так поджигать людей.       Гарри, ссутулившись и выглядя странно устало, сказал:       — Знаешь, когда ты больше не несовершеннолетняя, правонарушения могут стать серьёзной проблемой.       — Ой, да тише вы, — фыркнула она. — Я же на самом деле этого не делала. Я просто допустила такую возможность и….       — Если ты умеешь просто силой воли заставлять вещи происходить, у меня…       — Гарри, Баррос проверила мою палочку. Доказательств нет. Он и так держал открытое пламя у самого лица. Может, у зажигалки и правда был сбой.       Шок и смятение Рона вдруг сменились хихиканьем.       — У него кожа поджарилась? — спросил он.       — Конечно нет. Думаешь, я была бы такой спокойной, если бы действительно кого-то ранила?       Гарри кашлянул.       — Он вообще не пострадал. Только его усы — и гордость — не выжили.       — Прекрасно.       — Полагаю, мы скоро увидим его в наших краях, — вздохнул Гарри.       — Возможно.       Рон всё не мог перестать хихикать. Это было заразительно.

***

      Гермиона исходила Косой переулок вдоль и поперёк в субботу утром. Отчаянно желая начать день хоть сколько-нибудь приятно, она первым делом зашла в лавку Энрико. Тот провёл юность в мастерской своего отца-маггла и потому был убеждённым сторонником превосходства мебели ручной работы. Человеческого прикосновения.       Домовых эльфов у него под началом не было — но поддержку он всё равно оказал.       На этом лимит приятностей на день был исчерпан. Дальше оставалось место лишь для откровенной жестокости. У одного котельщика подмастерье ударил эльфа зубилом. Волосы Гермионы встали дыбом от статического электричества — она взвилась, отбросила осторожность и пустила в ход своё имя, на полную катушку.       Хозяин мастерской подписал петицию.       В аптеке и в Совином питомнике Эйлопса она получила два «за». Мадам Малкин и мадам Примпернель ответили двумя неловкими «против». Волшебный зверинец дал ей лишь передышку — наблюдение за тем, как резвятся детёныши магических существ. Колдун в «Обскурусе» подписал. Волшебник в «Амануэнсис Куиллз» долго и нудно рассуждал о важности крошечных эльфийских рук в его ремесле. Добродушный Олливандер после подписи задержал её поболтать. В «Котлы Потаж» она помахала подписью их основного поставщика. «Всё для квиддича», «Лавка письменных принадлежностей», «Кондитерская Шугарплама», «Твилфитт и Таттинг», лавки чая, рестораны — и…       Ей.       Хватило.       Было чуть больше часа дня, так что она могла позволить себе неспешно двинуться к следующему пункту. Все посторонние мысли вылетели из головы, остались лишь воспоминания о последнем разе, когда она гуляла по маггловскому Лондону. Маршрут был другим; она могла бы устроить ему ещё одну экскурсию. Проходя мимо Британского музея, она представила разговор об этике залов, полных награбленного, о его любимом антикваре и о том, что он однажды сказал об одержимости чистокровных коллекционированием тотемов и артефактов.       На Гауэр-стрит оборвалась и эта нить. Её пронзила острая тоска по жизни, которая никогда не была ей предназначена. Университетский колледж Лондона фигурировал в (очень-очень) длинном списке, составленном ею в домагический период. Она вышла к главному кампусу и остановилась во дворе как раз в тот момент, когда из главного здания вышла группа студентов — вероятно, после утра в библиотеке. Мир принадлежал им; они были свободны так, как она никогда не была. Их ответственность не выходила за пределы их самих и их образования. Они были взрослыми — но им ещё не нужно было взрослеть по-настоящему.       Девушка среди них, в ярко-синем пальто… какой была её жизнь? Она шла в паб — пить и обсуждать диссертацию? Она по уши погружена в узкую, но захватывающую область исследований? Она встречается с тем симпатичным парнем рядом? Любовь терзает её — изнутри и снаружи?       — Гермиона!       Она глубоко вдохнула и выжала из себя улыбку для Дина. С ним были его парень и его девушка; все трое — стильные, яркие, отчего Гермиона почувствовала себя ужасно блеклой.       — Чертовски рад тебя видеть, — просиял Дин. — Ты же помнишь Джека и Венди, да? Ну что, ребята, ещё одна в Лигу Ультимативных Магглорождённых Просветителей?       — Так вы себя называете? — недоверчиво рассмеялась Гермиона.       Дин кивнул.       — Мы — ЛУМП. Авангард. Пошли, Майрон не любит опоздунов.       Слева от них возвышалось здание «Слейд», и Дин повёл её прямо к нему — к скамейке у входа, где сидела девушка и рисовала. Вдоль стены шёл небольшой перепад высоты, ограждённый перилами; Венди незаметно взмахнула палочкой, и часть перил отломилась, образовав мостик. Он вёл к узкой полосе стены, на которой проступили слова: Колледж магической живописи «Золотые Огоньки». Девушка на скамейке ничего не заметила.       Почтенные члены ЛУМП — и Гермиона — прошли внутрь.       