Девяносто три

      Подперев подбородок коленями, она наблюдала, как из котла поднимается жёлтый пар. Закрепляющее зелье проходило финальную стадию кипения; после этого его нужно было оставить томиться на медленном огне тринадцать часов. Таймер тихо отстукивал секунды где-то на заднем плане, и он уже в десятый раз заставил её украдкой взглянуть на два кресла по другую сторону комнаты.       Дзинь!       Она выпрямилась, опустила ноги на пол и добавила в отвар восемь капель гвоздичного масла. Пар стал ржаво-бурым. Снова откинувшись назад, она уронила взгляд на стопку книг в пружинных переплётах, аккуратно сложенных у края бюро.       Всё ещё задетая его отказом признавать её поэтическую жилку, она решила сочинить оригинальную эпиграмму, чтобы украсить внутренние обложки; пятистишие, растянутое на все пять томов:       О, тупоголовый, бледнолицый злодей!        Ты подрезал крылья поэзии моей.        Но эго моё невредимым останется вечно,        В отличие от плеча, что гниёт бессердечно.       Рядом с книгами лежала её камера.       Движущиеся фотографии существовали, говорящий и поющий пергамент — тоже, но почему-то никому не пришло в голову объединить эти два изобретения. А что, если наложить на камеру простое заклятие захвата звука? Удержится ли оно, пока плёнка будет вымачиваться в проявляющем растворе? А если да — сможет ли она создать камеру, способную записывать более длительные отрезки времени? Снять на видео целую вечеринку, весь вечер целиком? А после проявки — уместится ли всё это на одной фотографии, плоской, размером с ладонь, как маленький телевизор?       …Полугазообразная жидкость в омуте памяти позволяла полностью погрузиться в воспоминание. Но что, если вывести изображение наружу? Пропустить через него луч света. Создать камеру обскура, которая позволила бы наблюдать собственные воспоминания, проецируемые на стену. Не только прожитые воспоминания — но и сны. Путь бабочки, воплощённый в кинематографе. Cinéma de Granger. Величественная драма-комедия Гермионы…       Дзинь!       Пламя было убавлено, на котёл легла крышка.       Она укладывала волосы, пока Маклагген ужинал со своим дядюшкой Тибби, плёл какие-то небылицы и рушил всё, к чему она стремилась.       Ну, по крайней мере, ей удалось справиться с одной стороной — прежде чем руки самым страстным образом потребовали передышки. Она побродила по квартире, что неизбежно приводило к тому, что всякий раз, проходя мимо, она приоткрывала дверь в кабинет, чтобы посмотреть на их кресла.       Звон колокольчика заставил её сорваться с места.       На столе прытко пишущее перо строчило с невероятной скоростью…       «Финниган здесь».       Это окончательно развеяло её опасения, что чары не выдержат больших расстояний. Но расплывшаяся на её лице улыбка была вызвана исключительно воображаемым выражением лица, которое, несомненно, сопровождало это сообщение.       Произнеся необходимые заклинания, она вместе с пергаментом вернулась в спальню, где, встав перед зеркалом, собрала оставшуюся половину волос.       «Хорошо. Он уже начал организовывать бар?»       «Я хочу, чтобы он Финни-вон (отсюда)».       Голос Драко проплыл вокруг неё. Она представила его в комнате — растянувшегося на кровати, лениво наблюдающего, как она собирается.       «И давно ты вынашивал это?» — спросила она.       «Искреннее чувство или jeu de mots?»       «С твоим искрящимся остроумием, Драко, трудно представить, чтобы между одним и другим была хоть какая-то разница».       Улыбнулся бы он? Та самая медленная, чуть кривая улыбка, с крошечными скобками в уголках губ. Улыбка в скобках. Не для всех, только для нее.       Некоторое время стояла тишина.       Когда волосы стали гладкими и блестящими, она медленно повернулась перед зеркалом. Они отросли до непрактичной длины. Она заправила их за уши, провела руками вниз, пока ладони не легли на шею, и уставилась на своё отражение.       Список дел после принятия Эльфийского контракта:       1. Открыть ту давно забытую бутылку джина.       2. Подстричься.       «Мерлин, он не затыкается. Я в жизни не слышал голоса уродливее. Его нижний регистр в точности как звук, который издала жаба Лонгботтома, когда Гойл уронил на неё мешок вонючего лука».       «Что?» — взвизгнула она.       «Я его выгоняю. Это невыносимо. Под этим я подразумеваю, что фундамент здания не рассчитан на такие частоты». «Что стало с жабой?!» «А ты как думаешь? Её расплющило». «Что????»       Она видела собственное выражение лица. Оно могло бы быть комичным, если бы её не переполнял первобытный ужас. «Кто-то у двери — наверное, еда. Грейнджер, будь добра, приходи сюда побыстрее. Иначе я уроню что-нибудь соразмерно тяжёлое на твоего любимого развратника».       О боже. А если он говорил всё это при Симусе? А если пергамент озвучивал все её ответы вслух? Разумеется, он бы так сделал. Он бы, несомненно, сделал это.       Она ведь не сказала ничего злого? Ничего оскорбительного?       