Девяносто четыре

      Кингс-Кросс поздним утром был переполнен. Гермиона держала голову опущенной, пробираясь сквозь плотную толпу. Тележки скрежетали о жёсткое покрытие платформы, визгливое эхо разговоров смешивалось с топотом, гулкими шагами, шарканьем ног и далёким пыхтением колёс…       Гермионе снился Кингс-Кросс. Осознание пришло быстро, хотя шум ещё держался в подсознании…       Но шумы были определённо реальными.       Она резко села в кровати, яростно протирая глаза от сна, и грохот наконец оформился не как вокзальная суета, а как звук сварливой компании напившихся гуляк. В кабинет она добиралась почти как пьяная: спотыкаясь тут и там в тёмном коридоре, будто шла по палубе корабля, попавшего в яростный шторм.       Стелла была вне себя — носилась перед бюро, где в тазу с проявочным раствором лежали двадцать визжащих фотографий.       — Силенцио! — проревела Гермиона тяжелым и скрипучим голосом, вспомнив, что крик был излишен, когда воцарилась блаженная тишина.       Стелла, подпрыгивая, вылетела из комнаты.       Гермиона перевела мутный взгляд с таза на накрытый котёл с тихо кипящим фиксирующим зельем, затем на таймер, который показывал, что нужно ещё сорок три минуты. Она снова протёрла глаза и отправилась в ванную.       Ровно по сигналу она выключила огонь и оставила кусочки пергамента с чарами вымачиваться в зелье.       Осмотр содержимого таза привёл к довольно разочаровывающему выводу — чары захвата звука не сработали. Они поймали лишь смутный атмосферный фон: неразличимый гомон, музыку, случайные всплески смеха и редкие «эй, камера сюда» и «двигайся, двигайся».       Но в одном она была права — по крайней мере, в своём очень наивном и предвзятом мнении: вместе они выглядели хорошо. Она и Драко, бок о бок, в постоянно разрастающейся группе. Была одна фотография — особенная: только они вдвоём, после того как Тео отстранился, чтобы кого-то притянуть; оба смотрят в сторону и улыбаются, раскрасневшиеся от атмосферы, алкоголя и, возможно, немного от того, что они делали раньше; рука Драко у неё на спине…       Осмелится ли она начать новую серию?       Влюблённые. Сердце раздувалось так, что почти перехватывало дыхание.       Дадаизм мог бы подвинуться ради чего-то Nouveau. Они могли бы переплетаться, как цветущие лианы.       Чуть позже, перелистывая листы, она наткнулась на другую. Под заголовком «Гермиона-лицемерка млеет по чистокровному хлыщу» (рядом — груда зловонной чепухи о хрупких принципах, поверженных «дымчатым взглядом и сияющими светлыми волосами распутного, исправившегося Пожирателя смерти») была фотография, где они идут по Косому переулку, окружённые размытым ореолом света. Солнце за их спинами, волосы Драко действительно сияют, её шарф трепещет…       Он хмурится на неё, а она надувает губы. Потом он запрокидывает голову и смеётся, а она смотрит на него с оглушённой эйфорией Икара. С преданностью паломника. Со сосредоточенностью орнитолога. С благоговением девушки, увидевшей того, кто способен остановить время.       Фотография останавливалась — и начинала сначала.       Он хмурится на неё, а она надувает губы…       Влюблённые.       Она не смогла бы вспомнить ни одной новости того утра.       И она не могла понять, почему мысль о возможной реакции Драко на то, что их «выход» стал достоянием публики, пришла к ней только тогда, когда она уже стояла перед камином. Но даже тогда она не паниковала — она лишь ожидала паники.       Паника не накрыла её и тогда, когда она стояла посередине коридора между комнатами Драко и Тео — обе закованы цепями, обе молчаливы.       Она постучала в дверь Драко. Он распахнул её.       — Приве…       Её дёрнули внутрь, дверь захлопнулась, её прижали к ней, и…       ну.       Ладно.       Да. Очень хорошо. Превосходно.       Его губы пахли зубной пастой. Волосы были влажными. Мускус, специи и бергамот. Она сунула руки ему под рубашку, ощущая гладкую, тёплую кожу. Он отстранился, потянув её за нижнюю губу, и удерживал её зубами, пока она не открыла глаза и не встретила его темный, сверкающий взгляд. Он отпустил губу, медленно усмехнулся и прижался ртом к её шее. Её топ был сжат в его кулаках, костяшки скользили вверх и вниз по бокам. Он просунул ногу между её ног, уверенно прижимая и фиксируя её на месте.       Её голова ударилась о дверь.       На кровати лежали CD-плеер и наушники, там же — всё ещё свернутый Пророк и книга на спирали, раскрытая на странице с тёмно-синей закладкой. Физика.       Как притяжение между ними — физика.       Экзотермические реакции от каждого касания кожи — химия. Жгучая потребность, скапливающаяся между её ног — биология. Картография тел — география. Обмен поцелуями, стоны, перетекающие друг в друга — математика. Ритм дыхания, синтаксис вздохов, созвучия — лингвистика. Филология. Чистая поэзия.       — Что ты слушал? — прошептала она.       Он вопросительно промычал в ложбинку у её ключицы.       — Какой диск?       — Who’s Next.       — Неплохо.       — Я теперь могу сыграть Baba O’Riley на пианино.       У неё было что сказать в ответ, но он оттянул ткань и сильно втянул кожу на изгибе её плеча. Вышло только:       — М-мм.       Глаза снова закрылись, она вжалась тазом в его ногу и провела пальцами вниз по его спине.       Любимый. Любимый любимый любимый любимый любимый.       И тут раздался голос — громоподобный, как у строевого сержанта:       — Портключ активируется через час, где все?       Драко выдохнул ей в ухо и на мгновение прижал её ещё крепче между дверью и своим телом. Она приняла это, глубоко вдыхая у его шеи. Он отстранился с глухим:       — Приведи в порядок свои чёртовы волосы.       