Они оказались в огромном помещении, целиком сделанном из стекла, залитом естественным светом, который на самом деле не был естественным. Повсюду стояли мольберты, громадные шкафы с красками, кистями, палитрами и прочим, которые протирали от пыли два домовых эльфа…       Постаменты с недоделанными скульптурами, большой стол с рулонами холста…       — Сюда.       Боковая дверь вела не в солнечный Элизиум студии, а в тёмный коридор, увешанный картинами. В конце находился кабинет Майрона Бикерботча.       — Давай, — подтолкнул Дин. — Мы подождём. Лучше, чтобы он не видел тебя с нами.       Это не имело значения.       В нём ничто её не удивило — ни помятые мантии и бородка ван Дейка, ни выражение равнодушия. Он ей сразу не понравился — и выставил её рекордно быстро.       Дин встретил её сочувственным взглядом.       — Тебе куда-нибудь нужно, или хочешь глянуть на наше жалкое подобие арт-квартала?       Другая дверь в студии вела на открытую площадь, окружённую низкими постройками, с полом из энкаустической плитки.       Сначала они зашли к живой, бойкой ведьме в заляпанном красками фартуке, которая смешивала и продавала пигменты. Рядом — лавка с художественными принадлежностями. Остальное — студии и галереи, демонстрирующие, по сути, одно и то же. Они часами заходили и выходили, раздражаясь всё сильнее, пока Гермиону не перехватил художник, желавший написать её портрет в натуральную величину (а также, разумеется, мистера Поттера и мистера Уизли). Дин встал за его спиной и изобразил рвотные позывы, пока она изо всех сил старалась сохранить серьёзное лицо.       Паломничество завершилось в галерее с гобеленами — всё ещё чопорными, но всё же немного утешительными. Гермиона изучала огромное полотно с дромарогами и троллями, когда сверху, с винтовой железной лестницы, раздался тягучий голос:       — Приветствую, дети.       Говоривший спустился вниз и был встречен остальными тремя с искренним теплом. Это был худющий мужчина в длинной меховой шубе, с волосами до плеч, обрамлявшими выветренное лицо. Глаза подведены чёрным. Из ушей свисали фиолетовые стразы.       — Давненько не видел вас, Лумпы. Пойдёмте, я позволю вам купить мне ужин.       — Эдди Стаффорд, — объявил Дин. — Эдди, это…       — Гермиона Грейнджер. — Эдди взял её руку и поцеловал. — Современная Жанна д’Арк, покровительница всех нас, магглорождённых. Честь-то какая. Я позволю тебе купить мне ужин.       С этими словами он вложил её руку себе под локоть и вывел наружу.       Она попала в отбойное течение. Вернуть руку было невозможно, как и избежать того, чтобы её унесло в всё более страстное обсуждение скучного искусства, которое они видели.       Эдди вывел их в маггловский мир и вёл, пока они не добрались до небольшой рыбной забегаловки, где им пришлось отстоять очередь. Когда подошла их очередь, он с изяществом отказался участвовать в оплате.       Скользнув в переулок, а затем воспользовавшись совместной аппарацией, они оказались в квартире Эдди — настоящей зоне боевых действий. Его сосед по квартире явно спал в соседней комнате; храп пробивался сквозь стены.       Четверо теснились вокруг столика на двоих, заваленного пустыми бутылками. Стоило ей откинуть голову — и она коснулась бы стены.       Но разговор тёк так, будто пространства было бесконечно много.       Эдди учился в «Золотых Огоньках», пока его не исключили за преданность анимации откровенно гомоэротических мужских ню. Он был невероятно начитан и одержим идеей революции в магической живописи.       — Если тебе кажется, что сейчас всё плохо, то в восьмидесятые был ад. До Бикерботча у нас был Джервазиус Карлсон. Абсолютный ублюдок. Он сжигал мои работы «Инсендио» каждую неделю и давил любые попытки расширить кругозор моих безмозглых собратьев. Соня Бойс читала лекцию по соседству — нам нельзя было пойти. Дерек Джармен выступал в Институте современного искусства — нельзя было пойти. Ретроспектива Стэнли Спенсера — нельзя. Хокни — тоже нет. Это был первый раз, когда лорд Вальдемар умер, мир был новым — и никто не искал новых горизонтов. И теперь всё то же самое, чёртова старая песня.       Казалось, Гермиону девять лет заводили именно ради этого момента. Её прорвало — по-настоящему.       От культурного застоя они перелетели к общественным проблемам. Эльфийский контракт наконец получил то признание, которого она так отчаянно жаждала. Она поделилась копией предисловия ФСС; Джек ударил кулаком по столу, а Эдди объявил текст манифестом эпохи. (Пока у них был лишь один лозунг: Мы — ЛУМП, а не люмпен.)       Гермионе вручили значок, тревожно напоминавший шишку, с красной надписью ЛУМП.       Еду съели, алкоголь достали, часы пролетели. Лига Ультимативных Магглорождённых Просветителей расцветала в обществе друг друга.       Полная жизненной энергии, сияющая от поддержки, укреплённая идеями, Гермиона вернулась в тёмную тишину своей квартиры уже довольно поздно.       Звук закрывшейся двери эхом прокатился по пустому коридору.