Бедный маленький Тревор…       — Фините, — прорычала она, позволяя пергаменту упасть на туалетный столик.       Чёрный, простой топ оставлял желать лучшего, поэтому она перерыла шкаф, пока не нашла мамин шарф — ещё со времён, когда та была ровесницей Гермионы: мягкий фуляр с ярким, пёстрым пейсли — и повязала его на шею.       Камера и книги перекочевали в бисерную сумку. Туфли были зашнурованы. Одежда стала невосприимчивой к саже…       В одном из углов гостиной Тео и Драко стоял огромный граммофон; бра были приглушены, безвкусная раковинная лампа сияла, а все шторы были раздвинуты. Стеклянная стена за бюро была окрашена в закатные тона. Нюкта тянула свой плащ по горизонту — ей ещё предстояло немного подождать, прежде чем постучать в окно и присоединиться к собравшимся.       Столовая была не менее огромной, а отсутствие мебели делало её ещё просторнее. Длинный стол придвинули к стене, и Драко, спиной к ней, расставлял изысканный фуршет. У соседней стены Симус организовывал питейную зону. Он заметил её первым.       Он двигался с прискорбной стремительностью — и в следующий миг она уже была в объятиях.       Через его плечо она увидела, как Драко разворачивается, вооружённый взглядом человека, который в ярости оттого, что оказался прав, и не может поверить, что испытывает столь отвратительное состояние ума.       Гермиона высвободилась.       — Привет, Симус. В этот раз выбор впечатляющий, а?       Драко зашагал к дверям.       — А как же, ты бы оценила! Вот эти разноцветные бутылки — готовые коктейли, а видишь фиолетовую? Это чёрносмородиновая маргарита, специально для…       — Грейнджер, ты нужна на террасе, — произнёс Драко с порога.       Нет, он не произнёс. Он повелел.       И затем удалился с уверенностью человека, который всегда ожидает повиновения.       Симус ухмыльнулся.       — Я сейчас вернусь, — пробормотала Гермиона и последовала за любовью всей своей жизни — Драко.       Согревающее заклятие — её согревающее заклятие — заклинание, рождённое его магией, — встретило её на террасе. Кресла «Виндзор» были размножены, несколько столиков и пепельниц расставлены тут и там, а над головами парили десятки неосвещённых бумажных фонариков. Выше них плащ Нюкты кокетливо колыхался, пока она продолжала своё эффектное снижение.       — Я решил приберечь честь зажжения ламп для нашего местного пиромана, — сказал Драко, уже без прежней злости.       Гермиона вспомнила, что ей полагалось сердиться.       — Ты убил Тревора!       Он выглядел совершенно озадаченным.       — Жабу Лонгботтома, идиот!       — А. — Очень плоское «а». — Я его не убивал. Его убил Гойл. Хотя слово «убил» предполагает несправедливо много умысла. Это было непреднамеренное жабоубийство. Гойл вообще не имел привычки смотреть, прежде чем что-нибудь бросить… или сделать что-либо ещё, если уж на то пошло.       Она издала звук нетерпения, совершенно не соответствующий масштабу переживаемого.       — Здесь нет места для казуистики. Амфибиоубийство — есть амфибиоубийство. Боже, Невилл будет раздавлен!       (Как бы ей ни хотелось, она не произнесла — и не завыла — слова: Твой жабоед убил жабку Невилла!)       — Он уже знает. Я сказал ему тогда, в памятные дни, когда Хогвартс был адом. Хочешь знать, что он ответил?       — Что? — процедила она.       — «Сам виноват, нечего было всё время убегать».       — Он бы никогда такого не сказал!       Она ударила его, прежде чем успела подумать. Драко опустил взгляд на грудь, брови поползли вверх. Потом посмотрел на её провинившуюся руку, затем — на неё, и затем стал ждать, с кощунственным терпением, когда Хранитель Грехов зафиксирует её проступок.       — Он действительно так сказал, — протянул Драко наконец. — И, если быть честным, тогда он был свежепобит и истекал кровью из десятка мест.       Бедный Невилл. Бедный, бедный Тревор. Она так надеялась, что он жил где-нибудь счастливой жизнью у Хогвартского озера, плескался с другими бородавчатыми полуводными друзьями, которые…       — Грейнджер.       — А?       — Лампы.       — Да. Точно.       Она отвернулась, чувствуя полную сумятицу в голове.       — Не понимаю, почему ты так расстроена, — продолжил Драко, пока она разглядывала фонарики. — Вот что я скажу о жабах, Грейнджер… они ква…       — Нет! — Она резко развернулась, яростно указывая на него пальцем. — Даже не смей.       Он улыбнулся.       Он мог бы схватить её за руку, притянуть к себе и поцеловать. Мог бы сказать: «Здравствуй, Грейнджер. Мы ещё не поздоровались».       На это она могла бы ответить: «Ну уж нет».       И поцеловать его ещё раз.       Она бы не возражала, если бы всё произошло именно так.       Вздохнув, она снова повернулась к лампам — и вздохнула ещё тише, когда шаги Драко растворились в пустоте.       