Невозможно было не заметить, как он поправил брюки.       То, что раньше было высоким хвостом, теперь безвольно висело у основания черепа. Она восстановила его и вышла из комнаты.       Снаружи стояла странная мутная тишина. Тео стоял, засунув руки в карманы, и смотрел в сторону террасных дверей в задумчивой, почти созерцательной позе. Такова, должно быть, природа прощаний: бешеный подъём нового приключения смешивается с меланхолическим спадом расставания с друзьями — и в результате получается прямая линия его рта.       — Привет, — осторожно пробормотала она, подходя.       Это мгновенно вырвало его из раздумий, и он одарил её самой хитрой из своих хитрых улыбок.       — Не могла бы потушить их? — он кивнул наружу. — Ни у кого из нас не получилось.       Мерцая в февральской мгле, давно после гибели звёзд Никты, её огоньки всё ещё горели. Она подняла руку, начертила широкую радугу Фините, и они быстро погасли один за другим — пуф, пуф, пуф — а фонарики опустились, чтобы выстроиться в ряд вдоль перил.       — Пойдём, — сказал Тео, покачиваясь на пятках, — Умираю от желания выпить кофе.       Они устроились на кухне. Гермиона опустила тонкий ломтик лимона в чай, а Тео плеснул пенистого молока в кружку. Она отдала ему копии фотографий, в которых они по одной «включали звук», и дала ему пергамент, объяснив инструкции.       — Ты начнёшь работать с первого дня?       — Нет, до среды у меня время освоиться, и я намерен воспользоваться всеми благами отеля и спа «Элизиум». Утром схожу на массаж, весь день проведу в бассейне, посижу в баре, поболтаю с какой-нибудь симпатичной американкой, почитаю…       Гермиона не удержалась от фырканья.       — Хочешь что-то сказать?       — Прости, но когда ты в последний раз читал… хоть что-нибудь?       Он откинулся, прищурил один глаз и уставился вдаль, будто пытаясь вспомнить события прошлой жизни.       — Ну… давай посмотрим… хм. Пожалуй… примерно… во время ЖАБА?       Она улыбнулась и отпила чай. Он тоже поднял кружку и отсалютовал ей.       — Должен заметить, ты, маленькая снобка, что я регулярно консультируюсь с очень толстыми книгами по чарам. Ты не единственная, кому нужно заниматься исследованиями по работе. Я также недавно дочитал неотразимое «Руководство пройдохи по уклонению от опасности» Джесс Терсбеллс. Вот так-то.       Она рассмеялась вслух и чокнулась с ним.       Прошло несколько мгновений. Она подула на чашку, и от нее повалил пар, а долька лимона подлетела к краю.       — Что произошло вчера с Луной?       Она задала этот вопрос — и он слегка обмяк. В духе: ну вот, мы здесь.       — Ничего не произошло.       — Тео…       — Честно, ничего не случилось. Ничего не изменилось. Мы… я уезжаю, а она… она отправляется в Камерун. Потом в Швецию. Потом… куда угодно. — Он снова поставил кружку и скрестил руки на груди. — Ничего не произошло.       — О.       Он начал жевать язык. Она всегда думала, что это тик — непроизвольная реакция на стресс, как у неё иногда бывают сжимающиеся руки. Но, возможно, это была очень целенаправленная попытка задавить ярость, которой он так отчаянно боялся.       — Она спит со Скамандером.       Чёрт.       — Она тебе сказала?       — Не нужно было, — грубо пробормотал он. — Я понял. Обычно у неё всегда есть что сказать о нём: «Рольф сказал», «Рольф сделал», «Рольф считает…». А вчера — ничего. Даже когда я сам спросил.       — Ты… э-э…       — Я знаю, что у меня нет права расстраиваться, Гермиона.       Отсутствие права мало что значит, когда дело касается чувств. Ты чувствуешь то, что чувствуешь, и это ужасно неудобно — особенно когда этим чувствам, вопреки всем протестам, позволено иметь больше власти, чем им следовало бы.       — Значит, всё кончено? — осторожно спросила она.       Он пожал плечами. С тем, как были скрещены руки, весь жест выглядел очень… сжатым.       — Я вернусь в Англию к концу августа. Стипендия Луны заканчивается в сентябре — хотя я уверен, что она продолжит работать в институте. Может быть, к тому времени всё остальное перестанет казаться больше нас, и… полагаю, мы сможем поговорить, она и я, за тортом и вином, на твоём двадцать первом дне рождения.       Он встал и принялся делать себе вторую кружку кофе. Гермиона сосредоточенно рассматривала ломтик лимона, когда в комнату вошел Драко с несколькими бумажными пакетами в руках.       Она в оцепенении наблюдала, как стол покрывается всем на свете: сосиски, бекон, копчёная сельдь, помидоры, яйца — и скрэмбл, и бенедикт… тосты, крампеты, выпечка, овсяные лепешки… разнообразные джемы, блюдо с ягодами…       Драко наклонился к её уху и прошептал:       — Надеюсь, ты делаешь заметки. Вот это — настоящий завтрак.       Эта экстравагантная, ненужная, расточительная трапеза. Ну да, конечно.       Тео откинулся на стуле и пододвинул кружку к Драко, лучезарно улыбаясь, пока Король Благовоспитанности накладывал целый набор чар, чтобы проверить, не подмешано ли туда что-нибудь.       Когда они принялись за еду, никто бы не догадался, что ещё несколько минут назад Тео был расстроен. Она знала — и сначала видела напряжение за его бодростью, но на её глазах он увлёкся собственной болтовнёй и загорелся планами, которые излагал. Настолько, что к тому моменту, как они наелись и убрали нелепое количество остатков, он уже сиял, растирая ладони от возбуждения.       Втроём они собрались в гостиной вокруг портключа (ржавого ножа для писем), за пять минут до активации.       