Девяносто два

      Среди бесчисленных способов, которыми понедельники Гермионы начинались неудачно, первое место она без колебаний отдала бы «получению письма от Кормака Маклаггена». В том, как ему удавалось выжать свой фирменный концентрат хамства в краткое послание с просьбой встретиться, чтобы «перекинуться словцом насчёт домовых эльфов», не было ровным счётом ничего достойного восхищения.       Её ответ, отправленный поспешно, прежде чем её настигла волна здравого смысла, гласил:       «Шесть вечера, среда, в Финниганс.»       Его ответ, пришедший уже днём, когда она была на работе, гласил:       «Шесть вечера, среда, В ДЫРЯВОМ КОТЛЕ.»       В том, как он вырезал свою агрессивную интонацию этими заглавными буквами, не было ничего очаровательного. Причина его настойчивости была слишком очевидна: Симус Финниган не пускал прессу в своё заведение. Том — пускал.       Единственное, что помогло ей пережить отправку окончательного подтверждения, — это бесконечное повторение про себя: для него Огден — это дядя Тиберий.       Если удастся заставить его подписать всё сразу, она сможет быстро исчезнуть. Но, зная этого слизняка…       Понедельники у Гермионы часто заканчивались не лучше, чем начинались.       «Возьми ещё, дорогая» — её вызвала Баррос.       …А затем демонстративно начала убирать бумаги, создавая впечатление, будто именно Гермиона настояла на спонтанной посиделке. Потом она сделала серию жестов — вот церковь, а вот колокольня — и водрузила подбородок на остроконечную крышу.       — Рассказывайте, — приказала она.       Гермиона, стойкий оловянный солдатик, рассказала.       — После работы я иду к профессору Слизнорту, — добавила она в конце отчёта, — а в среду встречаюсь с Кормаком Маклаггеном. В субботу у меня встречи с управляющим директором «Эллерби и Спадмор», а также с главным редактором издательства «Фантомлайт».       — Убедитесь, что у вас есть что-нибудь дорогое и съедобное для Горация Слизнорта.       — Уже позаботилась.       — А что дальше, после этих встреч?       — Я… думаю, всё готово.       — Думаете, готово?       — Готово. Оно… завершено. Если только вы не захотите посмотреть ещё раз?       — Я бы не вынесла.       — Есть ещё кое-что, — пробормотала Гермиона, глядя сквозь промежуток между сжатыми кулаками Баррос на людей вокруг. — Я хотела бы подать это как независимый заявитель.       Она не сразу подняла глаза, но мгновенно уловила понимание на лице Баррос. Та знала, что Гермиона знает о провале с Яксли. Знала, что Гермиона знает, что она знает. Один жуткий вихрь взаимного знания, набирающий обороты в мутном пруду политики.       — Что? — переспросила она, лишь для того, чтобы услышать то же самое.       Гермиона повторила.       — Почему?       — Я хочу, чтобы вы были в составе комиссии и имели право голоса. — Это было не совсем ложью.       Баррос приподняла уничтожающую бровь.       — И вы думаете, я проголосую в вашу пользу?       Гермиона искренне растерялась. Моргнула.       — Ну… конечно! — воскликнула она.       Сначала это было подёргивание, почти тик. Потом — дрожь. А затем стало ясно, чем это было на самом деле: сдерживаемой улыбкой.       Прощание Баррос было, как и ожидалось, резким и лишённым всякого подобия светской любезности. Но Гермиона стояла в пространстве между их кабинетами с каким-то странным, весьма странным ощущением. Оно напоминало ей вызовы к Макгонагалл после очередной передряги, в которую она вляпывалась вместе с Гарри и Роном, — для особого, приватного разноса. Больше неодобрения, строже выговоры… но всегда наступал момент, когда тирада делала паузу. И Гермиона использовала её, чтобы выдвинуть слабую защиту своего поведения.       И тогда появлялся этот тик… почти незаметный…       Не прошло и четверти часа, как Гермиона получила от Слизнорта полную, ничем не сдерживаемую улыбку. Она вошла в его огромный кабинет прямо из Министерства и застала его за столом — он смотрел на неё так, словно сидел и ждал уже очень давно. Перед ним веером лежали четыре бюллетеня ФСС.       После обилия церемоний и чрезмерной учтивости он придвинул все четыре к ней — он хотел, чтобы она их подписала. Цена одной его подписи составляла четыре её.       Четыре подписи и коробка дорогих сладостей.       Когда они наконец дошли до сути, на его лице было то же банальное, умилённое выражение, что и в те времена, когда она декламировала многословные отрывки теории, которые никто другой не удосужился выучить.       — Надеюсь, вы окажете поддержку этому делу, — закончила она.       Его улыбка расползлась. Как холодное твёрдое масло, рвущее хлеб.       — Вы знаете, я испытываю глубочайшее уважение к…       Её внимание вдруг ступило на лёд. Соскользнуло. Проскользило сквозь размытые минуты, видя лишь ярко окрашенный смокинг.       Треск полена вернул фокус.       Слизнорт продолжал разглагольствовать, рассеянно теребя лацканы пиджака. Отблески огня играли на его лысине.       — …вы же, безусловно, понимаете…       Она положила папку ровно туда, где лежали бюллетени. Ряд фамилий — как засахаренные кусочки ананаса.       — Я встречаюсь с Кормаком послезавтра, — перебила она, даже не пытаясь смягчить тон. Среди гигантских диванов, бархатных штор и общего изобилия кисточек в этой комнате для этого не было места. — У меня есть ощущение, что его дядя Тиберий Огден настоятельно рекомендовал ему выйти на связь.       — Мисс Грейнджер, — вздохнул он, — у вас большие амбиции и удивительно преданные друзья. Вы далеко пойдёте. Я уверен, вы достигнете всего, к чему приложите ум…       — Гарри предложил назвать контракт в честь Добби, и я согласна. Он спас нам жизни. Нас бы здесь не было, если бы не он. Для Гарри очень важно, чтобы мы почтили память Добби и то, за что он стоял.       — Несомненно. Кон… коне…       — Та ночь была не единственным разом, когда Беллатриса Лестрейндж могла одержать надо мной верх, если бы не вмешательство эльфа. Даже здесь, в Хогвартсе… и тот бедный эльф тоже погиб.       — Это крайне прис…       — Можете ли вы представить, профессор, что люди имеют наглость оправдывать порабощение домовых эльфов, ссылаясь на врождённые законы природы… мне, которую не так давно обвиняли в неестественном происхождении магии?       Слизнорт побледнел. На его голове выступили крошечные стеклянные капли пота. Это было почти так же приятно, как если бы она сама разбила о неё бутылку.       — Но как же отрадно иметь благословение столь влиятельной и проницательной мадам Елены Баррос. — Она дала этому имени время распространиться, прежде чем продолжить. — Мистер Фоули — старший, разумеется; владелец «Слоновой пещеры», — сразу поддержал инициативу. Он даже распорядился привести в порядок жилые помещения эльфов в отеле, по моей просьбе.       Из-под дрожащих усов донеслось нечто бормочущее.       Гермиона улыбнулась.       — Уверена, директор Макгонагалл сообщила вам, что Хогвартс твёрдо поддерживает это ходатайство. Не могу представить, чтобы кто-то, кто был на битве и видел, как храбро эльфы сражались рядом с нами, выступал против предоставления им прав и достойной жизни.       Этот огромный, общительный мужчина пытался исчезнуть в самом себе, поднимая плечи к ушам. Он смотрел на неё бусинками глаз, как мышь, выглядывающая из узкой щели.       — Я очень надеюсь, вы распишетесь на бюллетене ФСС, — дружелюбно сказала Гермиона, — И на его послании о равенстве для всех магических народов, существ и созданий.       Он знал, что она делает. И знал, что она знает, что он знает. Ярко-зелёное перо знания, захваченное циркуляционным сквозняком.       Неуклюжие пальцы Слизнорта поймали его и окунули в чернильницу.       Я подмяла его под себя, правда, Драко?       Под мощным дезиллюминационным заклинанием Гермиона спустилась по лестнице, лавируя между студентами, направлявшимися на ужин. Достигнув третьего этажа, она услышала, как изменился звук её шагов. Зрение сузилось, и она вошла в библиотеку Хогвартса, а когда снова стала видимой, то улыбалась.       Мадам Пинс не встретила её ни фанфарами, ни даже приветствием. Она с раздражением взглянула на разрешение, которое Гермиона вытянула из Слизнорта, и сказала:       — Ладно. Проходите.       Это было похоже на возвращение к истокам, на окропление жаждущих корней. Старая полузабытая мысль, возникшая во время утренней пробежки, обрела форму… Что-то для себя, личный проект, мысленный отдых…       Её палец был маленькой лодкой, покачивающейся на волнах корешков книг, пока она искала нечто выходящее за пределы «Продвинутых чар» и «Руководства по модификации заклинаний». Задача непростая для человека, много раз прочёсывавшего запретную секцию…       — Неужели мои глаза меня обманывают? Гермиона Грейнджер?       Профессор Флитвик легко проковылял по узкому проходу между стеллажами — хромота заметно уменьшилась, шляпа сидела набекрень, а руки были заняты книгами.       Непредсказуемые ритмы вселенной наконец-то совпали с её собственными. В итоге она отправилась вслед за Флитвиком в его кабинет и ужинала, забрасывая его вопросами.       Он простился с ней в половине десятого; она скользнула из его кабинета в свою гостиную, прижимая к груди книги и заметки.       Там она разложила всё на сине-белом ковре, превращая их в корабли в океане, пока сама была демиургом, взирающим сверху.       Люди по своей сути были просты. Вот и всё. Всё остальное — мнимые множества и сложность — накапливалось, откармливалось и лелеялось так же, как Слизнорт собирал влиятельных людей. Мотивы вычислялись, коварство культивировалось, двусмысленность измерялась, хитрость носилась как склизкая броня, проницательность, финты… всё ради того, чтобы не утонуть в мутном пруду политики.       Это было бесконечно. Циклично. Изнуряюще. Удручающе. До умопомрачения скучно.       Гермиона закрыла глаза и увидела ярко-белый замок, спрятанный среди холмов Фридберга. От него вниз вела тропа к скоплению коттеджей, где жили студенты Высших магических исследований.       Через три года она будет там.       До 2003 года она вложит все силы в то, чтобы её первоначальный план по освобождению домовых эльфов воплотился — шаг за шагом. К 2003-му она будет там, где сейчас Кэти, и будет готова к РЕПТИЛИЯМ.       Потом она взяла бы годичный отпуск и позволила бы себе стать такой, какая она есть, — простой, жадной до знаний.       Драко мог бы заняться зельеварением, или нумерологией, или несколькими курсами сразу, как и она. В конце долгого учебного дня они бы ужинали в своём коттедже и обсуждали изученное. Пили бы баварское пиво в очаровательных маленьких пабах, гуляли, сидели на скамейках и смотрели на виды. И всегда, в конце концов, оказывались бы в своей мягкой, тёплой, одобренной Драко постели…       Картина исчезла, словно опустился занавес, обнажив абсолютный хаос. Это была Комната спрятанных вещей, где идеи становились башнями старых, пожелтевших газет, тревоги — вопящими громовещателями, планы — синими языками пламени, шипящими и мечущимися, как одичавшие снитчи…       Крошечная Тартановая Гермиона вспыхнула и возникла из ниоткуда.       Силенцио.       Арресто моменто.       Настоящая, человеческого роста Гермиона открыла глаза.

      Пергамент, обрезанный по размеру — Агглютино — стр. 126 «Законов объединения чар»