Она попыталась проявить художественный вкус, чередуя красное, белое и синее пламя, но быстро поняла, что общий эффект получается чрезмерно патриотичным, и тут же сделала всё синим. Несколько мгновений она смотрела вверх, на свою галактику пылающих синих колокольчиков, размышляя, не вызовут ли они у Нюкты, чьи звёзды так тусклы, так далеки и так медленно проявляются, комплекс неполноценности.       — Я ДОМА! ФИННИГАН, ДРУЖИЩЕ, ГДЕ ВЫПИВКА?       Гермиона маршировала по коридору, следуя за следом гама, и врезалась в Тео, едва заметив его у двери собственной комнаты. Обхватив его за талию, она почувствовала, как прилив эмоций поднимается, разливается и заполняет глаза.       — Опять? — удивился он с чрезмерной весёлостью.       — Да, — выпалила она. — Это будет происходить регулярно, пока ты не уедешь. Смирись.       Он начал хихикать, а она продолжила:       — Конечно, замечательно, что ты так беззаботно относишься к отъезду, но я, между прочим, настоящий друг, который действительно тебя любит…       — Придержи гиппогрифов! Как ты смеешь?       Именно шутливой тирады она и хотела — и именно её и получила. В какой-то момент в неё угодил и Драко, выходивший из столовой, к своему полному недоумению; всё закончилось тем, что Тео поцеловал её в макушку и захлопнул дверь у неё перед носом.       Он не появлялся, пока не пришли несколько гостей, и когда всё-таки вышел — в полосатой рубашке-поло, — он одарил её такой улыбкой, что в сочетании с гладко выбритой щекой и лёгкостью в осанке это сделало его вдруг совсем юным. Эта улыбка была луной для её прилива слёз; она заставила себя улыбнуться в ответ, бросила ему камеру и отвернулась.       Коридор тянулся тёмной полосой: с одного конца — слабое синеватое свечение террасы, в середине — тёплый янтарный полумрак, и снова синеватый свет у спален, от цепей на дверях.       Дин и Джек принесли большую стопку пластинок и устроились у граммофона, объявив себя диджеями вечера. Первая строка первой песни — «эта кровать в огне страстной любви» — вызвала взрыв одобрительного смеха, а «она кончает только тогда, когда оказывается сверху» спровоцировала резкий рост числа людей, нуждающихся во втором напитке.       Прислонившись к перилам террасы, с чёрносмородиновой маргаритой в руке, рассеянно размышляя о странном сходстве финалов Тревора и Беллатрисы — смерть, великий уравнитель, как ни крути, — Гермиона заметила белокурую макушку.       Луны не было в списке гостей — она не должна была быть в городе.       Она шагнула в гостиную как раз в тот момент, когда из камина вышли Рон и Гарри. Первый сморщил лицо и, не глядя на неё, прошёл мимо; второй остался — совершенно убитый.       — Он расстался с Эдит, — сообщил Гарри. — Сказал, что это нечестно по отношению к ней — продолжать.       Она ответила чем-то невнятным, больше похожим на мычание.       Гарри вздохнул:       — И это ещё не всё. Робардс отправляет его завтра в Монтроуз — разбираться с какой-то мутной партией зельеварной утвари. Угадай, кого назначили ему в напарники?       — Эдит?       — Да. Да, Эдит.       Он отошёл, и почти сразу же в комнату влетели Падма и Трейси, принеся с собой совершенно иной эмоциональный ток.       — Гермиона! — пропела Падма. — О, Гермиона, Гермиона!       Последовал промежуток судорожных обниманий и бурного подпрыгивания на месте.       — Международное управление по регулированию зелий одобрило смесь ЛОДО! Мы можем начать применение уже завтра!       Гермиона рассмеялась — искренне, с изумлением.       — Это невероятно, — сказала она.       Её накрыла волна гордости за Падму, вспышка восхищения. Четыре года назад, за учебными столами, это была сырая, неоформленная идея — и именно Падма довела её до жизни, протолкнула вперёд, довела до блестящего, по-настоящему революционного результата.       Но вскоре, снова оказавшись на террасе и слушая восторженное щебетание Падмы, Гермиона почувствовала, как внутри неё проходит разлом — словно тектоническая трещина, расколовшая чувства на два полюса. Ночь и день, как та татуировка с полусолнцем-полулуной на руке Пита. Ура медицинскому прогрессу, и ура слиянию маггловских и магических практик… но испытает ли она когда-нибудь сама этот ошеломляющий прилив профессионального триумфа? Это несравненное чувство — сделать что-то по-настоящему важное, помочь тем, кто нуждается…       Пустой бокал оказался спасением. Она направилась в столовую, задевая плечами нетрезвую массу, суетливо текущую навстречу, и остановилась сразу за дверями.       Перед столом шло бурное обсуждение — удивительно удачное совпадение интересов для всех участников, кроме Драко, который выглядел смертельно скучающим.       Ей было до смешного легко подавить желание взять ещё один коктейль — и вместе с ним заглушить внутренний коктейль противоречивых мыслей… просто наблюдая за ним.       Его вынудили ответить на прямой вопрос. Ответ был коротким и — она это поняла по форме его губ — невероятно хлёстким. Джордж рассмеялся и хлопнул его по плечу, а Драко с презрением посмотрел на руку, стряхнул её и пожал плечами.       С ней он стал совсем другим. Это не было чем-то необычным — мужчины менялись после секса. Она знала это, видела, переживала.       