Гермиона плакала. Тео прижал её к груди, называл гусыней, глупой козой, всхлипывающей заносчивой крошкой — и это только ухудшало дело. Она беспомощно хихикнула сквозь слёзы, когда Тео проигнорировал очень чопорно протянутую руку Драко и вместо этого обнял его, а Драко в ответ выдал самый неловкий похлопывающий-по-спине-вместо-объятий жест, какой она когда-либо видела.       Потом Тео снова повернулся к ней — с неожиданной серьёзностью.       — Пообещай мне кое-что, — попросил он. Его взгляд на мгновение метнулся к Драко.       О нет. О чёрт. Он выглядел так серьёзно. Это будет что-то вроде «пожалуйста, присматривай за моим братом», да? Прямо при Драко.       — Пожалуйста, Гермиона. Подружка, — продолжил он. — Ты должна поступить со мной правильно. Мне нужно обещание.       Господи, она сейчас умрёт от ужаса.       — Когда-нибудь. — Он остановился, тяжело вздохнул и снова кивнул в сторону Драко. — Когда-нибудь этот извращенец захочет трахнуть тебя на моей кровати, а ты должна отказа…       — Заткнись нахрен, трижды проклятый пустозвон! — зарычал Драко.       И так Тео исчез в синеве — широко ухмыляясь, пока Драко бушевал и распинался, а Гермиона корчилась от смеха.       Когда свет рассеялся, в комнате осталась странная пустота.       Она глубоко вдохнула, пытаясь свести воедино два полюса — смех и горе. Драко застрял где-то между растерянным морганием и мрачным хмурым взглядом. Оба не знали, что делать. В том, как он повернулся и резким движением палочки начертил букву «P», отдёргивая шторы, была явная бесцельность. В комнату просочился унылый, тусклый свет.       — Послушай, — дрожащим голосом сказала она, лишь бы заполнить тишину, — я никогда, ни за что не соглашусь на…       — Ой, да катись ты, — огрызнулся он, яростно разворачиваясь к ней. — Если бы мне пришлось выбирать между сексом на его кровати и вечным целибатом, я бы выбрал второе. Эта штука — серьёзная угроза здоровью; биологическое оружие. Ты правда думаешь, что я хочу валяться в слоях засохшей спермы?       — Фу!       — Да она, небось, ещё и чавкает, настолько пропитана телесными жидкостями.       — Его не было и двух минут, а ты уже полощешь его доброе имя в грязи!       — Он назвал меня извращенцем.       Она могла бы напомнить ему, что он сказал ей в прошлый раз, когда был внутри неё — когда у неё в волосах были чернила, а у него — вода; что чернила — это мелочь, а он сейчас кончит так мощно, что разрисует её с головы до ног. Но он собирался кончить в неё, и она собиралась чувствовать этот вкус.       Слова были горячими у её челюсти, прежде чем он отстранился, показывая, что настроен серьёзно…       Он странно хмурился на неё. Всё её лицо пылало.       — Тааак… ты умеешь подбирать музыку на слух?       Его язык прошелся по зубам, пока он размышлял о внезапной смене темы. Будем надеяться, он решит, что она умерила свой убийственно остроумный ответ ради его чувств..       — Умею, — неохотно ответил он. — Более-менее.       Теперь она наблюдала за ним. Осторожно, с джазовым остинато в груди. При свете его тёмный джемпер был глубокого, густого бордового цвета — как рубиновый портвейн или вишни амарена. Он подчёркивал его кожу.       — Сыграешь что-нибудь? — Для меня. Она не собиралась звучать так умоляюще.       С чуть опущенной головой его взгляд мурлыкал, как контрабас. Она была готова к угрюмому «нет» или даже насмешливому «сначала покажи лифчик».       Он просто развернулся и ушёл.       Отказ или приглашение?       Она последовала за ним в коридор.       Войдя, он оставил дверь спальни приоткрытой. Значит, приглашение. Согласно школе мышления Драко Малфоя, подтверждение следовало выдавать скупо и тонко, почти символически.       Она направилась прямо к дивану — и тотчас всплыли очень яркие воспоминания о прошлой ночи. Она села ровно посередине, инстинктивно приглаживая ладонями бархат.       Когда она подняла взгляд, он стоял у пианино и понимающе ухмылялся. Его пальцы зацепились за манжеты рукавов — снова этот насыщенный тёмный цвет. Два плавных рывка — и рукава оказались у локтей.       Какое изящество в линиях этих предплечий. Несправедливо.       Он сел прямо, взмахом палочки открыл крышку и начал разминать запястья — вверх-вниз, вверх-вниз, пальцы расправились и расслабились, несколько кругов, пальцы сцепились и потянулись, финальный подъём ладоней…       Один длинный вдох — медленное расширение груди — он спокойно смотрел на клавиши, пальцы зависли над ними, а одна нога едва заметно отбивала ритм по педалям, не нажимая…       Драко не был тем, кто разливается речами. Он не тратил время на изящные словесные конструкции, не впадал в восторженную риторику. Драко был резок. Дерзок и язвителен. Он предпочитал затачивать речь до остроты кинжала-ронделя, а не вырезать на ней декоративные узоры. Его целью был точный, хирургический удар в самую суть — и когда-то он разбрасывался такими кинжалами направо и налево, в кого вздумается.       Но когда он играл…       Там была линия, берущая начало где-то глубоко внутри, в потаенном месте, где выражение чувств выходило далеко за рамки жестких ограничений, накладываемых простыми словами. Эта линия спускалась по его рукам к длинным чувственным пальцам...       Уже через четыре ноты по шее и спине Гермионы побежали мурашки.       Это был звук скорбного, нежного апокалипсиса.       Всё, что он рассказал ей в пятницу вечером, Гермиона увидела и почувствовала с сокрушительной, подавляющей ясностью.       Она увидела тёмную комнату, где мать и сын жались друг к другу; услышала шёпот, шипение и безумный хохот.       