      скрепление или приклеивание — раствор для наложения чар зреет восемь месяцев

      Орбита — заданная траектория — Прицепи свою повозку к Звезде — Когереско

      Стр. 73 «Свойств чар и сложных вкраплений» — изменяемая инфузия

      Протеевы — как спицы колеса — Вызов доктору Грейнджер

      Ванна с раствором займёт не менее трёх недель для эффекта

      Сонитус — управляемое парение — стр. 12 — Левиоса — делео

      Зелёный будильник — имя на обороте — инсум

      Люмос Рубикундус

      Коммутацио — Инцепте — проверка, проверка — Сонорус

***

      День слушаний по делу Клементии был зверски холодным. Команда Баррос прибыла в зал первой.       Гермиона, не спавшая всю ночь, освоила искусство зевать с минимальным движением челюсти. Она заворожённо следила за формами лужиц света, убаюканная непрерывным постукиванием ноги Кэти. Ей казалось, будто она сидит на дне флакона. Глаза слезились.       В конце концов пять напыщенных плутократов заняли свои места.       — Где представители компании НРБК? — спросил Огден.       Прошло много минут, а они так и не появились. Судебного пристава отправили на розыски.       Примерно через полчаса, когда на поверхности её стеклянной оболочки собрались крошечные пузырьки, пристав вернулся с мужчиной в таком оттенке серого, в каком хорошо смотрелся бы только Драко. Голос у него был певучий. Над её головой плясали капиллярные волны.       Было решено — уважаемыми представителями Визенгамота, — что жалкая сумма, предложенная НРБК в качестве компенсации, вполне достаточна для того, что пришлось пережить Клементии. Баррос вскочила и заявила, что истца это не устраивает. Серый человек возразил, что сумма рассчитана в соответствии с зарплатой и льготами Клементии за 1989 год. Возражение Баррос было заглушено появлением вопящего меморандума, объявившего, что время вышло и зал необходимо подготовить к следующему делу.       По высокому помосту прокатилась мексиканская волна пожиманий плечами. Ну что ж. В другой раз. НРБК оштрафовали за задержку и трату драгоценного времени уважаемого Визенгамота — на сумму, превышающую ту, что они были готовы заплатить Клементии.       Мрачная процессия поднялась наверх, ведомая смертельно бледной Клементией и откровенно взбешённой мадам Баррос. Добравшись до атриума, их подавленный истец отказалась от дальнейших интриг и поспешно ушла.       В лифте Баррос начала тараторить указания со скоростью аукциониста по продаже скота. Кэти строчила, строчила, строчила. Такуми вышел на следующем этаже — ему было велено нанести визит в офис НРБК.       Гермиона тёрла глаза.       Тёрла их снова, когда вернулась в своё кресло, а Кэти убежала в административный отдел, и Баррос заперлась у себя. Тёрла их, пока писала письмо — связность страдала, пришлось перечитывать его несколько раз.       К концу рабочего дня она оказалась внутри картины Шагала. Оттенки синего, парящая коза. У неё вырос рыбий хвост, и она полетела в совятню, чтобы отправить письмо Джинни.       Джинни ведь, да?       Она вернулась, чтобы проверить, правильно ли написала имя на конверте.       Будем надеяться, что к этому времени завтра уже начнётся массовый бойкот мётел «Нимбус».       Зевая, неся чашку чая в кабинет, Гермиона обозревала разрушения, оставленные бессонной ночью. Скомканные шарики пергамента были разбросаны по всей квартире, словно следы жестокого града. Аккуратно добавляя в чай две капли бодрящего зелья, она разглядывала плоды своего труда: четыре свитка пергамента, в каждом — прытко пишущее перо.       Пришло время для более тщательных испытаний. Методы становились всё более радикальными, пока она не обнаружила себя бегающей кругами между кухней и кабинетом, часто спотыкающейся и расходующей всплеск энергии, подаренный зельем.       Ей не оставалось выбора, кроме как признать, что ей нужна помощь.       Отбросив все прочие варианты (то есть вообще о них не думая), Гермиона оказалась в другом, куда более респектабельном холле, направляясь к комнате Драко.       Она постучала. Он открыл дверь в полурасстёгнутом виде — она застала его в процессе раздевания. Четыре пуговицы расстёгнуты, рубашка навыпуск, волосы взлохмачены, словно их только что задел шерстяной свитер.       — Что с тобой случилось? — спросил он.       Что? Она почти не задумывалась о своём виде. «Потрёпанная» — пожалуй, подходило.       — Я носилась, — выдохнула она, — из комнаты в комнату.       — Зачем ты носилась?       — Я… это… мне нужна твоя помощь. — В просьбе проскользнула ужасная, жалобная нотка. — Ты не мог бы пойти со мной, пожалуйста?       Он приоткрыл дверь чуть шире.       — Я вполне могу помочь тебе прямо здесь.       Потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что он имеет в виду.       — Не это! Пожалуйста, просто пойдём со мной. Я кое-что собрала и мне нужен кто-то, чтобы помочь проверить пределы.       Щель в двери сузилась.       — Есть только две вещи, ради которых я готов вспотеть и растрепаться. Первую ты исключила, квиддич, очевидно, не подходит, а ты упомянула слово «носилась»… так что нет, спасибо.       Такой наглый, бездумный отказ Гермионе не понравился. Его полуприкрытый, надменный взгляд тоже не помог. Она протянула руку, схватила его за рукав и потянула в коридор.       — Прошу прощения?!       Он сказал ещё много слов, добавив красок, и она благополучно игнорировала его фырканье — пока, к сожалению, он не вспомнил о своём превосходстве в размере и силе. Он остановил их всего в нескольких шагах от двери гостиной.       Гермиона развернулась к нему, переполненная воинственной решимостью.       — Почему ты всегда поднимаешь такой шум?       Она упёрлась каблуками и дёрнула его. Пресловутое преимущество в размере и силе вступило в союз с третьим законом Ньютона и сыграло против неё. Драко вырвал руку.       Он развернулся — у неё в горле вспыхнуло раздражение, — но лишь достал палочку, чтобы закрыть дверь спальни. Те же светящиеся цепи, что украшали дверь Тео, появились и здесь.       Презрение сопровождало его походку, когда он прошёл мимо неё к камину. Она была уверена, что он сейчас сбежит куда-нибудь ещё… пока не услышала, как он называет её адрес. Она влетела следом.       — Сюда, — приказала она. Если он собирался быть неоправданно презрительным, то и она тоже.       Когда она затащила его в кабинет, то применила метод, изначально разработанный для Захарии Смита на собраниях ОД. Она начала забрасывать его информацией, не утруждая себя проверкой, достигает ли она цели.       — Эта идея пришла мне в голову, когда я разговаривала с Гвендой Бардсли в Мунго. Это способ отправлять сообщения без рук, палочек и эльфов. Я наложила протеевы чары на пергамент, а это, конечно, прытко пишущие перья — делать свои заняло бы слишком много времени, — они будут записывать сообщение за тебя. Я также внедрила модифицированное скрепляющее заклинание и якорное связывание, которое… В общем, смотри сам. Инцепте.       Пергамент вспорхнул в воздух и завис рядом с её головой, чуть выше уровня глаз.       — Магия для удержания не нужна. — Гермиона обошла стол. — Как только я написала своё имя в прорези в углу, он привязался ко мне. Перо работает как обычно — Скрибо и Систо, чтобы начать и остановить запись. А чтобы отправить сообщение, мне нужно лишь добавить имя. — Она пододвинула другой лист, на котором было написано «Драко Малфой». — Скрибо Драко Малфой. Видишь? Сообщение только для тебя.       Произнесённые ею слова появились на его пергаменте, который засветился красным и издал тихий колокольчиковый звон.       — Они звенят только если усиливающее заклинание не активировано — сонорус или силенцио, в зависимости от того, хочешь ли ты, чтобы сообщения зачитывались вслух. Это было сложнее всего правильно внедрить. Систо. Хочешь попробовать?       Он не хотел.       — Осталось только проверить прочность чар. Поэтому я и носилась. Пожалуйста, иди на кухню, я хочу посмотреть, есть ли задержка на короткой дистанции.       Он не двинулся.       — Тебе карту нарисовать? — спросила она.       Иногда слова были инструментами раскопок. Из-под лет личной эволюции показалась мина капризного юного Драко.       — Давай уже, — фыркнула она, сдувая последний слой пыли.       Актёр покинул сцену. Учитывая его скованную походку, Гермиона дала ему время дойти до места назначения, бродя по комнате и с удовлетворением отмечая, как перо и пергамент следуют за каждым её шагом.       Через минуту она сказала:       — Ты дошёл?       Прошло семнадцать секунд, прежде чем её пергамент засветился красным, и голос Драко объявил:       — Да.       Плохо. Раньше она не замечала задержек, но ей всё же требовалось время, чтобы дойти из кабинета на кухню…       — Ты отвечаешь сразу, как получаешь сообщение?       Двадцать секунд.       — Нет.       Она взорвалась.       Она нашла его, прислонившимся к столешнице и поедающим шоколадное печенье из жестяной банки, которую она берегла для дня, когда сможет провести его в постели с книгой.       — Ты когда-нибудь делаешь перерыв в том, чтобы быть невыноси…       Пергамент издевательски повторил её слова.       Её сломленный дух оживил его задетый. Он был торжествующим — и, чёрт побери, это ему шло.       — Я спущусь вниз, — пробормотала она, почесывая руку и сверля взглядом пол, — обойду квартал. Ты можешь, пожалуйста, отвечать своевременно? Под этим я подразумеваю — немедленно.       — Разумеется, — любезно заверил он.       Надо отдать ему должное — после этого ответы приходили быстро, пока она ехала в лифте и обходила район. Но, вернув себе самоуверенность, он ни на один простой вопрос не отвечал прямо. Или вообще не отвечал.       Она спросила, в какой комнате он находится, и он ответил:       — Оставлять беспорядок после магического изобретения — унизительное клише. Честно, сколько времени нужно, чтобы убрать пару клочков пергамента?       Она спросила, слышен ли её голос чётко, и он сказал:       — Аккуратный стол ничего не значит, если внутренности ящиков выглядят как лавки после землетрясения.       Ей пришлось наложить силенцио, когда он поинтересовался цветом её нижнего белья — как раз в тот момент, когда она проходила мимо большой компании у паба. С тех пор ей приходилось выхватывать пергамент из воздуха каждый раз, когда он загорался красным.       В целом испытание можно было считать успешным. Она вернулась в квартиру довольной… но раздражённой… нуждающейся в ещё одном бодрящем чае… возбуждённой… измотанной… большой зевок… глаза заслезились… она тёрла их…       Он был в кабинете, развалившись в кресле за столом, вполне довольный собой.       — Фините, — пробормотала она, нацелившись на пергамент и перо, парившие у его головы. Они послушно опустились ему на колени.       И тут, по какой-то роковой причине, её подсознание решило, что комок пергамента у её ноги — это оголённая мина. Половина тела попыталась избежать контакта, другая осталась на месте.       Она споткнулась о собственные ноги — пошатнулась — заскользила — отчаянно ища опору и нашла её у края стола.       Она выпрямилась, положила перо и пергамент на стол, сцепила руки и стала ждать неизбежной, режущей дозы остроумия.       Драко оскалился всеми своими идеальными, сияющими зубами.       — Как может человек, который выглядит таким собранным и грациозным в неподвижности, двигаться столь вопиюще неграциозно?       Этот словесный дротик идеально приземлился где-то между комплиментом и оскорблением, и Гермиона, не зная, куда податься, ухватилась за него и закружилась, пока не почувствовала, что должна быть на высоченных каблуках и в блестящем белье.       — Я хотела бы увеличить дистанцию ещё больше, так что если ты мог бы…       — Посмотри на себя сейчас, — перебил он. — Стройная и гибкая, как фея. Ожидаешь, что ты будешь скользить… Но нет. Ты как пьяный взрывопотам в кровавом угаре. Бегите, добрые господа, а то попадёте под копыта.       Она нахмурилась.       — Я могу быть немного неуклюжей, когда отвлекаюсь, но я не какой-то нескоординированный болван, который носится и спотыка…       Что-то — (его выразительная ухмылка) — подсказало ей, о чём он думает. Он склонил голову в очаровательной, развязной манере, от которой ей тут же захотелось занять место пергамента у него на коленях.       Она бы свернулась у него на груди, уткнулась головой под подбородок и сказала: «Помоги мне».       Он бы спросил: «А что, по-твоему, я делаю?»       Она бы сказала: «Помоги мне больше», — и он захотел бы узнать: «С чем помочь?»       А она ответила бы: «Со всем. Со всем вообще. Просто помоги мне».       Она отошла (само воплощение грации), поставив между ними кресло.       — Как бы их назвать? — продолжила она. — Пока я их разрабатывала, думала о пейджерах, и пергаментер был бы подходящей отсылкой, но слово ужасно неуклюжее. И вообще, в пейджерах нет настоящих страниц. Ни один другой маггловский аналог тоже не подходит. Ну… разве что они отчасти похожи на рации, но…       — Похожи на что?       — На рации. Ещё одно маггловское средство связи, их ещё называют портативными трансиверами. Я могла бы… может быть… назвать их… плавописцы… но это как-то громоздко, тебе не кажется?       — Грейнджер, ты что, Семенящая Болтушка?       Ей захотелось съесть собственную руку.       Она схватила ближайший шарик пергамента и швырнула в него.       Он даже не пролетел и половины расстояния, жалко упав у задних ножек кресла. Они оба посмотрели на него с одинаковым, но противоположным презрением, а потом друг на друга.       Палочка Драко метнулась, как гадюка. Пузырек с чернилами взмыл через комнату и опрокинулся ей на голову.       Она вскрикнула.       Густые чёрные чернила потекли по волосам, лицу и плечам.       — Ты… ты — законченный, абсолютный — засранец!       Густая капля сползла по боку её носа.       Тергео, подумала она. Тергео, тергео, чёрт побери, тергео.       Но тергео для волос ей никогда не хватало. Придётся мыть как минимум дважды.       — Что с тобой не так, ты неисправимый мудак?!       — Ты в меня это бросила.       — Оно тебя даже не коснулось! Оно и близко не подлетело!       — Намерение тоже считается, — фыркнул он.       Зловещая, кипящая тень опустилась на Гермиону.       — Тебе конец, Малфой.       Она подняла руки — и каждый скомканный шарик пергамента в комнате поднялся вместе с ними. После шёпота заклинания они потемнели, отяжелели и напитались водой.       Драко вскочил.       — Ты что, думаешь…       Хляп!       Мокрый снаряд угодил ему прямо в грудь. Хрустально-белая рубашка промокла насквозь. Крошечные брызги разлетелись по лицу.       — Ты, су…       Хляп!       В левое плечо. Он отступил.       — Чёрт возьми, прекрати, или я…       Хляп!       В живот, чуть выше ремня. Он развернулся и рванул к двери.       Хляп! — по пояснице.       Хляп! — мимо, в стену.       Хляп! — по икре.       Хляп! — по двери, когда она захлопнулась за ним.       — Открой дверь! — закричала она, колотя кулаком.       — Ты ненормальная! — крикнул он в ответ. — Совсем чокнутая!       — Открой дверь, или я её выломаю!       — Это съёмная квартира, ты, яростная психопатка!       Не было запирающего заклинания, которое могло бы её остановить. Гермиона слегка наклонилась, разглядывая ручку…       Струя ледяной воды хлынула из-под двери, промочив её до пояса. Она закричала, отпрыгнула назад, все парящие снаряды рухнули на пол…       Драко продемонстрировал своё превосходство в размере, силе и скорости во всей красе. Прежде чем она поняла, где верх, а где низ, он стал низом. Она оказалась переброшенной через его плечо, ноги сжаты тисками его рук, а бок лица прижат к холодному, мокрому пятну на спине его рубашки.       — Поставь меня! Поставь, или…       — Как пожелаешь, чертовка.       Он швырнул её на кровать. Весь воздух вырвался из лёгких. Драко навис сверху, оседлав её ноги и зафиксировав их, прижал её руки железной хваткой.       — Ну и что теперь? — процедил он сквозь зубы.       Капли блестели на его лице. Капли — до самой расстёгнутой рубашки.       — А теперь вот это, — сказала она и щёлкнула запястьями, посылая жалящее заклятие вверх по его рукам.       Он издал сдавленный вой, и она тут же прижала освобождённые руки к его рёбрам…       Он пришёл в себя слишком быстро. Они снова оказались в исходном положении, только теперь он держал её ладони своими, делая любое движение невозможным.       Единственным решением, которое пришло ей в голову, было жестокое отбрасывающее заклятие, способное впечатать его в стену и сломать позвоночник.       — Думаешь, щекотка — действенное оружие?       — Нет, — сразу сказала она.       Он сверкнул зубами…       Шевелящиеся пальцы нашли каждый сантиметр её тела, как бы она ни дёргалась и ни пыталась его оттолкнуть — ради бога, прекрати, пожалуйста, прекрати, ладно, прости, хорошо, пожалуйста, прекрати, Драко, стой, всё, я сдаюсь, пожалуйста, я сдаюсь…       — Ты сдаёшься?       — Да-да-ДА, ради всего… прекрати…       Он прекратил. Ладонь к ладони, снова пригвоздив ее к месту. Пальцы переплелись с её. Лицо оказалось гораздо ближе, чем прежде. Победный блеск в гипнотических глазах.       Он подождал, пока она переведёт дыхание.       — Я победил.       — Только… потому что… я… позволила, — задыхаясь, выдавила она.       — Вот как?       — Да. Потому что я… провожу черту… на убийстве.       — Безупречная мораль Гермионы Грейнджер, — пробормотал он.       А потом он поцеловал её. Весь прогресс, которого она добилась в попытке восстановить дыхание, был уничтожен.       Его губы и подбородок были холодными. Рот — обжигающе горячим.       Резкий толчок. Захват нижней губы. Его язык нашёл её — и беспомощный стон был заглушен.       Они целовались слишком редко. Слишком долго обходились без прикосновений, без этой близости, когда даже молекулы воздуха не могут пробиться между телами.       Драко сдвинулся, и она почувствовала у бедра, насколько он готов к тому, что неизбежно влечёт за собой такой поцелуй.       И она никогда не могла представить себе, что будет не готова…       Он не отпустил её рук. Его пальцы лишь сжались крепче, занимая пространство между её костяшками. Она сжала его ладони в ответ, выдёргивая ноги из-под него и забрасывая их ему на бёдра.       Он снова сдвинулся, выравниваясь, и когда качнулся, она застонала — приглушённо, заглушённо, ведь его рот ни на миг не оторвался от её.       Всё ещё не отпуская её рук.       Двигаясь — быстрее и грубее… и целуя её.       Поцелуй Драко был анти-поцелуем дементора. Он запускал огромное, душевное цветение, в котором каждый дюйм её тела, разума и души достигал цветущих пределов своих возможностей…       Что?       Не знаю.       Освобождённая рука. Сброшенная одежда. Мокрая одежда. Промокшие брюки держались с упрямством присосок. Она велела ему их уничтожить заклинанием, и у него, похоже, не хватило духа, чтобы что-нибудь на это ответить.       Прикосновение двух пальцев и скольжение влажной обнажённой кожи перерезали ей ствол мозга.