Но дело было в том, какой это мужчина.       Драко Малфой смягчился. Он впустил её.       …Как когда-то впустил Пэнси. Впустил Мэнди. Ту самую Мэнди, которая могла поцеловать его в щёку на глазах у всего Большого зала. Возможно, он впустил и Фиону — когда она была единственной на работе, кто с ним разговаривал. Он мог больше с ней не спать, но это ведь не означало…       Гермиона была больна. Такая жгучая ревность была лихорадкой, болезнью. Она заражала каждый орган, каждый аспект её полужизни, полу-любви, полу-достижений.       ...Мы зажигаем всем телом, зажигаем всем телом, давай...       Она повернулась к бару.       Густая фиолетовая жидкость плеснула в бокал. Там, где струя ударилась о поверхность, закрутился водоворот. Идеальный первый кадр — с точки зрения кино, если бы она снимала этот вечер.       А что, если сбежать и стать режиссёром? Гарри тогда отмахнулся, но у неё хватило бы вдохновения, чтобы перевернуть жанр фэнтези. Гарантированный успех — какое освежающе странное понятие.       Магнитное притяжение достигло её первым — крючки защёлкнулись вдоль позвоночника.       Он достиг её вторым, поставив пустой бокал рядом с её.       Она ожидала, что он возьмёт огневиски, но вместо этого он потянулся к бутылке с мандариновой смесью.       — Расширяешь горизонты? — осторожно спросила она.       — Кажется, это называется «гарибальди».       — Симус наконец-то расположил тебя к себе своими напитками?       Вопрос, не заслуживающий реакции. Он небрежно наполнил бокал и лишь заметил:       — Я пристрастился к апельсинам.       Позади разразился хохот — Джордж сказал что-то такое, от чего остальных буквально скрутило.       — Что там происходит? — спросила Гермиона, подвинувшись ближе.       Её локоть скользнул по его руке, когда она поднесла бокал к губам.       Он обаятельно сморщил нос, наклонился и заговорил ей в ухо:       — Не проси меня объяснять, как группа полудурков способна часами развлекаться, обсуждая сопли и метеоризм. Джордж Уизли заставляет меня тосковать по бессмысленному лепету Тедди. А та — Верити — имеет расширенную пустоту на месте мозга. И в этой пустоте без всякой причины формируются несвязанные слова и беспрепятственно вылетают наружу. Типаж Тео удручающе очевиден.       Гермиона фыркнула, прикрывая смех.       Она скучала по нему. Провела с ним весь прошлый вечер, всю ночь, большую часть утра и ещё несколько мгновений совсем недавно — и всё равно скучала. Такое неослабевающее нарастание было тревожным, и ей отчаянно требовалась консультация специалистов.       — Кто этот тип в красном? — раздражённо спросил он.       — Каждый раз, когда я его вижу, моя уверенность в том, что его зовут Нил, крепнет, — пробормотала она, вытягивая шею и подбородок.       — Смеётся, как низзл в брачный период.       — О, смотри. Ты как раз вовремя сбежал. Вон идёт Эрни.       — Болван.       Эрни приблизился, приподнимая несуществующую шляпу, и с его языка слетело звучное, сердечное:       — Что-хо!       — Сейчас он их разгонит, вот увидишь, — сказала Гермиона. — Секунда — и указательный палец взлетит вверх со всей напыщенностью самопровозглашённого педагога… Да. Вот он.       Драко рассмеялся. Низко, гулко — так, что, прижмись она щекой к его груди, почувствовала бы этот звук кожей.       — Кстати, я принёсла тебе книги. Ну… сокращённую версию национальной программы.       — Премного благодарен.       — Могу занести их к тебе в комнату?       — Чувствуй себя как дома.       — Прямо сейчас?       — Тебе нужна карта? — спросил он уничижительным фальцетом.       Она изучала фиолетовый цвет в бокале.       — Здесь так много людей, ты заметил? Столько хаоса. Я вполне могу заблудиться.       Она почувствовала, как он на неё смотрит. Все крючки дёрнулись разом.       — Тогда, полагаю, мне придётся тебя проводить.       — Так будет лучше.       — Ладно. Пойдём.       Он проскользнул мимо неё. Она пошла следом за любовью всей своей… за Драко.       Ей казалось, что она движется в замедленной съёмке; будто идёт на несколько сантиметров выше пола. Удар музыки/удар сердца — мимо Конрада и Ли, широко ухмыляющихся — облачка дыма вырываются из уголков их ртов…       С обеих сторон — топот ног и восторженные крики…       Спина Драко. Ровный шаг.       Его ладонь легла на дверь, цепи исчезли, он распахнул её — и она вошла.       Дверь отсекла большую часть шума. Его комната, залитая мягким светом низких свечей, была слоновой башней. Будь она смелее — или безрассуднее — она бы скинула туфли, прыгнула на его кровать и умоляла его снова свернуться вокруг неё.       Поставив бокал на консоль, она подошла к столу, заглядывая в сумку, чтобы достать книги.       Она услышала глухой стук — он поставил свой бокал — и почувствовала, как он идёт за ней, вибрациями по струнам, которые связывали их.       