Она почувствовала резкий, горький холод, жалящий его, когда он летел сквозь ночь. Увидела обледенелые улицы, снег, кружащийся под фонарями, когда он входил в паб. Свет пролился, когда дверь распахнулась, его тень легла на мостовую — как нечто тёмное, что он оставлял снаружи.       Она увидела, как он сидит в углу, как придвигается ближе; увидела фиолетовые тени под его глазами, глоток янтарного напитка, придающий восковой бледности розовый оттенок. Она увидела его руки на чужих бёдрах, почувствовала шершавые простыни в чужой постели…       Чужую кожу…       Она увидела две чужие тени, почувствовала их слова как хлысты, как лассо, как ледяной удар ветра, когда он возвращался туда, куда никогда не хотел возвращаться.       Фасад города расплылся в окне старой машины, дребезжащей, как сердце, не верящее собственной дерзости. Голова кружилась от алкоголя и адреналина. Она увидела облезлые обои захламлённой комнатушки, рябь на маленьком телевизоре — «Я ходил бы с душою нараспашку, и глупцы её бы мне в два счёта расклевали. Нет, я не тот, кем выгляжу, синьор!» — увидела, как он едва не скатился с лестницы, увидела его на пригородных улицах, деревья, крик о помощи, почувствовала сырую боль от плоти, вырванной из его ноги.       Темп сменился. На фоне стремительного, яростного движения она ощутила на предплечье ожог, не похожий ни на что. Почувствовала его отвращение, когда он смотрел на тех, кем должен был быть. Увидела отблеск крови под роскошной люстрой — багряный, как вино в бокале, сжатом костлявой рукой.       Пытки. Крики. Оставайся со мной в тени, мама.       Он замер в воздухе. Музыка вздохнула, задрожала и снова замедлилась.       Она увидела холм — крутой, нависающий. Она ненавидела его бездушный символизм. Она увидела мальчика из звёздного и лунного света, созвездие, навсегда закреплённое в узоре, потерянного Маленького принца (надо думать, он счастлив). Она увидела, как он поднимается.       Почувствовала, как тянется его шея, когда он смотрит вверх. Тени выпустили хлысты и лассо. Она увидела, как небосвод вздулся вокруг него, услышала выдох, вырвавшийся из его лёгких…       Небо рухнуло. Оно сомкнулось вокруг него. Потушило его.       Мир всегда становился до мучительного странным после того, как он переставал играть.       — Это было невероятно, — густо сказала она, потому что, разумеется, у неё наворачивались слёзы.       Он расправил плечи, которые в какой-то момент ссутулились, и на три секунды поднял голову к потолку — челюсть острая, напряжённая — а потом посмотрел на неё.       В его лице не было ничего. Она подумала, что у него просто не осталось сил, чтобы тратить их на мимику.       — У тебя поразительное чувство темпа.       Господи, как претенциозно это звучало. Она же не отец. Она — награждённая идиотка, которой пора отказаться от притязаний на ум и мнимое владение английским языком.       — Это было так… образно. Там — там был рассказ. Такой пронзительный и красивый. Я… — она хихикнула, дрожащая, задыхающаяся и глупая. — Ну, ты видишь, я несколько потрясена.       Он просто смотрел на неё, словно вокруг него вращалась вся чёртова Вселенная. Она подняла руку, вытирая слёзы.       Через несколько секунд молчаливого взгляда она предприняла последнюю попытку:       — Как это называется?       Он повернулся к пианино и мягко провёл указательным пальцем по белым клавишам, не нажимая.       — Это называется: «Драко — не жеманный придурок, который даёт названия своим композициям». — Его голос был ровным и ясным, каким-то образом оставаясь единственным нераскрытым камнем.       Он начал другую мелодию.       Светлые, высокие ноты быстро зазвенели — как трепетный ветер в сухих листьях. Они смыли остатки предыдущей пьесы и принесли совсем иную атмосферу.       И так и остались — лёгкие, звенящие; танцующие, как пятна солнечного света на земле. Как ветер над водой и рябь, которую он создаёт, по которой солнце плетёт мерцающую сеть. Где-то, когда-то Драко стоял у далёкого моря, пропитанный солнечной дымкой, прищуривая серебристые глаза от бликов, и музыка обрела форму в его сознании.       Она затихла, как замедляющийся ветер.       Ей хотелось, чтобы он не останавливался — потому что он оставил её с мучительной тоской, которая была лёгкой, пока звучала музыка, но сгустилась в тяжёлое и плотное в груди, когда та закончилась. Это было томление по…       По чему?       По ветру, наверное.              И по солнцу, и по рябящим волнам.       Она спросила его, об этом ли была пьеса.       — Да, — ответил Драко, внимательно разминая пальцы.       Он опустил крышку и чуть откинулся назад, разглядывая пианино. Поза была странной — как у художника, который отступает от холста, чтобы проверить, не сбилась ли перспектива. Затем он бросил на неё оценивающий взгляд, перекинул ногу через табурет так, что сел на него верхом, и повернулся к ней лицом.       Ну что, Грейнджер?       Достаточно хорошо для тебя, Грейнджер?       А теперь убирайся к чёрту из моей комнаты, Грейнджер?       — Ты исключительно талантлив, — сказала она. Слова прозвучали мягко, словно были предназначены для чего-то иного.       В его манере ничего не изменилось. Он ещё несколько секунд продолжал её разглядывать, а потом заметил:       — А ты исключительно талантлива в наделении предметов чарами.       Разумеется, это сбило её с толку.       — Ну, я…       — Ты ведь также исключительно талантлива в привязке заклинаний, не так ли?       — Эм… у меня было много практики.       — Ты могла бы наложить их на любой предмет?       — Конечно, если он не слишком громоздкий.       — На снитч?       Она рассмеялась.       — Правда, Драко? Я думала, твои способы жульничества куда изящнее.       