***

      Воскресный «Пророк» — самое вычурное издание недели — пестрел фотографиями Гермионы, снующей по Косому переулку. Репортёр (не Рита, но из той же породы) посетил все заведения, в которых была Гермиона, пытаясь раскопать её дьявольский замысел. Некоторые вежливо уклонились. Некоторые оказались болтливыми идиотами.       Эльфийский контракт стал национальной новостью.       Самым вялым и невдохновляющим образом.       Гермиона написала Ксенофилиусу.

***

      Она с нетерпением ждала стабильности ужина в Норе после последних двух недель.       (Было лишь одно, чего она хотела сильнее, чем сытный обед.)       На кухне стоял умопомрачительный аромат, и Гермиона радостно окликнула фигуру у духовки.       — Здравствуй, дорогая, — рассеянно ответила миссис Уизли. Хрипло. Будто она плакала.       Ох.       — Что случилось? — осторожно начала Гермиона.       — Ничего, — миссис Уизли не обернулась. — Мальчишки умчались с Тедди, а Андромеда беспокоится, потому что ему давно пора спать. Сходишь на Площадь Гриммо и приведёшь их?       — Эм… конечно…       В гостиной Гарри вся мебель была сдвинута к стенам. Всё пространство занимала извилистая, закрученная гоночная трасса. Мальчишки — Гарри с Тедди на плечах, Рон, Тео и Джордж — стояли у окна, поглощённые серьёзнейшим спором.       — Я тебе говорю, сработает! — горячился Рон. — Угол идеальный, магия не нужна.       — Ты рискуешь часами работы, — буркнул Тео.       Гермиона громко прочистила горло.       Четыре головы повернулись, пробормотали рассеянно («привет» — «здорово» — «ага?» — «привет») и снова отвернулись. Тедди захихикал.       — Вас вызывают, — попробовала она снова. — Андромеда хочет вернуть Тедди.       — Ладно. Тогда запускаем, — сказал Рон.       — Если финал провалится, — пригрозил Джордж, — следующий я засуну тебе прямо в…       — Осторожнее, — перебил Гарри.       — …нос.       Тедди снова захихикал.       Гермиона решила, что это надолго, села на стул у камина и достала книгу.       Вскоре раздались громкие крики и улюлюканье.       — Я же говорил! — разгорячился Рон.       Она встала.       — Теперь можно идти?       Когда Тедди вернули Андромеде, а стол начали накрывать, Гермиона отвела Рона в сторону и спросила, почему его мама расстроена.       — Билл наконец проявил твердость, — признался он с неловкой гримасой. — Встал на сторону Флёр. Они уезжают во Францию через пару недель.       За ужином стабильности не было. Только напряжение и редкие всхлипы. Флёр не пришла, но Билл был — виноватый и нездоровый на вид.       Поэтому, когда Гарри дёрнул её за рукав и предложил зайти на чай, она надеялась найти там хоть немного устойчивости.       Гостиная была приведена в порядок Кикимером. Они едва успели устроиться, как он появился с подносом.       — Ну, — начал Рон непринуждённо, — ты была в газетах.       — Я в курсе.       Крепкий мятный чай напомнил ей о доме и о том, как она использовала его, чтобы давать родителям зелья. Она сделала маленький глоток.       — А вот это тебе неизвестно, — добавил Гарри. — После нашего разговора за обедом, когда мы с Роном вернулись к столам, как думаешь, кто ввалился в кабинет Робардса?       Гермиона буквально согнулась под тяжестью вселенной.       — М-м, — ухмыльнулся Рон.       Серебряный луч ворвался в комнату через камин и принял форму оцелота, из которого прозвучал властный голос:       — Уизли. Блэктут Лейтон пойман, и я не доверю Дезмонду соблюдать процедуру. Займись этим.       Рон издал стон ещё до того, как сияние Патронуса исчезло.       — Почему я? Почему всегда я?       — Ты же звезда отдела, — сказал Гарри. — Любимчик Робардса.       Рон что-то невнятно пробурчал, хватая мантию.       — Некоторые даже называют тебя Избранным…       — Пошёл ты, Гарри.       Он шагнул в камин.       Гермиона уже открыла рот, чтобы прокомментировать довольную физиономию Гарри, но голова Рона объявила:       — Не рассказывай ей про Гринграсса, пока я не вернусь!       И исчезла.       Они сидели в дружелюбной тишине. Это вполне можно было назвать стабильностью.       Она была мазохисткой.       — Сегодня пять месяцев, — пробормотала она, отводя взгляд и ставя чашку.       — Пять месяцев с чего?       — С тех пор как ты начал встречаться с Ашером.       Гарри помолчал.       — Как ты вообще это запоминаешь? Я даже… не думаю, что Ашер помнил.       Она пожала плечами.       — Как ты?       — Я в порядке, Гермиона.       — Я имею в виду… у тебя был тяжёлый вечер в клубе и…       Она замолчала и подняла глаза. Гарри хмурился, глядя на её руки — она… теребила их? Она замерла, и он встретился с ней взглядом.       — Это было не из-за алкоголя. Из-за мигающего зелёного света.       — Боже…       Но он только рассмеялся, увидев её испуг.       — Я правда в порядке. Я не хожу целыми днями, мечтая напиться. Не знаю… мне стало легче, наверное. — Его шея чуть покраснела. — И надежда появилась. На работу и… Джинни больше всего. Ашер говорит, что я наконец выхожу из режима выживания.       — Я так рада, — прошептала она.       — Помогает то, что ты носишься, устраиваешь пожары и отвлекаешь внимание от меня.       — Я же сказала, что всегда буду рядом.       Он улыбнулся, но отвернулся — и она поняла, что лимит сентиментальности исчерпан. Он и правда выглядел иначе, чем в мрачных воспоминаниях месячной давности. Спокойный; лоб без морщин, взгляд ясный, чуть ироничный. Даже с тёмной щетиной он выглядел моложе.       — Что? — настороженно спросил он.       — Ты — имя нарицательное, Гарри Поттер.       — Как и мадам Глянец.       — И у тебя есть эльф.       Он состроил притворно страдальческое лицо.       — Где расписаться?       То, как он сутулился, как держал перо, не изменилось за все годы, что она его знала. Сколько раз она подшучивала над этим тесным почерком, который теперь обладал такой властью.       Гарри вернул ей перо и папку, сказав:       — Кикимер будет ненавидеть тебя ещё сильнее.       — Его внуки — нет.       — Какие внуки? Ты ведь назовёшь это в честь Добби?       — Конечно.       Декрет Добби.       Директива Добби.       Указ Добби.       Декларация Добби.       Рёв возвестил о возвращении Рона. Он скомкал мантию и швырнул её через комнату, словно тренировался в толкании ядра.       — Дез — идиот, и мне нужен отпуск, — проворчал он, падая на диван.       Гермиона дала ему поворчать положенное время, потом хлопнула ладонями по коленям:       — Что с Гринграссом?       — А, да, — он закинул ноги на стол и ухмыльнулся. — Врывается весь красный от ярости…       — Он пытался подлатать усы, но, кажется, переборщил с зельем роста волос, — вставил Гарри. — Был похож на шнауцера.       Рон продолжил:       — Мы с Гарри достали Удлинители ушей.       — У Робардса нет защитных чар на двери? — спросила Гермиона.       — У него нет двери. Он в них не верит. Но мы не могли просто стоять и слушать…       — Хотя, по правде говоря, для Гринграсса удлинители и не нужны были. Он орал.       — Что там было, Гарри? Сожжение, покушение на убийство…       — Дикая, кровожадная магглорожденная.       — Лучшее, — с теплотой кивнул Рон. — Потом позвали твою начальницу.       Рука Гермионы взметнулась к лицу, чтобы заглушить стон.       — Я думал, ты не переживаешь, — усмехнулся Гарри. — Доказательств же не было, после…       — Сейчас не время, — процедила она.       — Твоя начальница сказала, что проверила твою палочку и мантию. Она член Визенгамота, — Рон пожал плечами. — Робардс не стал ей перечить.       — Что, конечно, окончательно свело Гринграсса с ума.       Янзер.       — Крики, визги, всё по новой. Робардс его терпеть не может.       — Почему? — спросила Гермиона.       — Этот придурок угрожал ему, когда мы арестовали Пьюси, — сказал Рон. — Робардсу это не понравилось.       — Он начал вопить про беспалочковую магию, и Робардс попросил доказать. Тот, естественно, спросил, как это можно доказать. А Робардс ответил… никак.       — Я удивлён, что мужик не взорвался на месте.       Гарри усмехнулся.       — Робардс прекрасно знает, кто помог мне освоить беспалочковое разоружение и призыв.       — То есть… ничего не произошло? — Гермиона едва поспевала.       — Ничего, — подтвердил Рон. — Твоя начальница и наш босс позволили тебе уйти от ответственности за нападение.       Аккуратный бантик на неаккуратной истории. В делах и гоблинов, и Гринграсса она вышла сухой из воды. Имидж — это всё.       — Обожаю коррупцию, — сказала она.