Она резко развернулась и сдалась притяжению, врезавшись в него. Апельсин на его губах и чёрная смородина на её; поцелуй получился сладко-кислым, идеально сбалансированным. Очень грубым, очень тяжёлым. Его ладонь сжала затылок и полностью раскрыла её рот. Она почти подкосилась, едва не осела на пол… Он застонал, когда она провела ногтями по его торсу, и этот звук проскользнул по плоскости его языка, по её языку…       Его пальцы задели струны, подразнили крючки и остановились у основания её позвоночника. Другая рука сжала грудь… отпустила… сжала снова.       Он оторвался, когда она начала бороться с пуговицей его брюк.       — Я… я думал…       — Да, — прошептала она.       Она целовала дорожку от его губ к челюсти, пока не смогла прижаться ртом к коже под ней. Он словно забыл о своих сомнениях и сжал её бёдра, пока она спускалась по его шее — гладкой, горящей, — и он застонал, когда она расстегнула его брюки.       Он позволил ей вести его назад, пока она освобождала его от одежды. Он задыхался, а она улыбалась — атласному ощущению его кожи, его напряжению. Она отступала шаг за шагом… кадык дрожал под её губами… она прикусила его подбородок… обвела призрачную улыбку в уголке его рта…       — Сядь.       — Что? — его голос был одним дыханием.       — Сядь.       Он оглянулся, поражённый собственной мебелью. И когда он опустился на бархатную софу, а она опустилась на пол, его осанка каким-то образом осталась той же, что и в первый раз, когда она встала между его ног.       Из всех способов, которыми она лишала его дара речи — пощёчиной, словесной атакой, внезапной шуткой, — этот был её любимым. Наконец-то, чёрт возьми, он выглядел так, как она чувствовала себя каждый раз, когда он хотя бы прикасался к ней: чистое неверие, плавящая разум жажда…       Она спустила его брюки к лодыжкам и провела ладонями вверх по ногам, ощущая волосы, будто расплавившиеся в коже при мягком свете. Она поцеловала внутреннюю сторону колена, затем внутреннюю сторону другого бедра. Пальцы скользнули по неглубокой бороздке от груди к животу — вот здесь. Здесь начинались струны.       Её рот приблизился к его паху, большие пальцы обвели резкий выступ тазовых костей. Он дрожал от силы дыхания, левая рука была сжата в кулак у бедра, костяшки выступали, как четыре блестящие жемчужины. Правой рукой он откинул её волосы и сжал их.       Его чистый запах довёл её возбуждение почти до безумия, но она сдержалась — ещё на три секунды, потому что это было так вкусно.       Когда она лизнула головку — терпко, совсем не сладко, — он выпустил долгий выдох. Когда она продолжила вдоль всей длины, его ноги сомкнулись вокруг неё. Когда она опустила руку и обхватила его, он прикусил губы зубами.       После этого механика происходящего ушла на второй план — остался только он.       Каким-то образом именно он был стимулятором, а не она. Она лишь реагировала… на его стоны, на рычание сквозь зубы, на то, как его голова откидывалась назад и как он снова заставлял её подняться — глаза, как тёмный мерцающий пепел, чтобы смотреть…       А когда он смотрел, она брала глубже — потому что от этого у него морщился лоб и приоткрывался рот.       Под его глазами расцвели бархатные рдяные лепестки.       Она приподнялась на коленях, меняя угол, чтобы вместить больше…       — Чёрт, — прошипел он. — Ох, б-б-бл…       Она провела зигзаг по его груди, завихрение под пупком, затем снова скользнула между его ног и сделала чуть более уверенное движение.       — Грейнджер. Гр-р-рейнджер. Я сейчас…       Остаток фразы захлестнул звук, почти рёв. Его бёдра выгнулись над сиденьем, и она — даже когда у неё защипало глаза, даже когда она делала всё, чтобы не менять ни ритм, ни глубину, — как всегда, была заворожена тем, как он распадается.       Он ещё долго лежал, обессиленный, с головой, запрокинутой на спинку софы, с закрытыми глазами и слабо подрагивающими ногами. И какое-то время она оставалась там, где была.       Потом она пересела рядом с ним, призвав бокалы со стола. Оставив его парить рядом с его безвольно опущенной рукой, она сделала глоток из своего — первый был скорее солёным, чем сладким, — и он приятно смягчил горло.       Он выглядел так, будто под кожей у него шло кровотечение: насыщенно-розовый цвет проступал под тонкой, как бумага, слоновой кожей. Его дыхание ещё не выровнялось, когда глаза открылись — пустым, дезориентированным взглядом.       — Я ослеп.       Её розовые губы ведь не извергали яд, правда? Она сделала ещё глоток — чтобы не ляпнуть это вслух. Чтобы сделать хоть что-нибудь, кроме идиотской ухмылки. Она встряхнула волосы, закрываясь…       Драко откинул их назад.       Она повернулась к нему, когда его пальцы скользнули по изгибу её щеки, вниз по шее и свободно сомкнулись у основания горла. Другой рукой он отнял у неё бокал и отпустил его парить.       Он поцеловал ее мягко, как иногда делал в минуты после близости; рассеянное, случайное прикосновение губ. Но в этот раз после одного касания он вернулся. И ещё раз. И ещё. Глаза Гермионы затрепетали и закрылись. Сердце распахнулось. Живот тоже затрепетал.       