Он проигнорировал её.       — А на книгу?       — Конечно.       — На дневник?       — Дневник — это книга.       — На стакан огневиски?       — Да?       — А на небольшое животное?       — Это было бы жестоко.       — На палочку?       — Накладывать заклинания на палочку всегда сложно, потому что…       — А на плащ?       — Да.       — На перо?       — Очевидно.       — На чернильницу?       — Да.       — На будильник?       Чтоб его молнией поразило. Испепелить. Разнести в клочья. Один разряд, пожалуйста.       — Какой странный набор предметов, — весело сказала Гермиона. (Гермиона была убедительнее в роли Беллатрисы.) — Да. — Она закатила глаза с показной выразительностью. — Полагаю, я могла бы привязать будильник к т… кому-нибудь.       — И что ещё можно сделать с будильником?       — Что ещё? — она хихикнула в растерянности. — Что ты вообще имеешь в виду?       Он опустил подбородок. Вид у него стал омерзительным. Это ставило его глаза в самый центр внимания и подчёркивало все острые углы лица.       — М-м? — она часто заморгала.       Он позволил ей продолжать ещё немного, смакуя то, насколько невыразимо глупо она выглядела. Затем скрестил руки, позволил себе лёгкую ухмылку и спросил:       — Ради кого именно ты тут изображаешь этот спектакль?       Она не знала, ладно?       — Ты чокнутый, — заявила она и вскочила на ноги, метнувшись к его книжному шкафу.       Наверное, было не слишком разумно поворачиваться к нему спиной, но она больше верила в его нежелание причинить ей вред, чем в собственную способность держать лицо. По коже прокатилась новая волна мурашек, когда она услышала, как он подошёл.       — Изучаешь мою биографию?       — Это даже близко не полное собрание, — ответила она. — Я видела полки в твоём кабинете.       Она говорила тоненько, как встревоженный воробей. И действительно пискнула, когда он вытащил резинку из её волос. Он расправил пряди одну за другой, затем протянул длинный, медленный глиссандо от макушки до самых кончиков. После этого его руки естественным образом легли ей на бёдра. Большие пальцы скользнули под край её топа и прошлись взад-вперёд по поясу брюк.       Она обернулась. Его ухмылка была чистым озорством.       — Что? — сказала она тем тоном, каким сказал бы воробей, умей он капризничать.       Теперь его улыбка была дьявольски довольной. Он прижал её к полкам, приподняв брови с выражением: ну, скажи.       Когда сомневаешься — отклоняйся. (Упорство в тактике, которая никогда не работала, было признаком Несравненной Стойкости.)       — У тебя есть планы на сегодня? — спросила она.       Он провёл пальцем по изгибу её губ, глядя на них почти так же сосредоточенно, как на клавиши пианино. В уголке рта он слегка надавил, пока её губы не разошлись с коротким выдохом.       — А зачем тебе знать?       — Я собиралась пойти в Нор…       Родион взбесился. Он заметался, шумный и беспорядочный, как нестабильный вертолёт, угрожающе ухая у окна своей клетки. Вздох Драко был многострадальным.       Гермиона осталась на месте, пока он забирал письмо у сычика. Завязалась небольшая потасовка, когда сычик попытался просунуть голову между прутьями клетки Родиона, чтобы украсть лакомство, и Драко пришлось вмешаться — успокоить одного, сунуть угощение другому в клюв и, по сути, вышвырнуть его обратно в окно.       Он явно не был рад полученному письму. Конверт был красивым — гладкий, дорогой пергамент, окрашенный в лиловый цвет. Гермиона легко догадалась, от кого он.       — В сегодняшней газете есть фотография с нами, — выпалила она.       То, как он поднял голову, нахмурился и снова взглянул на конверт, подтвердило её догадку. По крайней мере, это была не кричалка; хотя Гермиона с трудом могла представить Нарциссу Малфой, унижающую себя криками на кусок пергамента.       Она заговорила снова только после того, как Драко призвал Пророк с кровати и нашёл нужную страницу. В его реакции отсутствовало… ну, что-либо похожее на её собственную при виде снимка. Его глаза быстро бегали по строкам статьи.       — Я приятно удивлена сдержанностью, которую проявила Скитер. Я предпочту быть названной лицемеркой, чем шлюхой, в которую она так старалась меня превратить.       — Оставь это, — вспыхнул он. — На твоём аккуратном подбородке и так уже некуда вешать новые ярлыки.       — Ты правда думаешь, что меня это задевает?       Посмотри на нас. Разве всё остальное не исчезает?       — А как иначе?       — Женщина, которая старше меня более чем вдвое, болезненно одержима тем, чтобы меня оболгать. Это жалкая месть, и мне её жаль.       Он посмотрел на неё уничтожающим взглядом — будто она лгала, будто всё ещё была насквозь пропитана неискренностью, как тогда с будильником.       — Это из-за кавычек вокруг слова «исправившийся»?       Он сердито нахмурился и швырнул газету через плечо — на стол позади него. Она упала рядом со стопкой книг на спиралях.       — Извини, мне нужно на минуту, — процедил он.       Письмо было нестабильной ракетой, зажатой в хрупких пальцах. Это были не те пальцы, что творили музыку; это были пальцы, которые нервно сжимали рукоять метлы во время полёта к кратковременной свободе…       Щёлк.       Её резинка лежала на полу. Она подняла её и снова села, подняв руки, чтобы собрать волосы, но в итоге просто потёрла лицо.       Пергамент внутри конверта тоже был бы красивым. Лиловым, или бледно-розовым, или безупречно слоновой кости. Мелкое зерно, холодное прессование. Почерк Нарциссы — безупречный, выверенный, написанный красивым пером за антикварным столом, у окна, возможно, в её прибрежном шато.       