***

      Она размышляла о спонтанной анемии, ожидая под дверью кабинета Баррос — предстоял финальный просмотр дела Клементии. Кэти и Такуми поинтересовались, не кружится ли у неё голова.       Она сказала, что нет.       Единственным, что удерживало её на ногах, было предвкушение возвращения Драко.       Баррос сверкнула глазами, когда Гермиона заговорила не в свою очередь. Как обычно, раскритиковала её сводные заметки. Встреча вышла до тревожности обыденной.       Позже, чтобы прийти в себя, Гермиона пересказала товарищам «стерилизованную» версию ситуации Гринграсса.       — Ты ведь дружишь с некоторыми старыми магическими семьями, не так ли? — спросил Бен. — Мадам Баррос, к сожалению, права. Их поддержка усилит нашу инициативу.       Гермиона позволила себе секунду, чтобы подавить вспышку раздражения.       — Ну, у нас уже есть Поттер, Олливандер и Фоули. Андромеда — Блэк, и я могу привлечь Нотта; Аббот, Лонгботтома… Слизнорт, возможно, согласится. И… Малфой. Малфой подпишет. Бруствер… ну. Хех. А ещё Джордж — Уизли, и оба его родителя нас поддержат. Молли — Пруэтт.       Кто ещё? Этот мерзкий Кадфан Бёрк? Макдугал, Шафик и Макмиллан — все в Визенгамоте. Она не могла заставить себя подойти к родителям Лаванды и отказывалась навещать Флинтов и Булстроудов. Если бы только Астория всё ещё была в стране. Её подпись стала бы самой звонкой пощёчиной Реддлу.       С каждой минутой способность сосредотачиваться на чём-либо, кроме часов, таяла.       Она могла бы столкнуться с ним в лифте.       Увидеть его в атриуме и спросить, вернулся ли он.       Но в лифте его не было.       В атриуме — тоже. Зато была Фиона.       — Я читала о том, что ты делаешь для домовых эльфов, — улыбнулась она. — Очень достойно с твоей стороны.       — Спасибо, — ответила Гермиона, ненавидя её за то, что та была такой милой.       — И представляешь? Сегодня я тоже жду Драко.       — Что?       Она возненавидела её окончательно.       — Мы заключили пари, — защебетала Фиона. — По поводу исхода воскресного матча. Ты следишь за испанской лигой квиддича, Гермиона?       — Нет.       — О. Ну, он должен мне по напитку за каждый гол, который забьёт Мадрид.       — Понятно. Веселитесь. Пока.       Не надо. Просто не надо.       Нет. Стоп. Стоп. Тсс. Не надо.       Не надо.       Бам, бам, ба…       Её кабинет отчаянно нуждался в уборке.       Она развернула кресло от стола, наблюдая за колышущимися, полупрозрачными шторами и ночью за окном.       Она прокручивала один сценарий за другим — каждый хуже предыдущего.       Тишь надвигается. Спать тебе больше не в мочь?       Окно твое ловит звезды на небосклоне.       Ветер наносит с ладони       на лицо твое близкое самую дальнюю ночь.

***

      Мёртвая внутри и стоящая на холоде тёмным вечером, она сжимала в варежках тёплую кружку с каким-то фирменным зельем Молли Уизли. Оно пахло тыквой, мускатным орехом и растаявшей ириской. Напиток удерживал тошноту где-то в горле, но был бессилен против холодной, ледяной тоски.       Территорию вокруг Норы захватили полностью — там раскинулась ярко освещённая гоночная трасса. Начиналась она у гаража во дворе, где Форд «Англия» гудел и выпускал клубы дыма, а миссис Уизли стояла на страже, сжимая палочку как дубинку, готовая уничтожить любого, кто даже заикнётся о желании забраться внутрь.       Трасса огибала дом, делала круг по заднему саду, проходила над прудом и выходила в сад, где квиддичные кольца увеличили и подожгли. Затем она взмывала над верхушками деревьев, закручивалась в высокую спираль и заканчивалась на холмике Гермионы, где стояли ящики с фейерверками.       Зрители, полные нетерпения, ждали начала. Их уже было множество, и хлопки аппарации всё не стихали.       Драко всё ещё был в постели с Фионой.       Гермиона стояла в стороне, у подножия захваченного холмика, желая лишь одного — чтобы всё это закончилось.       Тео, Джордж и Ли сновали туда-сюда, сосредоточенные и торжественные, словно позировали для нового варианта «Афинской школы».       Следующая серия хлопков возвестила прибытие ЛУМП и прочих. Они окружили её и разошлись. Остался только Эдди. Он пришёл исключительно ради того, чтобы побыть с ней. Она ощутила странную гордость — и его разговор стал желанным, хоть и пугающим отвлечением. Чтобы не отставать, ей приходилось выкладываться полностью: он говорил о чарах продвинутой чувствительности, которые изучают только художники, о текущем деле генерала Пиночета и о том, что давно пора провести серьёзное антропологическое исследование магического общества. И всё это время, с отвратительным упорством, Гермиона сканировала взглядом толпу.       Наконец Эдди резко сменил тему:       — Ты его знаешь?       — Кого?       — Вон того темноволосого у ящиков.       Гермиона прищурилась.       — Кажется, его зовут Нил. Он… как-то связан с «Паддлмир Юнайтед».       — Квиддич. Фу.       — Я полностью…       Драко появился на холмике. В тёмно-сером пальто. Один.       — О, так это его ты высматривала?       — Нет.       Он внимательно осмотрел раскинувшуюся трассу; взгляд скользнул по пейзажу и… остановился на ней. Она снова повернулась к Эдди.       — …начнём?       Ох. Он же говорил.       — …современное поп-искусство могло бы кое-чему поучиться. Китч — это пустое дерьмо без иронии. А этот шедевр иронией набит под завязку.       — А имеет ли значение, что создатели шедевра не осознают всей его иронии?       — Нет, если я могу указывать пальцем и смеяться.       Гермиона хихикнула, и он продолжал болтать, пока машину не привели в движение.       Толпа была в восторге, хотя никто не мог превзойти мистера Уизли, который выглядел так, словно танцевал по раскалённым углям.       Когда прогремела последняя очередь фейерверков, Эдди решил рискнуть и подойти к предполагаемому Нилу. Она смотрела, как он перепрыгивает трассу и поднимается на холм.       — Привет, Грейнджер.       Голос ударил по ней с ужасающей силой, но она зафиксировала тело и взгляд.       — С возвращением, Драко. Как прошла поездка?       Он ответил через несколько секунд:       — Насыщенно.       — Как и ожидалось.       Форд «Англия» закатывали в гараж для второго круга. Эдди где-то громко хохотал.       — Кто этот человек?       — Его зовут Эдди Стаффорд. Он друг Дина.       — Забавный?       — Очень.       Забавный — и возвращающийся лёгкой походкой, отбрасывая волосы и сверкая серьгами.       — Увы! — воскликнул он, ухмыляясь Гермионе и игнорируя Драко. — Яростный гетеросексуал.       — Не повезло.       — Возможно, в Париже мне улыбнётся удача… Да, — кивнул он, заметив её удивление, — я еду в Париж. Немного старомодно — искать прорыва там, но что есть, то есть. Мне нужно место, где ценят стоячие члены.       Лукавство скользнуло по его лицу. Он внимательно посмотрел на неё и медленно наклонился, целуя в щёку.       — Ты ослепительна. Если бы магия позволяла вносить фундаментальные изменения, я бы унёс тебя прямо сейчас и сбежал.       Он сделал несколько шагов назад и исчез.       Тот, ради кого всё это было устроено, никак не отреагировал.       Пора было уходить.       — Ну что ж, — сказала она своей кружке с оттенком окончательности, — с меня достаточно этого… зрелища.       — Нас задержали на Родосе ещё на день, — жёстко пробормотал Драко. — Специалист, который должен был усилить чары, пропустил портключ. Нас, младших, выселили из более-менее приличного отеля и запихнули прямиком в Тартар.       Форд «Англия» рванул на второй круг. Как все могли быть в таком же восторге от этого однообразного представления?       — Кошмар, — продолжал он. — Два человека в комнате размером с твою кухню. Две кровати. Хуже, чем у тебя. Голые окна. Ни одной занавески. Ты можешь такое представить?       Машина пронеслась мимо, колёса тревожно искрили.       — Зато я распил бутылку раки с Маркосом Самарасом.       — Это кто?       — Вратарь сборной Греции.       А. Квиддич.       — Он привёз с собой троих кузенов. Слышала про серых сестёр с одним глазом? Эти парни делили одну извилину.       Внутри у Гермионы всё проваливалось, выворачивалось.       — Тебя задержали? — тихо спросила она.       — Ты вообще слышала, что я сказал?       — Ты вернулся… сегодня.       Краем глаза она уловила его раздражённый взгляд.       — Ты сегодня на редкость тугая. Неудивительно, что этот простак так тебя рассмешил.       Мистер Уизли загонял машину в гараж. Джордж, Тео и Ли осторожно разбирали трассу под бдительным взглядом миссис Уизли.       — Ты идёшь к Финнигану с остальными? — спросила она.       — А ты?       — Нет. Мне завтра на работу.       — Мне тоже.       Бам, бам, ба-бам.       — Ты зайдёшь?       — Да.

***

      Пятнадцать минут с тех пор, как она вернулась домой, распустила волосы и сбросила бесформенный свитер.       Пять минут — как она мерила шагами путь от журнального столика к обеденному.       Он не придёт. Тео затащил его в паб, или он решил, что приятнее купить напитки Фионе, или она ждала его у него дома. В спальне. В постели.       А вот и он.       Он оставил пальто и принёс бумажный пакет с нарисованными оливковыми листьями. Гермиона шагнула к нему, протянула руку…       — Не сейчас, — сказал он.       — Не…?       — Потом, — твёрдо ответил он, ставя пакет на стул и подходя ближе. — Ты знала, что Министерство обеспечивает доставку утреннего «Пророка» куда угодно? У тебя были насыщенные выходные.       — Я случайно подожгла усы Федруса Гринграсса.       Искра чистого изумления на его лице наполнила её тоской. Почему не всегда так? Почему ей приходится выносить столько смятения между этими редкими мгновениями?       Он взял её лицо в ладони, большие пальцы легли у уголков губ.       — Посмотри-ка. Плохая девочка вернулась.       Горло пересохло. В других местах — наоборот.       — Ещё одно отстранение?       Она покачала головой.       — Баррос меня прикрыла.       — Ты даже свою несгибаемую начальницу прогнула. Как неожиданно. — Его руки скользнули к её талии. — У тебя это получается, правда?       Он притянул её к себе и приподнял, заставив встать на носки. Глаза сами закрылись, голова наклонилась, и она оказалась прижатой к спинке кресла.       Он утонул в её волосах, исследовал изгибы шеи, посылая по телу дрожь…       И она — и она — и она сказала:       — Тебе нельзя быть с кем-то ещё.       Он окаменел. Глаза Гермионы распахнулись от стремительно нарастающего ужаса.       Кровь закрутилась ревущим водоворотом. Лёгкие раздулись, словно пузыри.       