Он поцеловал её снова. И снова.       Она отстранилась, когда его рука легла ей на колени, и быстро накрыла её своей.       — Нет.       — Что тебе нужно? — пробормотал он.       — Ничего, — поспешно сказала она, хотя вся была в огне. — Я просто…       Его губы были цвета гвоздик. Она коснулась их так, как коснулась бы лепестков — осторожно, чтобы не помять.       Они снова целовались. Он не пытался сдвинуть руку дальше, и она не убирала свою. Она держала её — держала его руку — и целовала его.       Их во второй раз разлучил громкий ликующий рёв снаружи.       Потому что квартира была полна людей.       Потому что там шла вечеринка.       Драко стоял на ногах не слишком уверенно, застёгивая брюки; в прыжке, когда он натягивал их, его слегка качнуло. Потом он сделал глубокий вдох — будто приводил в порядок что-то внутри себя. Он подошёл к консольному столику, по пути вынимая палочку, и начертил на стене над ним большой овал — материализовалось зеркало в раме из позолоченных гранатовых ветвей. Гермиона взяла оба бокала и прошла вперёд, чтобы с удобной точки наблюдать, как он придирчиво расчёсывает волосы.       На самом деле ей хотелось встать рядом с ним — увидеть их вместе в зеркале, бок о бок, всё ещё разгорячённых близостью. Его рубашка тоже была чёрной; ей казалось, что вместе они смотрелись бы очень хорошо.       Когда его отражение наконец его устроило, он повернулся, неловким взмахом с росчерком убрав зеркало. Указав на себя жестом, словно говоря: «Разве я не прекрасный экземпляр мужчины», он спросил:       — Безупречно?       Да.       — Щёгольски.       Он направился к ней, и она начала понемногу отступать.       — Моя сумка на твоём столе. Ты не мог бы…?       К тому моменту, как он сделал короткий полуоборот и щёлкнул палочкой, она уже упиралась спиной в его дверь. Он подошёл ближе, протянул руку — мимо неё — повернул ручку…       И они вывалились в реальный мир, в реальное время. Звук оказался настоящей противодействующей силой в воздухе. Она улыбнулась ему, протягивая его напиток, но он был полностью поглощён тем, что находилось у неё за спиной.       А там оказалось нечто вроде древнеегипетского фриза. Каждая фигура застыла с неловко расположенными конечностями: Трейси, с приоткрытым ртом, принимала незажжённый косяк из рук зловеще довольного Джорджа. Рядом с ним Дин, с бутылкой пива у губ, выглядел ещё зловещее — и ещё довольнее. И, наконец, был Симус — будто с давно почившим тельцем Тревора, застрявшим у него в глотке.       Гермиона обернулась к… невероятно самодовольному и горделивому Драко, и не было никакой тайны в том, кому именно предназначалось всё это торжество.       — Извини, — сказала она.       Он усмехнулся сверху вниз, ни на йоту не умерив самодовольства. Она вручила ему бокал, он отдал ей сумку, и она пошла по коридору, не обращая ни малейшего внимания на публику.       Что, во имя всего на свете, было с ней не так, если его самодовольство приводило её в восторг? Она была всего лишь деталью в жалкой состязательности двух эгоистичных болванов, и вот она — радуется тому, что Драко счёл наличие её рядом поводом для хвастовства. Не обладание ею как таковое, нет — обладание ею тогда, когда Симус не мог. Между этими вещами существовало важное различие, которое где-то терялось в тумане её мыслей.       Она снова оказалась на террасе со свежим стаканом и воссоединилась с Падмой, которая была пьянее, чем прежде. Намного, намного пьянее.       — Кудааа ты ухоодилааа? — спросила та.       — Скажи ей, — донёсся сзади голос Трейси. — Скажи ей, куда ты смылась.       Гермиона пила, Трейси поджигала косяк, а Падма переводила взгляд с одной на другую, приговаривая «что? что? что? что?», пока Трейси наконец не просветила её.       Раздался хохот — травматически напоминающий реакцию Тео на то же самое откровение. Гермиона поджала губы и кивала, выслушивая разнообразные воспоминания из серии «вы же раньше орали друг на друга в гостиной и библиотеке» и прочую сопутствующую чепуху. Много кто вышел покурить, почти каждый стул был занят. Падма орала громче всех.       Через некоторое время мимо, как потерявшаяся овца, прокатился Гарри.       — Бее, — проблеял он. — Игра «пей или дерзай» превратилась в полную задницу.       — Как там Рон? — спросила Гермиона.       — Его заставили сожрать сразу три Кровопролитные конфеты и терпеть эффект целую минуту. Сейчас он восстанавливается, заливая в себя чистую водку, чтобы разбавить то немногое, что осталось от его крови.       — Но он в порядке? Он…       — Устраивает сцену? — Гарри вздохнул и устало отпил из бутылки тыквенного сока. — Ну же, Гермиона, дай ему хоть немного кредита доверия.       