Слова были бы уродливыми.       Гермиона вдруг смертельно устала. Ком в груди вернулся — тоска, нечто, что бы то ни было…       Драко вернулся.       Он остановился у кровати и опёрся о столбик, так что почти вся комната оказалась между ними. Он и не смотрел на неё, предпочитая безучастно уставиться в пол. Сияющий белый мрамор, уложенный на основу столь же прочную и надёжную, как наследственное богатство.       — Что сказала твоя мать?       — Ничего особенного.       — Ясно.       — Ничего, что должно тебя касаться.       К чёрту его отмахивание, проклятие его матери и к чёрту его раздражающе огромную спальню. Он не хотел говорить? Прекрасно. Она и так всё знала. И теперь собиралась заставить его почувствовать хотя бы часть того грызущего, утомительного, неуютного смущения.       Она поднялась и неспешно прошлась к столику, нарочно не торопясь. Прислонилась к нему, повторяя его позу, но держала подбородок поднятым, позволяя ему увидеть, что места там вполне достаточно.       (Нет. Совсем нет. Она была разбита, измотана и побеждена.)       — Как я и говорила, позже сегодня я пойду в Нору.       — Прими мои соболезнования. Да пребудет с тобой укрепляющая сила древней магии в это тяжёлое время.       — Я собираюсь поговорить с мистером Уизли о получении патента на пергамент.       [Патентованный Протеев Пергамент.]       — Ладно, — Драко пожал плечами.       — Ты пойдёшь со мной?       — Чёрта с два.       (Не реагировать. Вдох. Выдох.)       — Рона нет. Гарри будет, но ты пережил нахождение с ним в одной комнате прошлой ночью. Всё будет нормально. Андромеда и Тедди тоже будут, и еда наверняка будет превосходной, как всегда…       — Она никогда не бывает превосходной, — холодно перебил он. — Съедобной — да, что, признаться, максимум, на который можно рассчитывать от того убогого фарса, который они называют кухней.       — Ты не имеешь права быть засранцем только потому, что немного не в духе, — как можно ровнее сказала она. — Это перестаёт быть допустимым после… после… пяти лет, хотя с твоей задержкой эмоционального развития…       Он оттолкнулся от столбика. Лицо покраснело. Он был зол.       — Я отказываюсь ступать в этот… — он глубоко вдохнул, — дом.       — Ты там уже был, — с поразительным терпением продолжила она, — много раз.       Но её терпение резко пошло на убыль, когда она увидела, с какой беспечностью он продолжал демонстрировать его отсутствие.       — Я был рядом. Снаружи. — Его пальцы начали отбивать тук-тук-тук по бедру. — В этом рассаднике куриной заразы. Внутрь зашёл лишь однажды, чтобы воспользоваться камином, и когда я закрыл дверь, с потолка посыпалась штукатурка.       — Ты ведёшь себя отвратительно по отношению к людям, которые были к те…       — Я заслужил их доброту.       — А что, чёрт возьми, они сделали, чтобы заслужить твоё презрение? — прошипела она.       — Это просто правда, — бездумно отрезал он. — Теперь вся квартира моя. Я наконец могу пить вино, не опасаясь, что Тео выскочит и отхлебнёт прямо из бутылки. С какого хрена мне проводить первый день своей независимости в этой хижине?       — Ты прекрасно знаешь, что это называется Нора!       — И чем это лучше?       — Намеренная… злобная… высокомерная важность ничуть не делает тебя привлекательным, Драко. Вот это правда!       — Я не существую для того, чтобы тебе нравиться.       Он что, наложил беспалочковый, невербальный глациус? Нет — это был просто холод его взгляда. Она почувствовала, как лёд образуется где-то на уровне аксонов, сковывая её. Она перекинула ремень сумки через плечо и вышла из комнаты.       Она старалась не замедляться, проходя из холла в гостиную. Старалась не прислушиваться к шагам, которые так и не раздались. И когда она вернулась в свою квартиру, её нервная система осмелилась оттаять — в тревожное, издерганное состояние.       Он получал огромное удовольствие, доказывая ей, что она ошибается. Так или иначе — намеренно или нет. Диссонансный Драко… Упрямый Малфой… должно быть, почувствовал, как она осмелилась подумать, будто он стал разборчивее в своих колкостях.       Она сидела перед котлом и наблюдала, как пергамент, который в нем лежал, медленно темнел в процессе осмоса. Затем она увидела, как магия оживает, связывая зелье с волокнами пергамента, и тот становится сухим, как новенький.       Это заняло часы, и она просто смотрела.       Было чуть больше двух часов. Уизли ждали её только к шести.       Она всё равно пошла.       Миссис Уизли, в грязных резиновых сапогах и жилете поверх мантии, влетела через заднюю дверь как раз в тот момент, когда Гермиона стряхивала с себя дезориентацию после камина. Она выглядела слишком измотанной для приветствий и сунула Гермионе в руки три больших коричневых бумажных пакета.       — Отнесёшь это в комнату Джинни, пожалуйста? Спасибо, спасибо, дорогая — у нас завелись мурлокомли в нескольких грушах, они глубоко прогрызли стволы…       И она снова исчезла за дверью, оставив Гермиону переживать очередной приступ растерянности. Та послушно поднялась наверх.       Поставив пакеты на кровать Джинни, она остановилась у окна, наблюдая, как мистер и миссис Уизли опрыскивают заражённые деревья, а Билл и Перси в ярко-красных перчатках срывают вредителей. Она поёжилась и отвернулась, прислонившись спиной к стеклу. В этой комнате было холоднее, чем в остальном доме.       Она села на табурет, где Джинни обычно делала причёску, и уставилась на бледные полосы солнца и лёгкие, трепещущие тени листьев на полу.       Лёгкие, высокие ноты быстро зазвенели — она закрыла глаза, мягко помассировала грудину и позволила всему проиграться. Каким-то образом эхом отозвавшаяся в памяти его музыка ничуть не поблёкла.       