***

      Она затянула пояс халата четыре раза, пока он одевался — чтобы не поддаться искушению подойти, обхватить его за талию и уткнуться лицом в его всё ещё обнажённую грудь.       Он обернулся, поднимая рубашку, и его спина продемонстрировала наглядный урок того, как все системы тела слаженно работают ради движения: скользящие лопатки, напрягающаяся широчайшая мышца, растягивающаяся трапециевидная, извилистая линия позвоночника, пока рука ныряла в рукав…       — Драко, ты подпишешь мою петицию?       — Да, — небрежно отозвался он.       Он снова повернулся, застёгивая пуговицы, склонив голову и сосредоточившись.       Она ушла в кабинет.       На полу повсюду были небольшие лужицы. Она осушила их и уже убирала упавшие «снаряды», когда вошёл Драко.       — Кстати, завтра я встречаюсь с Кормаком, — сказала она, быстро взглянув на него. — Он проявил некоторый интерес к проекту.       — Кормак?       — Маклагген.       — А.       Её волосы упали вперёд, когда она наклонилась к сумке, выуживая папку.       — Я предложила встретиться у Финнигана, но он настаивает на «Дырявом котле».       Она открыла папку на нужной странице, положила перо на пергамент и подтолкнула его к Драко, который слушал её с непроницаемым лицом и приподнятой бровью.       — Он хочет, чтобы там была пресса.       Драко взял перо. Она бросила на него сердитый взгляд, подошла к ящику с канцелярскими принадлежностями, достала оттуда новый чернильный пузырек и поморщилась, когда открыла крышку.       — Я почти уверена, что он хочет, чтобы всё выглядело не тем, чем является.       Драко вопросительно нахмурился, окуная перо в пузырек.       — Он хочет, чтобы пресса нас там застала… чтобы казалось, будто мы… ну. Но этого, конечно, не будет. Это будет совсем не то, чем он пытается это представить.       Членораздельность обычно исчезала именно тогда, когда начиналась попытка сказать что-то действительно важное.       Драко положил перо.       — Что? Почему? В чём дело?       Он провёл рукой по волосам.       — Я подпишу завтра.       — Завтра?       — Во сколько ты с ним встречаешься?       — Э-э… в шесть?       Он вышел из комнаты.       Она пошла за ним. Связь между её стволом мозга и остальным, должно быть, была ненадёжной — потому что она снова оборвалась.       — Пока?.. — сказала она, но он без слов шагнул в камин.       Он был человеческим эквивалентом гаечного ключа. Мог раскрутить её, швырнуть в космос — в туманное галактическое ничто — и вернуть точно на то же место, где уже ничего не оставалось прежним.       Она собиралась сказать ему, чтобы он забрал домой свой плавописец — для дальнейших испытаний. Планировала прибраться в квартире, принять душ, заказать еду…       Она растянулась на диване и уснула.

***

      Гермиона отважилась заглянуть туда, где не бывала уже больше четырёх лет — с тех пор как перестала пытаться впечатлить Виктора, — в спортивный раздел «Ежедневного пророка».       (Почему она не подумала о нём раньше?)       Там не было ни единого обвинительного слова в адрес «Нимбуса». Она не ожидала бури, но не было даже лёгкого… порыва.       …Она плохо спала.       Были сны — яркие, нелепые, возмутительные, словно гротескно преувеличенная комедия дель арте, — и всё, что от них осталось, это осознание, что они были.       В офисе царила мрачная атмосфера. Невозмутимая настойчивость Такуми принесла ему пятиминутную беседу с кем-то из НРБК, чьё звание не раскрывалось, но этот загадочный человек лишь подтвердил всё, что серый мужчина говорил на слушании.       Ровно в шесть вечера Гермиона стояла в нескольких метрах от «Дырявого котла», шаркая носком по мокрому тротуару и гадая, не ошиблась ли она во вчерашних выводах. Поблизости не было ни намёка на спасительное бледно-блондинистое сияние.       — Гермиона!       Она оглянулась — и едва не рухнула. Потому что там был Драко. И Тео. И Джордж. И Анджелина, Ли, Оливер Вуд и Конрад со своими усами.       — А где же наш здоровенный молодой негодяй? — поинтересовался Джордж, когда они подошли.       — Эм… что?       — Может, пойдём? — весело сказал Тео. — Не хочется заставлять его ждать.       Гермиона с усилием отвела от них глаза и бросила на Драко очень выразительный, многозначительный взгляд, после чего тревожно зашагала к пабу. Он понял сразу и поспешил вперёд, поравнявшись с ней.       — Что происходит? — прошипела она уголком рта.       — Не спрашивай меня. Это Тео решил собрать армию.       — Ты… ему… сказал?..       — Одного упоминания Маклаггена хватило, — пожал он плечами.       Потом он улыбнулся — самодовольно, высокомерно. Это должно было ужасно раздражать. Должно было заставить её развернуться и разогнать всех к чёрту.       Но, очевидно, у неё выработалась павловская связь между этой улыбкой и охренительно сильным оргазмом.       «Дырявый котёл» был так же полон, как и в любой вечер. Тем не менее, Кормак Маклагген выделялся сразу. Он был ещё массивнее, чем она помнила — кирпич человека, втиснутый в тесный белый свитер, сидящий за столиком прямо в центре зала. Его взгляд впился в неё — хищный, будто годы не прошли, будто она всё ещё ныряла за трибуны, спасаясь от этого же мерзкого взгляда.       Он встал, обошёл стол, раскидывая руки…       Стул от соседнего столика сам собой вылетел и упал ему под ноги. Он вздрогнул, уставившись на стул, словно не знал, что это такое, а затем снова поднял взгляд. И на этот раз заметил коалицию, развернувшуюся вокруг неё.       — Что за херня? — спросил он.       — Приветствую, МакЛаггинг, старина! — радостно пропел Джордж. — Ты ведь не думал, что единственный, кого заинтересовало предприимчивое начинание нашей Гермионы?       (Пожалуйста, подождите, пока слова проникнут сквозь чрезвычайно толстый череп.)       — Маклагген, — прорычал он.       — Уверен, что так.       Все сели. Стулья подтаскивали отовсюду, и вскоре столик, рассчитанный максимум на четверых, расширился, вместив девятерых.       Одним быстрым взглядом Гермиона заметила блеск объектива в угловой кабинке. Простые чары плавления решили проблему — куда изящнее того, что она сделала с камерой того болвана. Бедняга поймёт, что что-то не так, только когда попробует проявить снимки.       — Итак, МакСлагген, — продолжил Джордж…       — Маклагген!       — Как поживаешь? В последний раз, когда я тебя видел, МакФлогген, ты пытался научить будущего ловца «Паддлмир Юнайтед», как правильно прикрывать кольца. Верно, Оливер?       — Верно, — слишком мрачно кивнул Оливер. — Из-за тебя у меня была покалечена рука, и я не смог играть в первом матче против Когтеврана. Где ты теперь обосновался?       — Я вратарь «Селькиркских скитальцев», — пробурчал Маклагген.       — Нет, — рявкнул Оливер. — Не ты.       Том принёс кружки эля, и Маклагген попытался использовать заминку, чтобы пробормотать:       — …в резерве.       — Пф, — Оливер не позволил это замять. — Я смотрел несколько матчей резервной лиги — тебя там не было. Даже туда не прошёл, да?       — Ой, ну будь добрее, Оливер, — пожурил Джордж. — Я уверен, МакХаггис — отличный…       — Маклагген!       Что, чёрт возьми, происходило? Она взглянула на Драко, надеясь поймать его взгляд и выудить хоть какое-то объяснение из выразительных Малфоевских движений бровей — но он уже смотрел на неё. Ухмыляясь, развалившись на стуле, скрестив руки.       — Дорогая, — обратился Джордж к Анджелине, — у тебя ведь тоже остались тёплые воспоминания о МакБрэггене, не так ли?       — Маклагген!       — О да, — Анджелина, в отличие от Оливера, была совершенно спокойна. — Худшее испытание в моей жизни после того, как половину моей команды отстранили от игры. Первый раз, когда кандидат в загонщики отправил двух собственных товарищей в больничное крыло.       Если что, Кормак показал способность к развитию: на следующий год он уложил в больничное крыло лишь одного товарища.       — Ну, вы слишком строги к бедному МакВэгону…       — Аргх!       — Может, теперь дадим слово Гермионе? — весело предложил Тео.       Дражайший Тео. Никогда не позволяющий о ней забыть. Даже когда именно этого она отчаянно желала.       — А вы кто такие? — рявкнул Маклагген.       — Полегче, МакКракен! Неужели ты не узнаёшь Тео Нотта?       Гермиона вмешалась прежде, чем голову Джорджа отделили от тела. Она выдала свою речь, максимально сокращённую с учётом ограниченного интеллекта адресата, и как можно быстрее выложила папку.       Подписались все — даже Конрад (закручивая усы). Драко наклонился вперёд, подписывая, зажав перо между большим и указательным пальцами — так же, как иногда зажимал её…       Не сейчас.       Тео подписался во второй раз, как и Джордж, прежде чем передать…       — Держи, МакНогген.       Перо было переломано пополам. Гермиона починила его и вернула.       Он даже не взглянул, пока рисовал реалистичную иллюстрацию своей копны жестких волос. Это вполне могло читаться как «МакНоггин». Или как Мимбулус мимблетония.       Когда Гермиона сказала «спасибо», он бросил на неё крайне грязный взгляд.       — К слову, МакХаггис…       — Маклагген, тупой засранец!       — Ого, какой ты громкий! Мои искренние извинения, МакЛаггейдж…       — Что за херню ты устроила, Грейнджер?! — взвыл МакЛампит так громко, что вздрогнули посетители.       Гермиона встряхнулась.       — Прошу прощения?       Он продолжил ещё громче:       — Зачем ты приволокла сюда этот цирк, а? Я выделил время, чтобы тебе помочь, познакомить с дядей Тибби, и вот что я получаю? Кучку вонючих умников и чёртового Пожирателя Сме…       Стул Маклаггена отлетел назад, все четыре ножки сломались, и он с грохотом рухнул на пол. Его кружка тоже взорвалась… это ведь была не она?       По её венам неслась магическая, потрескивающая ярость, подталкивая впечатать голову этой мерзкой личинки в стол. Повесить его на стропила, медленно содрать кожу и заставить съесть её.       Каждый посетитель замер. Фотограф в углу стоял на столе и щёлкал своей дефектной камерой.       — Всё. С нас хватит, — выплюнула Гермиона, вставая. Она дождалась, пока Маклагген, лая, воя и истекая элем, поднимется, и демонстративно стёрла его имя из папки.       Раздался резкий скрежет дерева — и Драко уже вылетал из паба.       Тео бросился за ним. Гермиона хотела…       — МОЙ ДЯДЯ ТИББИ…       — Заткнись уже, МакГаггин, — отрезала она (заслужив сочувственный фырк Джорджа) и рванула прочь.       Фотограф тоже ринулся к выходу; конфундус развернул его к бару.       На улице моросил дождь. Люди шли медленнее, некоторые лавки закрывались. Она увидела Тео, стоящего у переулка и уныло смотрящего вниз; когда она подошла, он лишь печально пожал плечами.       Драко был уже далеко, ловя каждый луч фонарей.       Гермиона побежала за ним, на ходу проводя рукой по лицу и накладывая гламур. Зевак ей хватило.       Он свернул в проулок мастерских, и она ускорилась.       — Драко! — крикнула она, ныряя следом.       Он едва замедлился.       Она позвала снова — к счастью, все ставни были закрыты.       — Драко! — выдохнула она, наконец схватив его за руку.       Он резко обернулся — и злость тут же сменилась… тревогой. Ах да. Гламур. Она сняла его, и его рот снова сжался от гнева.       — Ты в порядке? — спросила она, стараясь звучать мягко, а не сбивчиво.       — Прекрасно, — он выдернул руку. Она смотрела на него, пытаясь сказать «нет, это не так», не произнося этих слов. Переулок был плохо освещён, и они стояли на краю света одного фонаря. Мелкая морось превратилась в песчаную бурю. В его волосах сверкали бриллианты.       — Зачем ты стёрла его подпись? — хрипло спросил Драко.       — Он отвратительный, шовинистичный слизняк, — без колебаний ответила Гермиона. — Я не хочу иметь с такими ничего общего.       Не то, что он хотел услышать. Он мрачно нахмурился.       — Не делай вид, будто это было для тебя сюрпризом. Ты прекрасно знала, какой он, и всё равно согласилась на встречу — из-за того, кто его дядя. Тебе нужна была его подпись.       Она беспомощно открыла и закрыла рот, молча умоляя его увидеть её искренность.       — Думаешь, это первый раз, когда меня называют Пожирателем Смерти? — его интонация исказилась. — И не последний.       — Кто…       — Ты очень точно сказала, что Министерство спихнуло меня Кенни, потому что не знало, как ещё меня наказать.       — Ты же знаешь, я пошутила!       Он усмехнулся.       — Двое других кандидатов подняли такой вой, увидев меня. Бей тревогу — Пожиратель Смерти. Оба получили куда более высокие должности.       Дождь усиливался, грозясь перейти в ливень. Но если Гермиона и дрожала, то от холода в его взгляде.       — В первые недели на работе со мной говорила только Фиона.       Гермиона ненавидела это. Внутри что-то болезненно сжалось, словно изжога.       — Суть в том, Грейнджер, что идти на риск ради этого — бессмысленно. Ты ничего не добьёшься. Это не нужно и никем не ценится.       Её волосы намокли. Холод пробрался сквозь все слои одежды. А Драко ещё не закончил.       — На тебе, если не ошибаюсь, лежит судьба целого вида. Ты провалишь проект, если не обуздаешь порыв бросаться на защиту каждого. Настроить против себя племянника Верховного Чародея было…       — Тогда зачем ты привёл Тео… Оливера… Джорджа, если не для того, чтобы его спровоцировать? — спросила Гермиона странно тихим и размеренным голосом.       Это было очень неожиданно. Она была уверена, что закричит. Ее горло пересохло и напряглось.       — Я их не звал, — процедил он.       Она всегда любила звук дождя на булыжной мостовой. Такой живой, захватывающий ритм — куда лучше дождя по тенту посреди ада.       Этот звук был всем, что существовало, пока они смотрели друг на друга.       Пока вдалеке не прогремел гром. Один из фонарей зашипел и замигал.       — Меня ждут на ужин у тёти, — тихо сказал Драко, теперь подстраиваясь под её тон.       Она дрожала, глядя, как он уходит и растворяется в тенях.       Она чихнула. Волна прошла по всему телу.       Ближайшая точка аппарации была в Косом переулке, и она побрела туда. Торговая улица почти опустела — лишь несколько человек жались под зонтами.       Она бросила холодную, мокрую одежду кучей на пол в ванной и встала под струи горячей воды.       Тео зашёл на ужин, и после первых вопросов они ели молча. Они умели делить друг с другом печаль.       До глубокой ночи она сидела на балконе, глядя на ливень, попивая чай с щедрой добавкой Перцового зелья, пока колокольчик над головой сходил с ума.       Ей хотелось плакать. Она могла лишь дрожать.       Она собиралась написать Виктору. Не хотела.       Четыре зачарованных свитка пергамента тоже были холодными. Интерес к ним исчез.       Она скучала по маме.