Справедливо. Она даст Рону немного доверия, как только перебросит Падму через перила, за которые та радостно держалась… Падму, которая тем временем осыпала Гарри благодарностями: ведь если бы он не был таким паршивым шулером на шестом курсе, она бы никогда не сговорилась с Гермионой, и это не проложило бы ей путь к историческим достижениям в целительстве. Ни слова о Драко или его книге. Гермиона нахмурилась за него.       Гарри повернулся к ней:       — Вы сговорились против меня?!       Очень скоро они с Гарри уже бессмысленно мерили шагами коридор. Он рассказал ей о длинном разговоре между ним и Роном при посредничестве Джинни, где они обсуждали последствия личной жизни Гермионы. Она изо всех сил старалась не взорваться, не фыркнуть и не начать возмущённо рассуждать о том, как трое человек обсуждают допустимость её поступков, напоминая себе снова и снова, что они не знают Драко так, как она… или вообще никак. Рон «пришёл к согласию» — что бы это ни значило. Ну что ж, жизнь — это сигарета, которую выкуривают до фильтра. Но если её немного раскачать, сгорают все твои друзья…       Они задержались у двери гостиной и наблюдали, как Оливер стоит на одной ноге, полностью скрытый дымом — у него во рту было сразу шесть перечных чёртиков.       Они постояли у двери столовой, и Гарри поднял руку, словно противостоя смертельному врагу, готовясь призвать самую могущественную палочку в мире.       — Акцио, сосисочные рулеты! — прогремел он.       Они снова принялись ходить туда-сюда…       …пока не столкнулись с Драко — и Гарри исчез, словно весь вечер держал мантию-невидимку наготове.       — Эм, — сказала Гермиона, а сразу за этим: — О боже.       Тео и Луна держались за руки, исчезая в его комнате. Значит, она всё-таки не вообразила, что видела её. Драко отвернулся, закатив глаза к потолку, словно делясь с Небесами их общей усталостью от смертных и их слабостей. Потом он направился в гостиную, и Гермиона последовала за любовью…       Она шла следом, болтая пустым бокалом, свисающим вверх дном из её расслабленно раскачивающейся руки.       Она села рядом с Гарри и с грустью обнаружила, что Падма и Трейси решили расширить своё царство террора за пределы террасы.       — ДАВАЙТЕ УСТРОИМ ДУЭЛЬ! — заорал Симус, чёрт знает откуда.       — Попрошу заметить, — возразил Джордж, — что мы обязаны действовать в рамках разумной интерпретации закона.       — Ну лааадно, ЛААДНО, — Симус вскарабкался и встал во весь рост на центральный стол, сверкая зубастой ухмылкой. — Если ты в игре, Малфой, твоя очередь.       — Я не в игре, — угрожающе сказал Драко.       Раздался хор «ооооо».       — Рон, — продолжил Симус, не отрывая взгляда от Драко, — ты ещё никого не вызывал. Почему бы тебе не взять Малфоя? Ну же. Осмелься.       Рядом с Гермионой Гарри простонал:       — Ради всего святого.       В мгновение ока он уже мчался через комнату.       — Думаю, нам пора уходить, — твёрдо заявил он Рону, которого распирало от злобы.       — Эй, не будь занудой, Гарри.       — Заткнись, Симус. Рон, приятель, пойдём. Тебе завтра рано на поезд.       Он начал тянуть его за руку. Рон не сопротивлялся; его обескровленный, пропитанный водкой мозг был сосредоточен на одном — самопроизвольном возгорании одного Симуса Финнигана. По другую сторону круга людей Драко делал ровно то же самое.       Чья-то рука обвилась вокруг плеч Гермионы. Она вздрогнула — но это был всего лишь Тео.       — Знаешь, дорогая, — произнёс он с снисходительной улыбкой, — я искренне считаю, что мир вращается вокруг тебя.       Гарри и Рон быстро продвигались к камину.       — Прекрасно проведи время за океаном, Нотт, — крикнул Гарри, прежде чем они оба сбежали.       Следом раздались новые «ооо» и несколько каркающих смешков. Игра возобновилась. На диване Падма и Трейси корчились от смеха над «Ужасной трагедией Гермионы», что напоминало хохот над умирающей Дездемоной.       Симус был именно тем, кем его описывал Драко.       Тео прыснул, и она вспомнила ещё кое-что.       — Всё в порядке? — пробормотала она ему в ухо.       — Я должен спрашивать тебя.       — Я видела тебя с Луной.       — Хм. — Его улыбка ни на секунду не дрогнула. — Она ушла домой.       — Что случилось?       — Ничего не случилось. — Он сжал её плечи. — Ничего не изменилось.       — Но как же…       — Нам нужно сделать пару фотографий вместе, тебе не кажется? Да, да, именно так. ДЖОРДЖИ, ГДЕ ЭТА ЧЁРТОВА КАМЕРА? И ГДЕ МОЙ БРАТ? МОЙ ХЕРУВИМ, МОЙ ЕДИНСТВЕННЫЙ, МОЯ КОНСТАНТА?       От этого слезливо-вагнеровского призыва характер Драко ещё больше взъерошился. Он был кем угодно, но только не херувимом, когда сделали первый снимок. На следующем Гермиона оказалась прижата к его боку. Его рука лежала низко на её спине. Она оставалась там и на третьем, и на четвёртом снимке, после чего незаметно скользнула на её зад и слегка его сжала.       Её утащил… кто-то… Трейси…       Гермионе определённо требовался ещё один напиток.       За время распивания этого напитка она стала свидетельницей того, как возбуждение накаляется, а общий хаос разрастается. Её шарф сорвали и повязали на голову Дину, пока он с Алисией исполнял фламенко-подобный танец под «Мария, ты должна увидеть ее», сходя с ума и теряя рассудок.       