На лестничной площадке она встретила Андромеду, выходившую из ванной.       — Здравствуй… Ох!       Вежливое приветствие Гермионы оборвалось, когда Андромеда протянула руки и обхватила её плечи в бодром объятии.       — Дорогая! — воскликнула она широко. — Я снова должна тебя поблагодарить. Ты словно мой личный мститель, не правда ли? О, я бы отдала руку и ногу, чтобы увидеть выражение лица Нарциссы, когда она впервые увидела газету!       Гермиона издала звук, похожий на «хрр». В ответ она получила одобрительный, оценивающий взгляд и тёплое сжатие, прежде чем Андромеда опустила руки.       — Я также весьма горжусь Драко. Он неплохо устроился.       Посреди внутреннего сальто Гермиона отыскала свой (встревоженно-воробьиный) голос:       — Мы просто ходили за покупками к вечеринке Тео. Это было — то есть, это ничего не значило.       Улыбка Андромеды расплылась широко, образовав маленькую ямочку на левой щеке и превратив глаза в очаровательные полумесяцы. В ней не было ничего от Беллатрисы. Ни тени Нарциссы. Эта улыбка была тем, что Андромеда делила только со своей дочерью.       — Понимаю. А теперь нам нужно поторопиться вниз, потому что я оставила Эдварда с Джорджем, а это никогда не бывает мудрым решением, особенно перед дневным сном.       Когда они вошли в гостиную, где Джордж носился из угла в угол с Тедди, поднятым над головой, и Андромеда пресекла это твёрдым «спать, мой сладкий», Тедди сказал:       — О, чёрт.       — Это Рон научил, — тут же выпалил Джордж. — Клянусь, Андромеда, на прошлой неделе он…       — Я в курсе, — сухо сказала Андромеда, пытаясь перехватить извивающегося, перевозбуждённого малыша, с жаром распевающего «о, чёрт, о, чёрт, о, чёрт», — Но даже не пытайся делать вид, будто ты хоть сколько-нибудь лучший пример для моего внука.       Она перекинула его через плечо и, прихрамывая, вышла; Тедди махал крепко сжатым кулачком, пока они не исчезли за дверью.       — Что ты ему дал? — потребовала Гермиона.       — Прошу прощения? — Джордж ухмыльнулся, заложив руки за голову.       — У Тедди что-то было в руке.       — Да ну?       — В этой вселенной не существует такого расклада, при котором Рон — худший пример для ребёнка, чем ты.       Он отмахнулся и рухнул в кресло. Его серьга раскачивалась, как маятник.       — Андромеда — ведьма грозная, из той же жёсткой породы, что и моя дорогая мамочка. Если бы она всерьёз заподозрила, что я развращаю юного Тедди, она бы лично скормила мои причиндалы садовым гномам.       Хлопнула дверь. Послышалась череда ударов. Вдалеке загудел камин, кто-то поднялся по лестнице, и в комнату вошёл Артур Уизли, выглядевший замерзшим и изможденным. Они обменялись вялыми приветствиями. Через несколько минут миссис Уизли принесла чай и сэндвичи на троих и быстро ушла, пробормотав что-то о необходимости хорошенько отмокнуть.       Гермиона подождала, пока они немного насытятся, и только потом перешла к делу. Они слушали с двумя весьма разными проявлениями интереса, пока она объясняла.       — Я не уверена, что могу подать на патент, — заключила она, — поскольку использовала прытко пишущее перо, а делать собственную версию, очевидно, крайне рискованно.       Мистер Уизли задумчиво кивнул.       — Я поговорю с Вильгельминой, она точно знает, что делать. Подожди…       Он ушёл на кухню. Гермиона нахмурилась, глядя на свои руки, гадая, кто…       — Мама Ли, — проницательно сообщил Джордж. — Она работает в Секторе патентов.       Вот как. Удобно.       — Штуки довольно занятные, — добавил Джордж, поднимая пергамент и заглядывая в поле для имени. — Я бы сказал «умелая работа с чарами, Грейнджер», но это было бы избыточно.       Избыточно или нет, слышать это было приятно. Гермиона улыбнулась ему, как бы тяжело это ни давалось.       — И как ты их называешь?       — Я ещё не уверена. Я думала о…       «Плавописцы» умерло на кончике языка.       — Протеев пергамент. Коротко — Про-Пер.       — Это Про-Пер-но скучно.       Она поджала губы и шумно выдохнула.       Вдруг в комнате стало очень темно. По окнам застучали твёрдые капли дождя.       — Люмос, — пропел Джордж с феерическим взмахом палочки. — А как насчёт «Летающего вопилы Гермионы»?       Она поморщилась.       — Он не вопит.       — Хм. Гермионин…       — Нет.       — Автоболтун Грейнджер. Или А.Б.Г.       О, это ей очень понравилось. Умно. Гермиона дарит магическому миру АБГ.       …Нет.       — Послушай, Джордж.       — Я весь внимание.       — Я не хочу, чтобы на этом было моё имя.       Он наклонился к ней, уперев руки в колени.       — Почему?       — Ставить своё имя на том, что ты продаёшь, это так…       НЕ заканчивай это предложение.       Но Джордж был слишком сообразителен, чтобы не понять, куда она клонит. Он широко улыбнулся и снова удобно откинулся.       — Послушай, детка. Я кое-что смыслю в маркетинге. Имена продают. А твоё имя… Господи помилуй. К тому же, о высокоучёный блюститель закона, ты должна прекрасно знать о денежных преимуществах того, чтобы твоё имя было на продаваемом продукте.       — Я делаю это не ради денег.       Он счёл её одновременно идиоткой и очаровательной — это было написано у него на лице. Гермиона призвала чайник и освежила себе напиток.       Когда мистер Уизли вернулся, он был не один. За ним вошла Вильгельмина Джордан, с ворохом свитков и фиолетовым пером, воткнутым в пучок на голове.       Во второй раз разбор логистики занял ещё больше времени — Вильгельмина была чрезвычайно дотошной. Когда речь зашла о прытко пишущих перьях, она совершенно ясно дала понять, что адаптация уже запатентованного продукта является основанием для отказа.       