***

      Наконец, в четверг утром, в спортивном разделе появилось нечто стоящее.       «Гарпии разрывают контракт с «Нимбусом»; возвращают новые мётлы Ультрабыстрые VR4!»       Там почти ничего не было, кроме этого заголовка: тренер Кипплер заявила, что «Гарпии» не будут сотрудничать с компанией, которая несправедливо обращается с женщинами-сотрудниками. Крошечная заметка в углу, тогда как страницу заполнял репортаж о финале Испанской лиги.       Но Баррос заметила. Гермиону вызвали, задали вопросы — на всё был один ответ:       — Я просто написала подруге. Немного наверстали упущенное.       Её отпустили без последствий — не слишком удивительно. Отчаяние после катастрофического слушания ясно давало понять: ей сойдёт с рук небольшая хитрость.       Придя в столовую раньше обычного, она сначала сидела одна, тихо поклёвывая тарталетку. Минут через десять к ней подсел Джастин, придвинул стул и рассказал о предстоящей экскурсии по магическому Лондону для магглорождённых детей. Ещё через пять минут стол был окружён.       Драко сел напротив, Фиона и Арнольд — по бокам, и они с Джастином обсуждали финал Испанской лиги.       Гермиона, даже сейчас молчаливая, опустила взгляд и представила другой сценарий — только двое за столом…       Он называл её хитрой. Говорил, что абсурдно, как ей всё сходит с рук.       Как легко ты обводишь людей вокруг пальца — почему мне это не удаётся — ну, я ужасно неуступчив, Грейнджер…       (Он подцепил вилкой кусочек шоколадного торта и поднёс к её губам.)       Джастин встал. Она решила уйти с ним.       В половине десятого вечера она вышла из-под чар вокруг Стартистла и вошла в телефонную будку. В Мельбурне было раннее утро, тёплое и летнее; мама, должно быть, уже была в саду.       Телефон прозвонил пять раз.       — Алло?       — Привет, мам. Я тебя не разбудила?       — Конечно нет. Как же хорошо слышать твой голос!       Глаза Гермионы наполнились слезами, и она прислонилась к стене.       — Как ты? Как папа? Как у вас дела?       — Всё по-старому, кроме того, что твой отец увлёкся парапланами. Говорит, что это ближе всего к полёту на метле. Ни одна встреча с Уизли не закончилась для меня хорошо.       Драко бы это оценил. Давай, Грейнджер, отчитай мать.       — А ты, милая?       Она замялась. Мотоцикл пронёсся по дороге, свет мазнул по стеклу.       Гермиона выдала матери стерилизованную, идиллическую версию жизни. Она не знала почему — ведь обещала больше так не делать, — но это было непреодолимо. Всё было хорошо.       — Вчера пришли приглашения на свадьбу Шарлотты, — сказала мама. — Твоё тоже. Приложили записку: отправили бы тебе по почте, если бы не эта нелепая секретность вокруг твоей жизни. Придётся придумать историю.       — Да.       — Нам тоже. Впервые увидимся со всеми после исчезновения. Они жаждут на нас накинуться. Будет адский уик-энд, и отказаться нельзя. Мэл и Вики уже сговорились. Их совместная ярость нас ждёт.       Тишина.       — Прости, — прошептала Гермиона.       Ещё тишина.       — Нет, — дрогнувшим голосом сказала мама. — Это я… прости…       — Ты имеешь право злиться на меня, мам, — Гермиона снова закрыла глаза. — Я знаю, ты простила и любишь меня. Но ты всё равно можешь злиться. Столько, сколько нужно.       Мама всхлипнула. Гермиона хотела бы обнять её.       — Кстати, — бодрым, чуть повышенным тоном сменила тему мама, — ты можешь прийти на свадьбу с гостем. Так что… придёшь?       — Я не знаю.       — Ох, Гермиона, ты всё ещё не…       — Я сообщу.       Мама тяжело вздохнула.       — Как там Драко?       Драко был — как и всё остальное — в порядке.       — Мам, — сказала Гермиона сквозь зубы, — скажи мне рецепт твоего фирменного горячего шоколада.       Позже той ночью она лежала в постели, читая вечернюю газету.       «Пророк», как всегда, проявил чудеса бестактности: статью написал мужчина, выдержав тон снисходительного недоумения. Цитата Гвеног Джонс была выделена жирным:       «Вы, [цензура] мужики, и есть проблема! Нельзя [цензура] нас, заставлять вынашивать ваших [цензура] детей, а потом за это наказывать!»       В тот же день вышел новый номер «Придиры» — с материалом под названием «Боевая Революция Эльфов-Домовиков».       Б.Р.Э.Д.       Бред.       Статья была трогательной. Написанная Луной, она начиналась с интервью с эльфами из комнаты цветочных полей, а затем расширялась до общих вопросов…       …Гермиона закрыла глаза и перекатилась на сторону Драко…       Доброе утро.       В газетах интересные новости. Меган МакКормак, ловец «Гордости Портри», родная сестра одной из «Ведуний», на четвёртом месяце беременности, высказалась весьма откровенно.       В течение дня пошли слухи, что скандал мог выйти на международный уровень. Говорили, что организаторы Испанской лиги были в ярости из-за рекламного пространства, отданного «Нимбусу».       Ей стоило написать Виктору…       Как увядающая лиана, ищущая тепла, Гермиона в обед прокралась в кабинет Бена. Она гладила цветочный фарфор чашки, рассказывая, как встреча с Маклаггеном пошла прахом.       Бикки предложила ей ломтик лимонного кекса и сказала:       — Плохой человек, который оскорбляет друзей Гермионы, — не друг домовиков.       Была ли Гермиона другом домовиков? Сколько раз это ставилось под сомнение?       Было трудно оценить, какой ущерб мог нанести полёт Маклаггена на пол. Мысли снова превратились в заросшую изгородь, опутанную колючей проволокой вокруг самого важного участка. Она резала Маленькую Тартановую Гермиону, которая, измазанная камуфляжем, с секатором в зубах, пыталась проползти под ней.       Даже учитывая терпимость Огдена, она не могла представить, как он отреагирует на раздутую версию событий от Маклаггена…       Маленькая клетчатая Гермиона совершила харакири секатором.       Ай — АЙ. Проволока впилась в низ живота. Она прижала ладонь, наложила согревающие чары и наблюдала, как Кэти мечется по кабинету, пытаясь заучить длинный свиток поправок к международному праву.       Станет ли её наследием образ заблудшего благодетеля? Того самого Хронического Крестоносца, навязывающего помощь там, где она не нужна и не ценится?       Разум и матка сплелись в плотные колючие силки.       Боль в животе затмила всё, когда она снова покидала Стартистл. Она вернулась с тяжёлой сумкой и разложила добычу на столе.       Горячий душ, уютная флисовая пижама, ещё согревающие чары…       В большую черную кружку отправились «Кадбери» — шоколадный напиток, горячее молоко, брызги «Бейлис»… еще брызги на удачу… приличная порция темного рома… щепотка корицы.       Вкус был безответственно насыщенным. Запретный напиток. Аромат, который преследовал её в детстве, но попробовать не разрешали. Глоток за глотком она пила, стоя у стола и наблюдая, как огонь пляшет в бутылке рома.       Она смотрела, как он зеленеет.       Драко стоял, как министерский судебный пристав, пришедший за беглецом. Но приставы не носят мягкие коричневые свитера и зауженные джоггеры и не вызывают такого желания сдаться. Она гадала, пришёл ли он снова отчитывать её — или объявить, что больше никогда её не увидит…       — Я пришёл взыскать, — строго объявил он.       Страх слился с болью в животе.       — Я помог тебе с летающими свитками, когда ты просила…       Ну да. Именно так всё и было.       — …ты обязана ответить услугой.       — Как думаешь, — сказала она, — если бы ты просто вошёл, сказал «добрый вечер, Грейнджер» и попросил помощи, я бы отказала? Ты, должно быть, спутал меня с кем-то другим. С тем, кого нужно тащить, вопящего и брыкающегося, чтобы он помог.       Он был взвинчен. Отлично.       — Тео ожидает прощальную вечеринку.       — Справедливо.       — Завтра.       — Разумеется. Когда же ещё? Это его последний день в городе.       — Ты… поможешь… мне.       — Спланировать вечеринку?       — Да.       Она улыбнулась. Лицо сделало это само.       — Конечно, Драко.       Он подошёл к столу. Кислая гримаса окинула выставку.       — Это что?       — Попробуй.       Он пил из её кружки. Его рот был везде — на ней. Почему именно это заставило её покраснеть? Она не отвела взгляд и уловила едва заметный скачок его бровей. Ему понравилось.       — Я сделаю тебе, пока ты сходишь за пергаментом, конвертами и ручками из кабинета. Ручки — это…       — Я знаю, что это такое, — буркнул он.       — Просто уточняю. Ты рычишь, когда я упоминаю маггловское без объяснений. И помни: ты приносишь это ради планирования вечеринки. Ты не делаешь мне одолжение. Не хотелось бы нарушать баланс обязательств.       Она получила кинжалы взглядов, когда он выходил из комнаты, а её улыбка стала ещё шире. Она упорно сохраняла её, готовя вторую кружку пьянящего шоколада.       [Пусть будет ясно: в тот момент её лицо было отдельной сущностью. Она не несёт ответственности за его действия.]       Когда Драко вернулся, она устроилась на диване и подтянула журнальный столик. Он отодвинул кружки и начал раскладывать всё с абсурдной педантичностью: конверты — ровной стопкой, по листу пергамента перед каждым, ручки — строго горизонтально.       Движения напряжённые, манера отстранённая. Видимо, ей снова предстояло научить его выходить из уязвимости.       Наконец он откинулся, взял кружку и уставился на неё. Она ненадолго сдалась лицу.       — Начнём со списка гостей? — улыбнулась она.       Он кивнул.       — Ты напишешь приглашение?       — Ладно.       «Вы любезно приглашены», написал он…       — Может, добавим очаровательное маленькое двустишие? — предложила она.       — Двустишие?       — Да. У меня скрытый талант к поэзии.       — Настоятельно прошу — держи его скрытым.       — Между прочим, скажу, мои попытки демонстрируют гораздо больше изысканности, чем рифмование «тролль», «контроль» и «король».       Его рука замерла. Потом он сказал:       — Там сидела Гер-мяу-она кошка,       Хвостом возмущённо метя у окошка…       — Слова без смысла, от Драко-хорька,       Чья морда глядит свысока…       — Почему ты приглашаешь Поттера?       Испепеляющий взгляд, который она бросила на него, был двояким — во-первых за такой вопрос, и во-вторых за то, что он обрезал крылья ее поэзии.       — А почему нет?       — Тео и Поттер не друзья. Я ещё могу смириться с Уизли, но неужели ты не можешь пригласить одного без другого? Как Трейси и Патил, они перестают существовать, если не могут держаться за руки и тереться друг о друге каждые несколько минут?       Взгляд усилился в десять раз.       — Мы не можем пригласить всех, кроме Гарри. Это ужасно. И вообще, Гарри и Тео друзья.       Её лицо осветила маленькая улыбка при воспоминании о бутылке безрассудно дешёвого виски…       — Пожалуйста, вытащи себя из того сентиментального воспоминания, в которое погрузилась.       Она трижды подчеркнула имя Гарри.       — Это вечеринка Тео. Гарри получает приглашение — смирись с этим. И, если честно, тебе не кажется, что давно пора повзрослеть? Какой вообще смысл цепляться за старую вражду теперь, после всего, что было…       — Наша с тобой вражда, Грейнджер, выдержит испытание временем. Она незыблема, вечна и неподвластна зыбким пескам…       — О, ради всего святого. Это откровенно по-детски. Вы сражались на одной стороне и выжили чудом. Из общего у вас не только право собственности на одну палочку, — (как он поморщился), — вы куда более похожи, чем тебе кажется. Думаю, тебе понравится чувство юмора Гарри.       — Он почти убил меня. И угрожал сделать это снова — не так уж давно.       Когда ты скорчил гримасу абсолютного отвращения при одной мысли о том, чтобы быть со мной.       — Тогда он был не в себе, — пробормотала она. — Он извинился.       Драко снова принялся писать приглашение.       — А Рон? Ты же прекрасно ладишь со всеми остальными Уизли. С Биллом, Джорджем и Джинни ты вообще откровенно дружелюбен.       — Вынужденное сотрудничество — это не дружба, — огрызнулся он.       — Прошло почти два года, Драко. Думаю, это уже нельзя назвать вынужденным. Я уверена, тебе и чувство юмора Рона понравится…       (он фыркнул)       — Я не говорю, что вы должны сблизиться — ни в коем случае, — но этот бессмысленно враждебный выпендрёж можно прекратить. В конце концов, ты же научился терпеть моё присутствие.       Драко снова отложил перо.       — Я… — он уставился на неё. — …искренне оскорблён за тебя.       Её лицо так и тянуло разорваться пополам от ухмылки — нет, нет, нет. Подчинись мне, чудовище.       Она снова уткнулась в список.       — Они замечательные люди. Гарри и Рон.       Раздражённый выдох.       — Честно, они…       — Заткнись, Гермиона.       Он слишком хорошо освоил эту игру. Резкое, ломкое «заткнись»… а потом «Гермиона» — его голосом.       Она попробовала снова:       — Я просто говорю…       — Я знаю. Ты всегда «просто говоришь». А «заткнись» значит, что я хочу, чтобы ты перестала говорить.       — Тогда планируй свою вечеринку сам!       — Это вечеринка Тео…       — Заткнись, Драко.       Он поставил в приглашении последнюю точку и откинулся назад, с кружкой в руках, глядя на неё. Она на секунду забыла, как пишется имя Симус Финниган.       — Финниган?! — взорвался Драко. — Это прощальная вечеринка или сбор твоих поклонников?       — Ты сейчас скажешь, что Симус больше не друг Тео? Боже, да есть ли вообще кто-нибудь, против кого ты не возражаешь?       Она больше не собиралась позволять ему себя отвлекать. Она была голодна. В списке уже восемнадцать человек. Кто ещё… кто ещё…       — Он отвратительный пёс с двумя членами — и почему-то тебя это совершенно устраивает, когда он лапает тебя своими руками.       — Симус никогда меня не трогал.       — Трогал. И не раз.       — Честно говоря, я серьёзно сомневаюсь, что он вообще когда-либо видел обнажённую женщину… э-э… вживую. Тебе бы его пожалеть.       — Я берегу своё сочувствие для тех, кто вынужден терпеть его общество. А именно — для себя. Благодаря тебе. Потому что ты так обожаешь…       — Его обожает Тео. Он считает его забавным.       — Тебе кажется забавным, когда какой-то похотливый вырожденец лапает тебя.       — Нет! Я уже говорила тебе: он вульгарный и глупый, но он никогда не сделал бы ничего неподобающего.       — У тебя врождённая способность безошибочно определять характер практически любого человека, не так ли?       — Я знаю его девять лет. Он безвреден. А вот Дин — он меня поцеловал…       — Что?       Вот чёрт.       Она отложила список и сделала длинный глоток из кружки. Как ему удавалось вытягивать из неё такую откровенность — и при этом одновременно до смертельной усталости доводить каждым её словом?       Гаечный ключ. Нарушитель орбит.       — Это было давно, — пробормотала она. — Джинни тогда только что ушла от него к Гарри, и он был совершенно несчастен.       Она чувствовала, как его взгляд сжимает и деформирует пространство между ними.       — И ты приняла его ухаживания?       — Нет. Он… э-э… застал меня врасплох.       — Он принудил тебя.       — Всё было не так. В любом случае… я его оттолкнула, он пришёл в ужас и сразу извинился. Я какое-то время с ним не разговаривала. Но прошли годы, и мы, очевидно, пошли дальше.       Допив до дна, она уставилась в пустую чёрную глубину кружки. Создай вакуум и втяни меня, а? Кружка вела себя как положено кружке.       Гермиона наконец повернулась к Драко. Он слизывал шоколад с верхней губы; глаза — как зазубренные льдинки, откалывающиеся и вонзающиеся в неё.       — Значит, это список твоих поклонников.       — Нет.       — С кем ещё у тебя был роман? Уизли? Ну конечно, Уизли…       — С Роном ничего никогда не было.       — Джордж Уизли?       — Нет!       — Джордан? Вуд? А Лонгботтом? Ты всегда так рьяно бросаешься его защищать.       Это было последней каплей. Нужно было вернуть контроль — и она прекрасно знала, как.       Она скрестила руки, вскинула подбородок и сказала:       — Падма.       Да. Его выражение лица. Именно. Раунд шесть тысяч достается Грейнджер.       Медленно с его лица сползло неприкрытое изумление, обнажив нечто опасное. Опущенная голова, мягкая ухмылка, рука, скользящая вдоль спинки дивана — вот такое опасное.       — У тебя был роман с Патил?       Грубая бархатистость его голоса вызвала у неё мурашки.       — Мы поцеловались. Один раз, — прошептала она. — Мы были пьяны… в… в библиотеке… и это… случилось.       Он упёрся языком во внутреннюю сторону щеки, переваривая услышанное.       — Боже, Грейнджер. Чем же вы там занимались в библиотеке? В красивом белье, целуя девушек…       — Я…       Он придвинулся ближе, взгляд сверлил её.       — Ты была прижата к книжному шкафу?       Она тупо покачала головой.       — Нет, мы…       — А форма, совершенно необъяснимо, была на три размера меньше?       — Это было после рождественской вечеринки Слизнорта. Я была в платье. А Падма…       — Насколько коротком? — он наклонился. — До сюда? — его ладонь легла ей на коленную чашечку, большая и горячая, как угли.       — Чуть выше, — прошептала она.       — Сюда? — рука скользнула выше колена.       — Ещё немного.       — Сюда? — он мягко сжал её бедро.       — Да.       — А волосы? — он посмотрел, как они обрамляют её лицо, и остановился на губах. — Собраны или распущены?       — Распущены, — выдохнула она.       Он облизнул губы. Грудь Гермионы была готова взорваться.       Его рука поползла ещё выше…       Она сомкнула пальцы на его запястье и остановила его.       — У меня месячные, — выпалила она.       Сначала он отреагировал предсказуемой мужской паникой, вызванной этим словом, резко моргнув и отстранившись от её рта.       Потом нахмурился.       — Это ведь намеренно, да? — проворчал он. — Тебе нравится это делать. Самая извращённая и садистская игра, какую ты только могла придумать.       — Что ты… что? — она задохнулась.       — Я не знаю, кто из твоих бывших внушил тебе, что такое кокетство мило, но позволь заверить…       — О чём ты вообще? Я просто… ты спросил!       Он бросил на неё очень тёмный взгляд и допил свой шоколад.       После этого они продолжили молча: дублировали приглашения, раскладывали их по конвертам. Его пальцы задевали её каждый раз, когда что-то передавалось, и он каждый раз тяжело выдыхал, словно каждое касание было равно тысяче бумажных порезов. Закончив, он скованно поднялся и направился к камину, чтобы отправить их.       — Ты вернёшься?       Он оглянулся через плечо.       — Я сделаю тебе ещё, если вернешься, — добавила она, помахав кружкой.       Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.       — Сделай покрепче.       Гермионе пришлось немного походить по комнате, чтобы прийти в себя. Она заказала ужин, приготовила напитки и в конце концов снова устроилась на диване.       Ему не должно было понадобиться так много времени, чтобы прикрепить письма к лапе Родиона…       Вскоре из камина высунулась рука и передала пакет с едой навынос, а затем он вернулся. Она сразу же завела новый разговор о деталях вечеринки. Его это совершенно не волновало: он сидел откинувшись, молчаливый и невозмутимый, даже когда она осторожно предложила доверить напитки Симусу. Он вообще развалился — прислонённый к углу дивана, длинный палец лениво постукивает по кружке, лёгкий румянец поднимается по лицу, как туман, ноги расставлены градусов на тридцать…       За ужином он спросил, как ей удалось наложить чары и установить магические триггеры на Плав… — Пергаментер — эту штуковину, не замачивая её надолго в Закрепляющем зелье. Она мысленно потёрла руки от восторга, объясняя связывающие чары и то, как придумала «слоить» чары фиксации между каждым уровнем магии.       — Отдельный фиго между каждым заклинанием, с префиксом фигере, удерживает всё на месте. Разумеется, со временем они ослабнут, но я уверена, что они продержатся не меньше, чем прытко пишущие перья.       — Как ты до этого додумалась? — спросил он, откусывая последний сладкий вонтон с фиником.       — Я поговорила с Флитвиком. И, ну… много экспериментировала…       — А, да. Эксперименты — это, как выясняется, твоя сильная сторона.       Она вспыхнула, но продолжила:       — Я хотела придумать способ обходиться без зельевых ванн. Они занимают слишком много времени и не позволяют сосуществовать такому количеству чар. Но в будущем я всё же хочу внедрить протеевы чары с помощью Закрепляющего зелья, чтобы они были максимально мощными.       — Какой в этом смысл, если все остальные чары со временем стираются?       — Я хочу, чтобы у этих чар был неограниченный радиус действия — чтобы можно было отправить сообщение кому угодно, если знаешь имя, которое он вписал на свой пергамент. Все они будут помечены связующей руной, так что окажутся соединены, независимо от того, когда и кем они сделаны. Это будет как… как… совершенно новая сеть связи.       Он откинулся назад, скрестил руки и рассматривал её из-под чёлки.       — Что?       — Ты и от патентования этого изобретения скромно воздержишься?       Она покачала головой.       — Я собираюсь поговорить об этом с мистером Уизли. Кажется, он знает кого-то в Секторе патентов.       — Хорошо.       Едва заметный скачок бровей. (Одобрение.) Потом лёгкое опускание. (Интерес.) Мягкий наклон головы.       Гермиона взяла пустую тарелку и пошла на кухню.       Когда она отвернулась от раковины, он оказался прямо перед ней, вжимая грудь ей в лицо. Он опёрся рукой о её бедро и, потянувшись за спину, поставил свою тарелку. Его рука не двинулась, когда другой он вытащил палочку. Он пробормотал Скорджифай ей в волосы, и она услышала, как тарелка очистилась.       Потом он отступил. Она подняла глаза.       Стиснутая челюсть, красные щёки…       Она обвила руки вокруг его шеи и поцеловала. Он притянул её к себе с низким стоном и…       Они катастрофически, отчаянно мало целовались. Честное слово, слишком мало. Если бы чаще, у неё никогда не возникало бы сомнений в абсолютной правильности мира. Он тёрся языком о её язык и сжимал в кулаке ткань её рубашки. Она большими пальцами гладила кожу за его ушами, всё выше и выше поднимаясь на носки.       После того как они оторвались друг от друга, она ещё несколько секунд держала глаза закрытыми, удерживая момент внутри себя. Когда она открыла их, она смотрела прямо ему в глаза — и момент остался пригвождённым между ними.       — Сделай мне ещё горячего шоколада, — пробормотал он.       — Ещё крепче, чем прошлый?       — Почему бы и нет.       Он снова прижался губами к её губам — твёрдо и быстро. Его рука скользнула вокруг неё, когда он шагнул назад, задержавшись на мгновение у её талии.       Она приготовила ещё две кружки — его чуть крепче, свою слабее. Эмоции в ней кипели, как вулкан. Нужно было сохранять ясность рассудка.       Но как бы она ни старалась придумать безопасную и увлекательную тему для разговора, наверху царил хаос. Сердце — ревущее пламя, мозг — на медленном огне.       — Ты успела прочитать что-нибудь из трудов Гипатии? — небрежно спросил Драко.       — Да! — воскликнула Гермиона с несоразмерным энтузиазмом.       Драко дёрнулся от неожиданности.       — Э-э, прости. Я имею в виду — да. — Она горячо закивала. — Как раз в эти выходные читала стенограмму её лекции в Академии на Крите. Она провела совершенно потрясающую корреляцию между базовой нумерологией, евклидовой геометрией и фиксированным движением планет, которую можно использовать для определения часа, когда проявится следствие любого заданного действия…       Разговор стал зыбучими песками. В итоге она призвала книгу, и они склонились над ней, читая отрывки, проверяя теории — бросали предметы и криво балансировали их на краю стола.       Драко так и не преодолел своих трудностей с древнегреческой системой чисел и отсутствием нуля.       — …для них это был всего лишь символ, Драко. Само понятие «ничто» в нумерологическом смысле считалось парадоксом.       — Но если что-то не должно произойти, вероятность равна нулю…       — Именно! Её нет. Это ничто…       — Но тебе нужен ноль, чтобы определить единицу. Как они вообще могли выстроить сравнительную…       Она потащила его в кабинет, бормоча:       — Подожди, подожди, секунду.       Витражная лампа загорелась приглушённым спектром. Она рылась на полках, пока не нашла ноябрьский Журнал достижений современной нумерологии со статьёй о недавнем прорыве: специалисты наконец расшифровали загадочную протогреческую табличку, найденную в понтийской степи…       Спор тянулся бесконечно. Им приходилось снова и снова накладывать согревающие чары на напитки. Драко наколдовал своё привычное кожаное кресло с высокой спинкой. Гермиона — доску, на которой чертила график за графиком… решала уравнение за уравнением… пока наконец…       — Ладно. Всё. Ты доказала свою правоту. Заткнись уже.       Драко нахмурился и сделал глубокий глоток. Гермиона, слегка запыхавшись, рухнула в своё кресло. Она могла бы построить график, показывающий корреляцию между язвительным Драко, торжествующей Гермионой и тем, насколько очаровательным он кажется ей в любой данный момент.       — Ах, — вздохнула она, — суровая, едкая резкость драковского диалекта. «Заткнись» означает «Грейнджер, ты права, а я дурак», не так ли?       Она попыталась изобразить его голос. Получилось чудовищно.       Кружка Драко почти коснулась губ. Он замер. Опустил её.       — Абсолютно не означает.       Гермиона покачала головой.       — В общих чертах. Тонкости языка часто теряются при переводе, особенно когда речь идёт о таком грубом наречии, как драковский.       — Он куда выше этого приторного и сентиментального диалекта — грейнджерского, — в котором каждое предложение обязано выражать почтение своему заблудшему путеводному светилу.       — Грейнджерский — это язык универсальных истин и… куда ты идёшь?       Он поставил кружку на пуфик и встал.       Глядя на неё свысока, он протянул:       — Обычно я бы сказал: «в ванную». Но если перевести это на грейнджерский… Хм. Я собираюсь удовлетворить жалкую человеческую, биологически неизбежную слабость. Затем я беспомощно совершу грех расточительства драгоценной воды. Однако великая изрыгательница истин Грейнджер однажды сообщила мне, что, в отличие от магглов, волшебники способны создавать чистую питьевую воду простым заклинанием. Следовательно, мы можем успокоиться, ибо я не причиню природе никакого долговременного вреда.       Она рассмеялась про себя, когда щёлкнул замок двери ванной. Поставив свою кружку рядом с его, она поднялась и оглядела сцену: его кружка и её, его огромное кресло и её — поменьше.       Прижав слегка дрожащие руки к коже, она наложила мощные сохраняющие чары, заключив его магию в свою.       Она вернула журнал на положенное место. Когда-нибудь, когда она станет очень-очень старой, она откроет библиотеку — полную чудесных книг, собранных и отобранных за целую жизнь. Маггловских и волшебных. Художественных и научных. Журналов и газет. Этаж над этажом, полные историй. Это будет Башня Библио, и она будет жить в маленькой комнатке на самой вершине…       Там, подперев щеку задумчиво рукою,       Увижу улицу я с пестрой суетою,       И мачт Парижа — труб необозримый лес,       И ширь зовущих нас к бессмертию небес.       — Ты… гладишь свои книжные полки?       Она утвердительно промычала, не оборачиваясь.       Он уселся на подлокотник кресла, лицом к ней, и у неё поплыло зрение — так сильно она была сосредоточена на периферии.       — Я люблю свои книжные полки.       Он тихо рассмеялся, когда она повернулась к нему.       — Книжные полки человека — это его биография. И — прежде чем продолжить — знай: мне всё равно, если это звучит приторно или сентиментально. Хорошо?       — Грейнджер, ты никогда не давала мне повода думать, что тебя волнует, как ты звучишь.       — Хм. Как я говорила, книжные полки человека — это его биография. Это история его жизни, разбросанная по совершенно независимым историям…       — Это скрытый талант подаёт голос?       Она снова начала гладить полки.       — Удивительно, как книга привязывается ко времени, когда ты прочёл её впервые. Её страницы хранят куда больше, чем слова… они впитывают эмоции… это капсулы времени… маленькие кармашки с кусочками твоей души…       — Говоря о душах, ты пронзаешь мою своим красноречием. Как раскалённой ржавой кочергой.       Она прищурилась.       — Ну же, — подзадорил он. — Какие тайны хранят эти полки? Расскажи нам историю Грейнджер — в книгах.       — С чего бы мне? — огрызнулась она.       — Потому что ты умираешь от желания это сделать.       Это было правдой. С тех пор, как ей исполнилось тринадцать, и идея впервые пришла ей в голову.       Она провела пальцами вверх по узкому дереву.       — Она будет неполной, — задумчиво сказала она. — Многие книги моего детства остались на чердаке у родителей на другом конце света. Дальше всего я могу дойти… вот досюда. «Кентерберийские рассказы». Последняя книга, которую я прочла до того, как появилась Макгонагалл. Я читала её вечность, мама помогала, потому что там сплошной среднеанглийский. После Макгонагалл — вот это. Научные книги и энциклопедии — в основном физика, — потому что я отчаянно хотела найти объяснение магии. Я думала, что отыщу его между жёсткими строками научных фактов. Родители понимали, что это бесполезно, но были слишком ошарашены, чтобы не подыгрывать. Мы сдались на ядерном делении. Ответов не было.       Она с любовью провела рукой по корешку «Истории Хогвартса».       — После первой поездки на Косой переулок я читала только волшебные учебники, теорию магии, историю, общество… что-нибудь из каждого проклятого раздела библиотеки. Я привыкла быть чужой… но быть невежественной — это было… недопустимо. В тот первый год я была настоящей истеричкой. Ещё до того, как подружилась с Гарри и Роном и пришлось разбираться с загадками, трёхголовыми псами и злыми силами…       Она украдкой оглянулась — он не сдвинулся с места. Кружка на колене, брови сведены, лицо сосредоточено. Он слушал.       Она повернулась обратно и продолжила.       — Потом мои чтения стали определяться тем, через что проходили мы втроём. Второй год — я читала всё о Основателях, о Хогвартсе… зельеварение… получила доступ в Запретную секцию… Но… я всё же успела прочесть много Вудхауза, а ещё «Дэвида Копперфильда», когда не могла спать… э-э… когда я была… прикована к больничному крылу…       — Когда ты была Гер-мяу-оной.       Фырк.       — Да. Потом я два месяца была вне игры.       Она переходила от полки к полке.       — Видишь это? — спросила она, указывая на ряд толстых книг в спиральных переплётах. — Родители составляли их для меня каждый год — чтобы я читала летом. Это сжатая версия всего, что я бы прошла, учась в обычной… э-э… маггловской школе. Понемногу из каждого предмета.       Драко прочистил горло.       — Могу я их одолжить?       Она улыбнулась и не дала ему это увидеть.       — Конечно. Перед третьим годом мама решила, что пора заняться моей политической грамотностью — после того, как я рассказала ей, насколько отсталым является волшебное общество. Здесь начинается формирование классового сознания. — Она усмехнулась. — Драко, тебе бы не помешал немного марксизма.       — Половину этой полки и тома классической поэзии я прочла, когда Гарри и Рон перестали со мной разговаривать. Но у меня было слишком много занятий… Иногда меня так и тянуло воспользоваться Маховиком времени, чтобы украсть себе несколько часов блаженного покоя…       — У тебя был Маховик времени? На третьем курсе?       — Да. Дамблдор дал. Совершенно безответственно, не находишь?       — Это безумие. И…       — Четвёртый год — я потеряла голову, исследуя всё для Гарри. Драконы, ради бога. Как дышать под водой. Ужас. Все эти компендиумы по продвинутой магии…       — Тем летом я прочла Уайльда, Хеллера, Саки, ещё Вудхауза. Мне нужно было смеяться. Я читала их, запертая в той ужасной комнате… вынужденная убирать тот ужасный дом… Драко, ты обязан прочесть Уайльда и Хеллера.       Дальше.       — На пятом курсе я немного увлеклась… — у неё потеплели уши, — …романтикой. Времени на чтение почти не было, жизнь вращалась вокруг Отряда Дамблдора и СОВ, но Остен держала меня в здравом уме. Олкотт. Бронте. Фицджеральд…       Шаг в сторону.       — Летом перед шестым курсом я прочла пятьдесят семь книг.       — Пятьдесят семь?       — Угу.       — Как у тебя вообще нашлось время?       — Не все были размером с «Войну и мир». Были сборники рассказов. Я читала несколько книг одновременно: обычно художественную, научную, вперемежку со стихами. Я не могла спать — остаточная боль от проклятия Долохова не давала. А когда всё-таки удавалось задремать, я просыпалась с криком уже через час. В первый раз я так напугала маму с папой, что потом ложилась спать только когда они были на работе. Сначала я пыталась читать о заклинаниях и магии — мне нужно было готовиться; всё было ужасно, — но невозможность колдовать и практиковать заклинания сводила меня с ума. И я просто… выключилась. Я решила… хм… что это мой последний шанс просто быть собой. Рано повзрослевшая Гермиона, дочь стоматологов и ненасытная читательница. Я заперлась в комнате и делала только одно — читала маггловские книги.       Иногда она тайком ходила к Питу. Этого ему знать не нужно.       — Родители просто… позволили тебе?       — Я ничего им не рассказывала и делала вид, что всё нормально. Однажды я подслушала их разговор — они решили, что я наконец-то проявляю типично подростковые наклонности. Они думали, что я без ума от Рона. — Прекрати. Ты тогда был с Пэнси Паркинсон. — В любом случае, я прочла всё это. — Она провела рукой по нескольким полкам. — Некоторые из этих книг я потом… отдала Тео… для… и… О.       Её рука замерла на одной книге. Она вытащила её и резко обернулась. У него было то самое задумчиво-строгое выражение — как в ту ночь на Астрономической башне. И, как тогда, ей захотелось взять его за руку. Вместо этого она протянула книгу. Он вздрогнул, будто она его прокляла.       Камю. «Бунтующий человек».       Он зорко следил, как она раскрывает книгу на нужной странице; как вытаскивает сложенный лист пергамента…       — Не надо, — прохрипел он. — Не открывай.       Она замерла.       — Что это? Тот… вихрь пепла?       — Носовой платок моей матери. — Он смотрел на полоску между её пальцами так, словно она угрожала ему физической расправой. — То, что от него осталось. Она дала его мне на каникулах, а я забыл вернуть. Однажды ночью, когда я работал над шкафом, произошёл несчастный случай. Пожар. — Он отвёл взгляд, уставившись на колено. — Я не могу… снова читать эти слова. Не могу на них смотреть.       — Хочешь, я уничтожу…       — Нет! — вырвалось у него вместе с резким вдохом. Плечи поникли. Он беспорядочно взглянул на неё — морг — снова вниз. — Ты бы возражала… если мы оставим его там? На этой странице?       Она вложила пергамент обратно и закрыла книгу. Медленно подошла к полке, вставила её на место и постояла так, с поднятой рукой. Сердце — обугленный дымящийся кусок угля, мозг — в удушливых испарениях.       Она вернулась к креслу, сначала присев на край, затем откидываясь всё дальше, пока плечи не упёрлись в спинку. Драко опустился в своё.       Странная была тишина — после столь долгого звучания её собственного голоса. Его потерянные, угасающие отголоски ещё висели в воздухе, но уже не звучали как она.       Обе кружки пришлось снова подогреть.       — Пытки были самым кинематографичным опытом в моей жизни.       Это тоже звучало не как она. Драко резко поднял голову. Он сидел так, что маленькая стеклянная стрекоза на абажуре совпала с ним в одной линии, превратившись в синее пятно света на его щеке.       — Ярко… захватывающе… музыкально. Ужасная музыка. Громкая, насыщенная — будто я находилась в самом центре концертного зала. Это были песни, которые я любила, которые постоянно слушала… и теперь не могу. Даже несколько первых нот — и я бегу.       Гермиона сделала большой глоток. Шоколад — способный помочь оправиться после встречи с дементором — не мог изгнать тесно облепивших демонов отвратительного прошлого.       — Среди них была прелюдия Шопена. — Она смотрела в окно через всю комнату. — Однажды ночью Тео тайком провёл меня в музыкальный зал, и ты сыграл её. Ты сыграл прекрасно. Это заставило меня подумать о…       — О чём?       — Эм.       — О чём?       — О словах, о которых ты не хочешь думать.       Прозрачные занавески. Толстое мутное стекло. Тонкий слой инея. Кружение тумана. Отрадно сквозь туман следить звезды рожденье…       — Почему ты меня простила?       Резкость, с которой она повернула голову, заставила её закружиться.       Моргнув, она увидела Рона, глядящего на неё с неверием и злостью.       Открыв глаза — Драко, смотрящего вызывающе прямо на неё.       Рон. Драко. Рон. Драко. Рон. Драко.       Как линзовидная картинка.       — Ты уже простила меня, — добавил он, — ещё до того, как я извинился.       — Да.       Между его бровями появилась складка. Ей захотелось стереть её и сказать, что это не имеет значения. Потому что теперь она его любила.       — Почему? — выдавил он. — Как?       — Ты не облегчил мне задачу, — пробормотала она, и дрожь прострелила ей ноги. — Совсем не облегчил.       Складка углубилась — плотно сомкнутый третий глаз. Его голова опустилась, стрекоза взмыла и уселась на покрасневшую розовую переносицу.       — Ты был последовательно невыносим; таким ненавистным, тягостным и гадким. Да, я… говорила кое-что, но я пыталась извиниться, а ты… — она остановилась, чтобы вдохнуть. — Все были так уверены, что ты изменился — хоть в какой-то степени. Но всё, что ты делал и говорил, заставляло меня хотеть продолжать тебя ненавидеть.       Его взгляд был похож на нетерпеливые пальцы, разрывающие солому в её голове в поисках сути.       — Помогло то, что мы были в пузыре. Все эти дни в библиотеке… не знаю. Наши разговоры перешли от злобы к раздражению, потом к интересу — и я просто стала узнавать человека передо мной. К концу я знала, что ты другой, и…       Она пожала плечами.       И ты заставил мир остановиться. А потом остановился сам. Чтобы слушать. Меня.       — И? — надавил он. Его голос был тяжёлым.       — И мы ели торт у тебя в комнате. Ты дал мне… какое-то объяснение… — она снова пожала плечами. — Я решила поверить. Поверить тебе.       Они одновременно подняли кружки. Она смотрела на него поверх края. Крылья стрекозы трепетали над его глазами; серые опалы превращались в синие сапфиры.       И обратно в опалы.       — Я мог бы рассказать тебе больше, — медленно сказал он.       — Больше?       — Я всё ещё не могу представить тебе аккуратную траекторию того, когда и как всё изменилось. Я не сидел, измеряя собственную нетерпимость, — я просто пытался удержаться на плаву.       Он сменил позу, оперев локоть о подлокотник кресла. Стрекоза перебралась ему на плечо.       Он выдохнул тяжело — плотный, весомый выдох, застрявший в механизмах фабрики Старого Времени.       — Те галеоны, которые ты сделала, — сказал он, — это ведь прототипы свитков?       — Да.       — Я был до чёртиков горд собой, что использовал твои же приёмы против тебя. Я наложил на Розмерту Империус в начале октября. Чертовски гордился и этим тоже. Это было единственное Непростительное, которое у меня получилось сделать «правильно». Я хвастался этим Снейпу — потому что он не переставал за мной следить; что-то среднее между тенью, разумным нефтяным пятном и самым унылым Погребином. Я сказал ему, что у меня всё под контролем. Что мой план безупречен. Я назвал тебя…       Его челюсть щёлкнула. Она отвернулась.       — Прости.       — Я знаю.       — Снейп за это оторвал мне голову. Сказал, что если я ещё раз произнесу это слово в его присутствии, Тёмный Лорд будет моей не самой большой проблемой. Он спросил меня, каково это — воровать идеи у магглорождённой, которая безоговорочно лучше меня владеет магией. — Драко рассмеялся пусто. — Как будто меня об этом не спрашивали сотни раз раньше. Как будто я не жил с этим годами, пока оно не сгнило у меня под кожей, и я не решил, что это, к чёрту, не имеет значения, потому что я по природе своей выше, и ты ничего не можешь с этим поделать.       Она не хотела это слышать. Не хотела видеть его таким. Хотела выскочить из комнаты.       Он не встречался с ней взглядом.       — Он прижимал меня к стене, нависал, угрожал. Я хотел наложить на него заклятие, но просто не смог. Я был неспособен прицелиться даже простым оглушающим в Северуса Снейпа… а от меня ожидали, что я убью Альбуса, мать его, Дамблдора. Когда Белл отправили в больницу, я целые сутки блевал без остановки. Я не хотел этого делать. Не хотел. Ничего из этого.       — Той зимой Тёмный Лорд был очень занят. Между поисками Бузинной палочки и заключением союзов с великанами и дементорами, он провёл в Мэноре всего пару ночей. Мерлин, он заставил эти ночи окупиться. Когда его, к счастью, не было, я летал. Мне следовало бы сидеть в библиотеке и искать заклинания для шкафа, но… — он наконец посмотрел на неё. — …но невозможность применить их на практике сводила меня с ума.       Он удерживал её взгляд секунду-две.       — Сначала я держался территории поместья и окрестностей — боялся, что он или Беллатриса вернутся в любой момент. Но довольно скоро я стал буквально вылезать из собственной кожи. Что они сделают — будут пытать? Убьют? За полёты? Чёрт с ним.       Хотя все знают — неизбежна смерть       И в срок придет…       Нет, Драко выйдет вперёд.       — Я долетел до Уорминстера, покружил над городом. Потом решил спуститься и пройтись. Это было глупо, неосторожно, но я был не в себе. Я чувствовал себя как под Империусом… от какой-то отвратительной части самого себя. Она говорила мне присоединиться к этим простым горожанам, всё бросить. На минуту я даже подумал оставить мать на произвол судьбы. В следующую минуту я едва не бросился под автобус.       — Я нашёл паб — грязную нору, с облезлым рыжим за стойкой. Это мог бы быть Уизли. Я взял выпивку, сел в углу и просто… смотрел на этих людей. Этих магглов. Низших и звероподобных. Один мужчина был похож на Забини. У одной девушки были волосы Дафны. Один придурок имел глупое, унылое выражение, как у Лонгботтома. Я выпил три стакана, пока они занимались своими делами… разговаривали, смеялись, напивались до распевания песен…       — Я стал возвращаться. Дни были адом, и тот дерьмовый паб стал моим убежищем. Я постепенно продвигался ближе к центру, чтобы подслушивать. Большинство жаловались на работу, семьи. Обычная, банальная чепуха. Один вечер двое спорили о религии и внутреннем размышлении. Они всё цитировали какого-то… Кирк… Эго… кого-то. На следующий вечер я…       Он почесал челюсть.       — Я ушёл домой с маггловской девушкой.       Ещё один жгучий, кислотный всплеск.       — Возвращаясь, я больше всего хотел залететь в Азкабан и заорать об этом. Хотите знать, что я только что сделал, отец?       — На следующий вечер — за два дня до Рождества — я напился достаточно, чтобы подойти к тем парням, что обсуждали религию. Я просто вломился в их кабинку и спросил, о чём они говорят. Их звали Найлз и Уоллер, они были всего на три-четыре года старше меня, и они обсуждали солипсизм. Чем больше я слушал, тем сильнее был уверен, что они идиоты. Но одновременно мне хотелось разбить себе череп и освободиться от реальности, которую я якобы сам для себя создал. В конце они спросили, что я читаю, и я сказал — Мировая история» Дж. М. Робертса, отчего они смеялись очень долго. Но потом… хм. Мы говорили о войнах сквозь века. Я спас свою репутацию, упомянув «Кориолана». Мы говорили о чёртовом Шекспире. А потом они спросили, видел ли я последнюю экранизацию «Отелло».       — Следующее, что я помню, — меня заталкивают в расхлябанную чёрную машину, и мы несёмся в Троубридж. Они втащили меня в жалкий дом с осыпающимися стенами, вверх по узкой лестнице, в крошечную комнату. Меня усадили на кожаный мешок перед телевизором и сунули бутылку отвратительной водки…       — …Я смотрел «Отелло».       Его веки были опущены, тень ресниц полностью скрывала глаза.       — Когда фильм закончился, Уоллер куда-то уполз, а Найлз вырубился на полу. Я был совершенно не в себе… не могу точно сказать, как выбрался из того дома или оказался в ближайшем… парке? Наверное. Я не знал, где нахожусь, и потому призвал Фэллоу…       — Фало, — медленно повторил он, потому что Гермиона спросила, — домового эльфа моей матери. Он вернул меня домой… однако в том состоянии, в каком я был… я сделал всё излишне сложным. Расщепился, но не позволил ему позвать мать. Он исцелил меня как смог.       — (Где ты расщепился?       — Нога.       — Шрам на голени?       — Да.)       — Рождество, — тяжёлая пауза. — Тогда мать дала мне свой носовой платок. Мне давали успокаивающее каждый час на протяжении всего Дня подарков.       — Найлз и Уоллер поили меня шотами всего подряд. Иногда, когда они перепивали, они бродили по пустым улицам, чтобы протрезветь перед дорогой назад. Я молча шёл за ними, пока они говорили о… о, чёрт возьми, идеях. Концепциях, что пролетали у меня над головой, потому что я был застрявшим в самой примитивной дихотомии жизни и смерти. Они действительно как-то говорили о заблуждении умирания. Грейнджер, ты поверишь, если я скажу, что я промолчал? В ту же ночь они снова затащили меня в свой кошмарный дом смотреть «Много шума из ничего».       — Тёмный Лорд устроил приём в канун Нового года. Существа всех девяти кругов явились. В зале были дементоры. Кто-то привёл развлечение — маггловскую пару. У мужчины была такая же нелепая причёска, как у Найлза — выбрито всё, кроме жёсткой полосы посередине головы. Он мог быть Найлзом. Найлз мог быть им. Наши гости по очереди развлекались с ними, пока Тёмный Лорд наслаждался лучшими винами из нашей коллекции.       Драко пересел на другую сторону кресла. Стрекоза перепрыгнула на другое плечо. Гермиона исчезла обе кружки, а он сжал и разжал руку, будто забыл, что держал что-то.       — В ночь перед возвращением в Хогвартс мы поехали на ближайший холм. Найлз и Уоллер рухнули на жёсткую, мёрзлую землю и начали, как водится, воспевать, мать их, звёзды.       — Но они не остановились на звёздах. Они разметили солнечную систему. Ушли на миллиард лет назад, на миллиард вперёд, болтая без умолку о бесконечном расширении…       — Всё глубже, шире… космология, метафизика, время и материя… Вселенная, нависающая надо мной, становилась больше, тяжелее, значительнее, а я — таким маленьким, таким ничтожным… магия внутри меня — ещё меньше… таким чертовски случайным… таким обыденным по сравнению с абсолютно идеальным набором условий, позволивших миру возникнуть…       — Я хотел остаться на том холме навсегда…       — Я хотел быть тем, кем был… на том холме… навсегда…       — Я знал, что на следующее утро мне придётся заставить себя стать тем, кем я совершенно не был.       — Я не был убийцей.       Он наконец поднял глаза. Она увидела то, что видел он. Всю Вселенную. Невозможную необъятность. Сверкающий серебряный звёздный свет.       Чтоб целомудренно слагать мои эклоги,       Спать подле неба я хочу, как астрологи       — Знаешь, что Дамблдор сказал мне той ночью на башне? — сказал Драко. — Драко, ты не убийца. Мне пришлось пытаться убедить в обратном нас обоих.       — Ты сразу пошёл к нему? Как только вернулся в Хогвартс?       Он кивнул.       — И он тебя отослал.       Капля воды упала на тыльную сторону её ладони. Она плакала. Оказывается.       Она подняла руку, чтобы вытереть глаза.       — Ты когда-нибудь видел Найлза и Уоллера снова?       — Нет.       — Увидишь?       Он пожал плечами. Опустил взгляд.       Гермиона потерла лицо. Когда она опустила руки, Драко выходил из комнаты.       Она услышала щелчок двери ванной.       Он всё ещё собирал себя по кусочкам — после того как тщательно, один за другим, вырезал и выломал себя из каждого места, вещи и человека, определявших его как того, кем он был Раньше. Кроме Тео и своей матери, Драко Малфой выбросил из прошлого всё.       Но он не убегал. Тьма была признана.       Неудивительно, что он перековал и переопределил её поцелуем. Он обнял её и втянул в После.       Она сопоставила то, что он только что рассказал, с тем, что он открыл ей в первую ночь у неё в квартире… в последнюю ночь в Хогвартсе… ломтики малинового и ванильного торта…       Возможно, траектория всё-таки была — едва различимая среди кровавой траектории войны…       Дверь открылась, послышались шаги, скрипнула ещё одна дверь.       Гермиона вышла в коридор и увидела, как его тень скользнула под щелью спальни.       Она заглянула в ванную — на мгновение задержалась, изучая побледневшее лицо и красные глаза…       В неосвещённой спальне Драко снял свитер и лежал на кровати в простой белой футболке, глядя в потолок. Его рот был тонкой линией, руки вытянуты вдоль тела.       Она встала у кровати, поставила одно колено на матрас и посмотрела на него, чувствуя, как на горизонте мыслей нависает дилемма. Но позволила шквалу сдержанности пройти по ландшафту и рассеять её.       Он пережил этот вечер. Они оба переживали всё это всю жизнь. Они знали страх, разрастающийся как хищная опухоль, одиночество — как переохлаждение, безнадёжность, иссушающую дух.       Почему они должны нянчить такую хрупкость в одиночку? Разве её кровать не была их плотом? Она выдержала бурю — выдержит и вес крошечного убежища.       Она забралась к нему и отодвинула его руку, освобождая место, и, избегая взгляда, устроилась рядом. Его запах — первый вдох которого настиг её много месяцев назад в летний полдень — вернул утраченную свежесть той зимней ночи. Она прижалась головой к изгибу его шеи. Ладонь скользнула по его груди и остановилась у основания рёбер.       Он полностью замер. Поверхностное дыхание. Ей хотелось поднять руку выше, проверить, колотится ли его сердце так же бешено, как её.       Медленно он расслабился. Он не отодвинулся.       — Тёмный Лорд убил бы мою мать, если бы ты не позволила мне уйти в тот день.       Она сжала и разжала пальцы, водя ими по его груди. Это не было утешением — но и не было его отсутствием.       — Вот почему я помог тебе, — сказал он, — на свадьбе.       О, сколько способов столкновения у них было за годы.       Ненависть, ярость, зависть, месть, долг, торг, компромисс…       …А теперь…       Теперь его пальцы накручивали кончики её волос.       Я люблю тебя.       — Драко. Я… я… однажды наложила проклятие на Снейпа.       — Когда?       — На первом курсе. Я ошибочно решила, что он сглазил метлу Гарри во время матча. И потому наслала на его мантию пламя.       Драко резко выдохнул, его живот втянулся.       — Ты, оказывается, очень неравнодушна к огню. Есть ещё и скрытая тяга к поджогам?       — Нет. Просто огонь… безотказен.       Она почувствовала, как его подбородок коснулся макушки.       — Ты умелая ведьма.       — Еще бы, — она закрыла глаза.       — Я однажды проклял Хагрида.       — Драко. Зачем?       — Ты знаешь зачем.       — Это была твоя собственная чёртова вина, ты, ужасный…       — Я оставлял навозные бомбы в теплицах, чтобы Спраут их находила.       — Что тебе сделала Спраут?       — Она ожидала, что я буду всерьёз относиться к травологии.       — Придурок. А Макгонагалл ты трогал?       — Не будь глупой. Конечно нет.