Яркий пример того, как люди прониклись «жаждой жизни», привел к тому, что брошенные вызовы становились все более и более нелепым. Вся вечеринка скатилась в стадию глубокой, терминальной дегенерации, из которой уже невозможно было выбраться. Децибелы, обычно слышимые лишь на войнах и матчах по квиддичу, были достигнуты, когда Ли, Блейка и Джека вызвали на ночной забег по Косому переулку — до самого магазина… полностью нагими.       Гермиона срочно занялась поисками своей камеры, совершенно не желая в итоге получить плёнку, полную разнообразных членов, задниц и прочих обнажённых достоинств. Она нашла её в руках Джорджа, когда тот вёл вакханалию к выходу, и вырвала её.       — Зануда! — крикнул он ей вслед.       Она двинулась в противоположную сторону и издали наблюдала, как все вытекают наружу, унося с собой шум и буйство, оставляя после себя блаженную тишину.       Остался лишь успокаивающий звук иглы в конце пластинки.       Тишина. Вау.       Ей нужно было в туалет. К несчастью, гостевая ванная была занята, и она стояла снаружи, раздражённо глядя на цепи на дверях Драко и Тео.       Спустя время вышла Анджелина.       — Куда все подевались? — она выглядела ошеломлённой, словно прибыла при помощи маховика времени.       — Внизу, — пробормотала Гермиона и проскользнула мимо неё.       Потом стало ещё тише. Она медленно прокралась к столовой, размышляя, не осталась ли она одна.       Законные обитатели квартиры сидели на террасе, деля бутылку огневиски в свою последнюю ночь как соседей. В её памяти мелькнул размытый образ тех же двоих, стоящих перед крутящимся, залитым лунным светом морем.       Они оба обернулись, когда она отодвинула стеклянные двери.       — Ну… я пойду, — сказала она.       — А завтра утром вернёшься, — добавил Тео.       — Конечно.       Она обняла его, улыбнулась Драко и — вот он, её шарф, наполовину обмотанный вокруг ножки стула. Она наклонилась, чтобы распутать его, и, подняв взгляд, увидела, как Тео пристально смотрит на Драко, а тот хмурится в полном замешательстве.       Не желая больше навязываться, она ускользнула, закрыв за собой стеклянную дверь.       Она прокралась через гостиную и едва подняла руку, чтобы взять летучий порошок, как:       — Грейнджер.       — Драко…?       Он подошёл к ней вплотную, с очень странным выражением лица — отчасти задумчивым, отчасти нерешительным.       — Что случилось? — спросила она.       — Ничего, — пробормотал он. — Эм… спокойной ночи.       Ага. Вот оно что.       Хотя она знала, что это его раздражит, Гермиона широко улыбнулась.       — Разве не стыдно, что Тео приходится учить тебя, как правильно провожать гостей? Разве ты не должен быть хорошо воспитанным, аристократическим бедствием современного общества?       Его выражение слегка изменилось: нерешительность уменьшилась, в задумчивость вплелась нотка добродушия…       — Аристократическим — да. Бедствие для современного общества — безусловно. Но ты лучше кого бы то ни было знаешь, что воспитан я был ужасно плохо.       Она попыталась изобразить гримасу, одновременно выражающую и неодобрение, и согласие.       — Слишком богат и привилегирован, чтобы утруждать себя светскими приличиями, — добавил он.       — Приличиями любого рода, если уж на то пошло.       — У меня уже есть поместье, мне не нужны манеры.       Она сжала губы.       — К чёрту приличия, у меня есть недвижимость.       Неудержимый смех вырвался из неё.       И он обхватил её лицо и поцеловал — поцелуем, который стал бесшовным продолжением того, что был раньше, в его комнате. Дрожь пробежала по её груди, опустилась в живот, и она тут же наклонила голову, полностью прижимаясь к его губам. Она положила руки ему на грудь… но ноги оставила твёрдо стоять на полу, позволяя ему наклоняться настолько, насколько нужно, чтобы дотянуться до неё.       Когда он отпустил её, она была так перепутана внутри, что её шёпот «спокойной ночи» прозвучал как шорох кошачьего язычка.       Он усмехнулся, и его глаза блестели, когда он отступил на два шага.       Как только она оказалась в своей квартире, она закрыла лицо руками. Ей нужно было скрыть своё счастье от Вселенной — иначе та непременно его саботирует.       Она нашла стул и на мгновение села; крепко сжимая колени, пока её ноги сами по себе не начали подпрыгивать всё быстрее и настойчивее, пока она не вскочила и не закружилась по комнате, как белка… как белка, нырнувшая в чан с Эйфорией… переполненная излишком всего, что нужно было срочно растратить. Она влетела в коридор, затем в кабинет. Вкатилось в спальню, исполнила пируэт без всякого разрешения Факультета Мысли и нырнула в кровать спиной вперёд. Пульс бешено колотился. Ноги не желали замирать.       Гермиона вскочила и рванула на балкон — туда, где накануне ночью стоял Драко. Она высунула голову из-под защитного купола и дерзко ухмыльнулась небу.