Его дыхание толчками било ей в ключицу, плечи поднимались и опускались — фразы рождались и умирали, не произнесённые.       Наконец:       — Это правило касается и тебя?       Она наконец моргнула.       — Конечно.       — Хорошо.       Он провёл языком по сухожилию на её шее, вырвав вздох, и этим разрушил застывшее мгновение. Он отстранился — глаза полуприкрыты — и поцеловал её. Медленно, изучающе, словно в первый раз.       Жарко и захватывающе. Нежно — когда её нижняя губа оказалась между его губами, нежно — когда он наклонил голову иначе, нежно — когда губы медленно разомкнулись. Когда они успели расстаться настолько, чтобы он снял с неё топ? Когда она расстегнула его рубашку? Его руки сжимали её, и мешающая ткань никак не поддавалась.       — Сними это, — прошептала она.       Рукав застрял, чёрт возьми, он делал это слишком долго.       — Стой. Я сама. Ресолво.       Она отбросила одежду и выдохнула, когда их кожа снова соприкоснулась. Она прочертила губами карту его шеи, ощущая гул его стонов — сладость, смешанную с солью кожи.       Руки были везде — его и её — медленно, нарочито. Она гладила его сквозь брюки, он сжимал её грудь.       Она сходила с ума, жаждала более жёсткого прикосновения — и одновременно не хотела менять ничего.       Он провёл пальцами вниз по её телу и расстегнул пуговицу джинсов.       — Снимай нормально. Даже не думай их испарять.       Его смех утонул в её волосах — хриплый, чуть тёмный, от которого всё внутри задрожало. Он наклонился, стянул с неё джинсы, затем снял свои. Он сжал её бёдра, выпрямился — и… всё.       Он замер.       — Что? — выдохнула она.       Он пожал одним плечом.       — Жду дальнейших указаний.       Она рассмеялась, наклоняясь, чтобы поцеловать его, чувствуя, как его губы изгибаются под её губами.       Она не понимала, что происходит. Они просто… касались, целовались… Гладкие ладони, чуть шершавые пальцы скользили по спине, вдоль бёдер, сжимали ягодицы, обводили кости таза. Она ласкала каждый шрам на его груди, провела неровную линию по животу.       Вздох у уха:       — Твоя кожа как шёлк.       Плавное прикосновение вдоль силуэта.       Контур его широких плеч.       Касание под грудью.       Пальцы по позвоночнику.       Он резко сжал её соски. Желание взорвалось.       И потом — ну вот и всё, и чёрт, и да.       Она обвила рукой его шею, удерживая на месте, врываясь языком в его рот, поднимая бёдра и обхватывая его ногой. Он развернул её, двигая назад, пока край кресла не оказался под ней. Ноги раздвинулись. То самое твёрдое прикосновение наконец пришло.       Она оторвалась от его губ со стоном.       С зажмуренными глазами, закусив губу, её выбрасывало из тела и возвращало обратно снова и снова. Бёдра подхватили ритм его пальцев, она вцепилась в его плечо, чтобы не потерять этот мучительно-прекрасный поток.       Так хорошо. Напряжение завязывалось в узел. Она заставила себя открыть глаза и встретилась с его — пылающими. Он тяжело дышал, не отрывая взгляда. Она всхлипнула, и он поцеловал её так, словно это был последний раз.       Когда он развернул её и наклонил над подлокотником кресла, предвкушение перехватило дыхание.       Но высота… что-то… было не так. Она почти зарыдала, когда он не вошёл, не снял боль.       Он снова развернул её, поцеловал, прижал к животу гранитную длину — и они оказались на полу. Он сидел, вытянув ноги, она оседлала его колени и опустилась в нетерпеливом, неотшлифованном движении.       Всё ещё не то. Она сжимала его плечи, поднималась и опускалась, снова и снова, не чувствуя нужной глубины. Она отклонилась назад, упираясь руками в его голени — и вот тогда.       Его руки сжали её талию, как стальные тиски. Голова откинулась, когда его зубы впились в её грудь, между приглушёнными словами — «горячо», «узко».       Капля пота в ложбинке её горла была поймана его губами.       Вдруг он заставил её замереть. Прежде чем она успела даже заскулить от отчаяния, она оказалась на спине, ковёр шершаво царапал кожу, а он стоял перед ней на коленях. Он поднял её ноги, бёдра, поясницу, сцепил колени у себя на талии — и вошёл. Мир взорвался звёздами.       Если раньше темп был резким, теперь он стал жестоким. Он двигался всё сильнее, сильнее, сильнее, и её отбрасывало назад, пока она не ухватилась за ножку столика, чтобы удержаться.       Так правильно, так хорошо, о чёрт, о боже, да, пожалуйста, никогда, никогда, никогда не останавливайся.       Его грубый, задыхающийся стон дал ей понять, что она бормочет вслух.       Она была на краю — руки сами пришли в движение: одна сжала грудь, другая скользнула вниз, туда, где они были соединены.       — Чёрт, — выкрикнул Драко и врезался в неё, толкая и её, и столик назад.       Раз… два… шесть… семь… восемь… девять…       Она выгнулась дугой. Молнии со всех сторон окрасили мир в белое. Белое, как сверхновая. Как отпущение. И она взорвалась, растворившись в этом.       Она открыла глаза и уставилась в потолок. Тело неловко раскинуто. Горло саднило.       Прошло немало времени, прежде чем разум и тело снова сошлись.       Она осторожно приподнялась и увидела Драко, распростёртого рядом, прислонившегося к дивану, с головой на сиденье. Он смотрел в потолок, словно сквозь него — сквозь все этажи — прямо в ночное небо. Лицо его было красным. Шея, грудь, колени — красными.       