***

      Она проснулась от громкого стука.       Было всё ещё темно. Она была одна в кровати. Занавески трепетали, балконные двери были открыты.       Она вскочила в панике, схватив палочку с тумбочки.       — Драко? — хрипло позвала она. — Драко, ты в порядке?       Он стоял к ней спиной, перегнувшись через перила так, что лицо выходило за защитный купол в холодную ночь.       — Что ты делаешь? — прошептала она.       — Ничего, — резко сказал он, не оборачиваясь. — Иди обратно в постель.       — Ты…       — Я в порядке.       — Что…       — Иди обратно в постель, Грейнджер.       В его тоне не было места возражениям.       Какое-то время она стояла по ту сторону дверей. Потом присела на кровать. Потом легла.       Она быстро закрыла глаза, когда он наконец вернулся. Двери задребезжали, бутылочки на её туалетном столике звякнули.       Он лёг в кровать, а она не спала, пока его дыхание не выровнялось и не углубилось.

***

      Когда она проснулась в следующий раз, циановый рассвет окрашивал занавески. Она снова забыла их затемнить.       И едва не разрыдалась.       Она лежала на боку, в полусвернувшейся позе, и грудь Драко поднималась и опускалась у неё за спиной. Его дыхание было в её волосах, касалось шеи. Его ноги были согнуты вдоль её ног. Его рука лежала у неё на талии, подчёркивая её собственную руку. Переведя лишь взгляд, она посмотрела на них рядом — его рука затмевала её…       Сильная и мужественная, но длинная и изящная; редкие волоски, мягкие выступы вен, заканчивающиеся расслабленным кулаком, наполовину лежащим на её узкой ладони. Её запястье было скрыто под его.       Ей было так тепло. Целостно. Безопасно. Совершенно.       День ещё не начался, ночь ещё не закончилась. В этот неопределённый час она была отделена от мира. Ей не нужно было притворяться кем-то, вписываться в рамки, навязанные жизнью, временем и восприятием. Она была только Гермионой — такой же сырой, обнажённой, неизменённой, как никогда. Она была женщиной — маленькой и хрупкой, нежной и молодой, укутанной в объятия того, кого любила.       Если бы Драко спросил её, где она хочет остаться и кем быть навсегда, это было бы её ответом.       Постепенно утро стало требовать признания…       Свет узнавания наполняет       Весь великий день, и ярок       Крошечный мир объятий влюблённых.       Драко глубоко вдохнул. На выдохе его рука соскользнула. Он перевернулся на спину.       Его обычное, тяжёлое от сна дыхание возобновилось. Гермиона выскользнула из постели и собралась на пробежку.       Она не бежала.       Она плелась. Словно вместо кроссовок надела огромные клоунские ботинки или чавкающие мокрые ласты. Та же неуклюжая походка вернула её домой, где Драко всё ещё спал. Она заглянула в кабинет и задержалась, глядя на их кресла, всё ещё ведущие разговор.       После очень долгого душа она вошла в спальню без Драко. Кровать была заправлена. Она быстро оделась, юркнула в гостиную — и там нашла его, лежащего на диване, с лицом, скрытым за газетой, с чашкой чая.       Славься, славься Рози Ли…       Её плечи опустились от облегчения.       — Ты сделал только одну чашку? — дрожащим голосом спросила она.       Отвлечённое «ага», пока он переворачивал страницу.       Когда он заговорил снова, Гермиона уже заварила себе чай и сидела за обеденным столом, выводя письмо.       — Ты ввергла лигу в хаос. В «Сканторпских стрелах» идёт серьёзная грызня. Больше половины команды хочет бойкотировать «Нимбус», но тренер якшается с Вайтхорном.       — Какой тренер встаёт на сторону компании против собственной команды?       — Плохой. В Испанской лиге тоже беспорядки.       — К следующей неделе подключатся международные команды.       — Да?       Она услышала, как газета опустилась.       — Я как раз этим и занимаюсь, — рассеянно улыбнулась она, пытаясь формулировать фразы как можно проще.       — Каким образом?       — Пишу Виктору.       — Краму?       — Ага.       Несколько секунд тишины, прежде чем он снова поднял газету.       Спустя некоторое время он встал и потянулся, заведя руки за голову, расширяя грудь, вытягивая позвоночник и шею. Свитер он не надел, и напряжённые мышцы рук предстали во всей красе. Он чуть прогнулся назад, отчего край футболки приподнялся, обнажив намёк на светлую дорожку волос под пупком.       Боже правый.       Гермиона заставила себя посмотреть в окно. День обещал быть довольно солнечным.       — Мне через час нужно быть в главном офисе «Эллерби и Спадмор», — пискнула она. — У меня встреча с Буркхардом Глёкнером.       — Я пойду с тобой.       Она дёрнулась.       Он был так красиво и ярко освещён — тот же затенённый юноша, что и прошлой ночью.       — На первом этаже есть музей мётел, — пояснил он. — Я не был там с четырнадцати лет. Надеюсь, добавили что-нибудь новое.       Гермиона провела языком по зубам.       — Потом мне нужно в Косой переулок.       — Мне тоже.       — Мы могли бы зайти к Мейбл за тортом.       — Ладно.       Он ненадолго ушёл переодеться, а Гермиона жевала тост и читала газеты с тем самым искусством, давно отточенным корпоративным сектором: чистый токенизм. Когда он вернулся, она засуетилась, торопливо пытаясь отключить ту часть себя, что рвалась приветствовать его так, будто они не виделись годами. Всё было напрасно — потому что вскоре они оказались в лифте, и всё, о чём она могла думать, — это прошлый раз, когда они ехали здесь вместе. Его одеколон подтачивал её самоконтроль. Касание его рукава о пальто, когда он двигал рукой, напоминало звук, с которым она стаскивала его с его плеч…       На ярком утреннем свету всё снова стало обретать смысл. Они аппарировали на окраину Милтон-Кинса, к тому, что для магглов выглядело как небольшой загон, но на самом деле было несколькими крупными зданиями «Эллерби и Спадмор». Бронзовые ворота под аркой с выбитыми именами вели на обширную территорию. Производственный корпус был ближе к задней части, выбрасывая дым и искры из высоких труб. Сбоку возвышался многоэтажный склад. Главный офис находился посередине — высокое здание с сотнями арочных окон.       Гермиона и Драко вошли внутрь и разошлись в вестибюле.       Ей пришлось ждать почти полчаса, прежде чем женщина в пышных мантиях отвела её в кабинет Глёкнера.       Он был очень старым человеком с запавшими глазами и полным отсутствием интереса к домовым эльфам. Последнее он дал понять очень рано, и потому Гермиона говорила нарочито медленно и с паузами — из чистой злобы.       Встреча закончилась самым неискренним «мне жаль» и самым ненужным «я вас провожу», и они молча направились к вестибюлю.       Драко ждал у двери. Он дёрнулся от удивления, увидев ископаемое, прицепившееся к ней.       — Юный Малфой! — прошипел ископаемый. — Какой чудесный сюрприз! Ах, но уже не такой юный. Теперь вы мужчина!       Он протянул руку. Драко… посмотрел на неё.       Раз. Два. Три.       Глёкнер неловко опустил руку.       — Мне так жаль, что такая участь постигла вашего отца. Ужасно неудачно.       — Неудачно? — ядовито спросил Драко. — Неудачно?       Глаза Глёкнера метнулись к Гермионе.       — О, я лишь выражаю свои соболезнования вам, милый мальчик. Мы в «Эллерби и Спадмор» всегда будем благодарны вашей семье за многолетнее покровительство…       Драко ушёл. Рот Глёкнера захлопнулся, и он повернулся к Гермионе с глубоко оскорблённым видом. Она одарила его той стальной улыбкой, которую видела у Баррос, обращённую к самым скользким адвокатам защиты, и последовала за Драко.       Когда они шли к воротам, она сказала:       — Ты никогда не говорил, что знаешь его.       — Не представляю, как я мог забыть, — огрызнулся он.       — Абсолютный мерзавец.       — Он был ярым и открытым сторонником Гриндевальда. Понимаешь, почему он так хорошо ладил с моим отцом.       — Как он избежал тюрьмы?       Драко издал звук отвращения.       — Сбежал в Англию, пока шли аресты, быстро создал одну из самых быстрых мётел на рынке, позволил «Эллерби и Спадмор» поглотить свою компанию — и всё было забыто.       Они аппарировали в Косой переулок и разошлись у «Флориш и Блоттс». Гермионе нужно было в боковой проулок — в «Фантомлайт Паблишинг», а Драко отправился делать заказы к вечеринке.       — Подожди! — окликнула она. — Пожалуйста, скажи, что ты не подерёшься с Симусом.       Он усмехнулся.       — Я не дерусь, Грейнджер. Это недостойно.       — Тогда, пожалуйста, не…       Он закатил глаза и ушёл. Она закатила глаза ему вслед.       Следующая встреча была полной противоположностью предыдущей. Рошин Коулман оказалась чудесной, жизнерадостной женщиной, пожавшей Гермионе руку так, что та едва не вылетела из сустава. Она провела её по издательству, где пресс гудел и выплёвывал страницы, которые затем сшивали два сияющих эльфа в фартуках из старых кожаных переплётов.       Петиция Гермионы наконец получила подпитку, и она уже собиралась уходить, когда на неё налетела чокнутая старушка, размахивая книгой прямо перед её лицом.       — О-о-о, Гермиона Грейнджер! Смотрите-ка, это Гермиона Грейнджер. У меня сегодня презентация книги, мисс Грейнджер. Улыбнитесь для фотографии, дорогуша, для презентации…       Вспышка! Щёлк!       Ей пришлось буквально вырываться, но не раньше, чем её отчаянный, брошенный вскользь комментарий («Я уверена, что ваша книга замечательная и проницательная!») был принят как официальное заявление для пресс-релиза.       Она ворчала об этом Драко, когда они встретились снова. В его руке был большой бумажный пакет. Ветер и солнце играли с его волосами, и они выглядели как брызги шампанского.       — О чём была её книга?       — Если не считать этого, встреча прошла хорошо. Мне бы очень не хотелось, чтобы последнее назначение оказалось провальным. У них, кстати, впечатляющий каталог. Я имею в виду…       — Грейнджер.       — Что?       — Как называлась книга этой сумасшедшей?       — Пссшт ммпфунс.       — Не расслышал, извини.       Она стиснула зубы.       — «Знамения и предзнаменования: руководство».       Драко запрокинул голову и расхохотался.       Жестокое противоречие.       Смех Драко за её счёт…       Был сам по себе вознаграждением.       Они аппарировали в Риджентс-парк, её рука лежала на его локте.       Пока они шли к пекарне Мейбл, её руки были глубоко в карманах.       Женщина приветствовала её весело и с озорным подмигиванием добавила:       — Каждый раз вы приходите с новым молодым человеком.       — Я приводила сюда Тео прошлым летом, — пробормотала Гермиона, смотря на приподнятую бровь Драко.       С ещё одним пакетом в руках они вернулись в парк. Там, за деревьями, она протянула ему свернутый пергамент с зажатым в нём пером.       — Это твоё, — пробормотала она. — Там уже есть твоё имя.       Она смотрела, как он убирает его в карман, чувствуя себя до нелепости робкой.       — Я зайду около половины шестого?       — Хорошо.       — Эм. Увидимся.       Он поднял руку и сделал жест «кыш».       Она показала ему язык, отступила на два шага и закружилась.