Гермиона заставила себя подняться и подползла по ковру, вздрогнув от холодного воздуха на стёртой коже спины. Она положила голову рядом — но не слишком близко.       — Мне нужен подробный отчёт об инциденте с Гринграссом, — хрипло сказал он.       Она повернулась к нему, смеясь. Он всё ещё смотрел вверх, лениво ухмыляясь.       — А мне нужен подробный отчёт о том, как такое большое, катастрофическое происшествие было улажено.       Ничто не шло с этим ни в какое сравнение. Ни признание единомышленников, ни комфорт старых дружеских отношений. Ничто.       Она чувствовала ликование, цельность, слушая его язвительное, почти жалобное описание того, что, по сути, было вполне приличным бюджетным отелем, его ужас перед пятнадцатиминутной поездкой на автобусе, рассказ о магическом святилище и саркастические комментарии о дипломатических встречах.       Он давал ей всё — взгляд, смех, внимание, ту полуулыбку, означающую интерес, — пока она рассказывала, чем занималась сама.       Когда он наконец зевнул и взмахом палочки призвал одежду, она едва не попросила его остаться. Но он хотел бы свою постель, да и было уже больше одиннадцати. Тео мог вернуться в любую минуту.       Она смотрела, как он одевается, с горько-сладким уколом.       Он ушёл, а она уставилась в потолок, как и он ранее. Она видела Млечный Путь во всём его великолепии — но даже он был ничем по сравнению с тем, что она чувствовала.       Ну что ж. Она рассмеялась сама себе. Ну что ж.       Когда она встала, кровь прилила к голове, и она рухнула обратно на диван. Минуту спустя попыталась снова.       Она собрала одежду и бросила её на кресло в спальне. Капнула бадьян на спину и надела пижаму. Заварила ромашковый чай и включила тихую музыку.       И только потом вернулась к бумажному пакету.       Внутри был её бюстгальтер.       И мозаика в рамке — греческая, с изображением Сизифа. Коричневые, синие и белые тессеры постоянно двигались, создавая иллюзию, будто он катит валун вверх. Больше пяти минут она смотрела, заворожённая, ожидая, когда он достигнет вершины. Он не достиг.       Она повесила мозаику рядом с гравюрой из «Божественной комедии».       Там была книга — собрание всего, что Гипатия писала, говорила или комментировала о нумерологии, включая расшифровки лекций и фрагменты уничтоженного манускрипта.       И маленькая красная пиксида с девятью музами. Внутри — кусочки пахлавы.       Слово «слишком» выло в голове сиреной.       Когда она уходила спать, Сизиф достиг вершины. На несколько секунд изображение застыло — тессеры удержались. Это была картина свершения.       Валун покатился вниз, Сизиф пошёл следом, Гермиона погасила свет.

***

      Совсем не хорошо — получить записку от главы мракоборцев с требованием явиться, за мгновения до конца рабочего дня. Гермиона ощутила детское, упрямое желание ответить: «Не буду. Не хочу».       Гарри и Рон расследовали ограбление, поэтому Эдит провела её через лабиринт кабинок в логово минотавра — бездверный кабинет Робардса. Мужчина в красных мантиях развалился в кресле с самодовольной лёгкостью бывалого копа.       — Добрый день, — сказал он, когда Эдит вышла.       — Добрый день, — пробормотала Гермиона.       Седина шла ему. Он был крепким, с сильным носом и слабым подбородком.       — Вы знаете, зачем вы здесь.       Ни малейшего понятия.       — Полагаю.       Он рассмеялся — глубоко, насыщенно.       — Не нужно так волноваться. Я вызвал вас лишь затем, чтобы сообщить: Федрус Гринграсс выдвинул против вас необоснованное обвинение, которое было немедленно опровергнуто свидетелем инцидента.       Гермиона промолчала.       — Мистер Гринграсс угрожал обратиться к высшим инстанциям, — продолжил он, — но общеизвестно, что министр магии больше не принимает его после скандала с Пьюси. В любом случае, формальный отчёт по этому фарсу составляться не будет.       — Хорошо, — медленно сказала Гермиона. — Спасибо.       Робардс кивнул, не слишком скрывая улыбку.       — Есть ещё одно. Другой инцидент.       — Есть?       — Да. В воскресенье, шестнадцатого января, примерно в восемь десять вечера, все феи в вестибюле «Слоновой пещеры» самопроизвольно покинули свои сосуды. Их бегство совпало с вашим отъездом из отеля.       — Как странно, — прошептала Гермиона.       — Не правда ли? Управляющий сразу заявил, что смотрел прямо на вас и клянётся, что это было не ваших рук дело.       — Это было не моих рук дело.       — Разумеется.       Робардс подбросил маленький квоффл и поймал его одной рукой.       — Один раз — пустяк. Два — совпадение. Но если это случится в третий раз… — Он поставил квоффл на стол и посмотрел на неё прямо. — Мне будет сложно закрыть на это глаза. Понимаете?       Она сглотнула. Кивнула.       — Хорошо. Тогда всё.       Гермиона поднялась, улыбаясь так, словно никогда не училась этому.       — Мисс Грейнджер, — окликнул он, когда она почти сбежала, — вы бы стали отличным мракоборцем. Я бы с радостью взял всех троих в свой отдел.       Она отшутилась и пожелала ему всего хорошего, но он ошибался. Она была бы никудышным мракоборцем, потому что больше никогда не хотела участвовать в дуэлях.