Затем она добавила:       — В таких случаях лучше всего продать идею компании прытко пишущих перьев.       — Но тогда это будет их, — взволнованно пробормотала Гермиона. — У них будет полный контроль над тем, как это продаётся, где и… и… с какой целью…       Если она упомянет Мунго и домовиков, обсуждение встанет колом. Пусть думают, что она просто проявляет собственнические чувства.       — Есть и другая возможность, — продолжила Вильгельмина. — Иногда, если не существует заранее запатентованного продукта, компания берёт ваш продукт на себя, но по контракту оставляет его под вашим именем и выплачивает стандартные лицензионные отчисления с каждой продажи. Так было, когда «Сладкое королевство» начало производить и продавать бобы Берти Боттс и жвачку Друбблс.       Вильгельмина поджала губы и внимательно посмотрела на Гермиону.       — У меня есть ощущение, что Шейн Хопкинс — владелец компании прытко пишущих — в данном случае может согласиться немного пренебречь правилами. Я знаю его довольно хорошо; могу написать ему.       Ну разумеется. Два рукопожатия в магическом мире и всё такое.       — Но ведь ничто не мешает ему встретиться со мной, отказаться от сотрудничества, а потом выпустить собственную версию пергамента? — спросила Гермиона.       Джордж прочистил горло и снова выпрямился, с той же широкой улыбкой.       — Как успешный предприниматель, скажу тебе: куда выгоднее сотрудничать с Гермионой Грейнджер, чем осмелиться украсть её идею.       — Я того же мнения, — кивнула Вильгельмина.       Трое обменялись взглядами, пока Гермиона наблюдала; какое-то понимание было достигнуто, и в следующий миг её уже попросили заранее заполнить заявку, подготовить краткую аннотацию и заплатить сбор в десять галеонов. Почему-то все решили, что исход предрешён, а она была слишком занята переживаниями по поводу абстракта, чтобы позволить себе злиться или утешаться.       В итоге всё упёрлось в её имя, в упрямый фетиш магии к именам и в тот факт, что интеллектуальная собственность и лицензионные отчисления имеют более долгий срок жизни, когда имя в деле.       — Я просто хочу быть уверенной, что это попадёт в нужные места и поможет… тем, кому это нужно, — и она снова повторила: — Мне всё равно на деньги.       — А вот и зря!       Все вздрогнули от неожиданно громкого заявления мистера Уизли — даже он сам. Краем глаза она заметила, как Джордж снова улыбнулся.       Артур, чей ветреный сын пренебрегает законом,       Мне приписывает вину и проклятым трудам моим…       Несколько секунд они слушали, как дождь хлещет по крыше.       — Всё-таки хорошо, когда есть дополнительный доход, — наконец пробормотал мистер Уизли. — Важно иметь сбережения.       Она вдохнула. И заметила седину, подступающую к его вискам, и морщины на лбу и по сторонам рта. Такие же она видела у папы, когда он вручал ей чек, которого она никогда не была достойна.       Она сглотнула, взяла фиолетовое перо и написала: Автоболтун Грейнджер.       Вильгельмина свернула всё и подхватила на руки.       — Я дам знать, как только Шейн ответит, — сказала она быстро и мягко. — Если всё пойдёт по плану, и вы заключите письменное соглашение, я ускорю процесс, и патент будет выдан в течение десяти рабочих дней.       — Прошу прощения, — подал голос Джордж. — Не скажете, почему мои патенты утверждаются месяцами? Я, конечно, не Грейнджер, но фамилия Уизли тоже не самая захудалая, верно?       — Продукцией «Вредилок» занимается Брайан — из-за связи моего сына с вашей компанией, — ответила она, направляясь к двери. — И он работает по указаниям, поступившим напрямую из кабинета Главного мракоборца. Ваши изделия требуют дополнительной проверки.       После этого, пока Джордж с приятной улыбкой смотрел на неприятную погоду, между Гермионой и мистером Уизли возникло несколько напряжённых взглядов.       Пока она не спросила его, что именно он говорил Визенгамоту, представляя Закон о защите магглов и Комитет по интеграции магглорождённых.       Он заметно расслабился.       — Ну… мадам Баррос очень помогла…       Она вытащила из сумки блокнот и слово в слово записала всё, что он говорил дальше.       Солнце село, дождь прекратился, из тёплой, уютной кухни «Норы» поплыл запах образцовой стряпни. Андромеда снова появилась — с вымытым, полностью «подзаряженным» Тедди, которого тут же унёс Джордж. Пришла Анджелина, затем Билл и Флёр. Перси спустился по лестнице чеканным шагом.       За несколько минут до ужина в камине показалась голова Вильгельмины — она сообщила, что Шейн Хопкинс с величайшим интересом желает встретиться с мисс Грейнджер и сможет сделать это во вторник.       Джордж подмигнул Гермионе, кружа Тедди в воздухе.       Гарри, как выяснилось, навещал Джинни и не появится. Гермиона почувствовала вспышку жгучей злости на Драко.

***

      Как она и просила, Виктор выстрелил из стартового пистолета, запустившего международный интерес к злодеяниям «Нимбуса». Это была единственная новость в спортивном разделе. Она прочитала статью отрешённо — как и письмо, которое он прислал, снова приглашая её к себе.       Работа представляла собой поток мелочных, выматывающих дел — до тех пор, пока она не нашла передышку в кабинете Бена. Рядом со столом Бикки, на табурете, сидел ещё один домовой эльф — самый милый и крошечный из всех, кого она когда-либо видела, с огромными водянистыми голубыми глазами и большими проплешинами на обоих ушах. Бен представил его как Мита.       — Бикки нужен помощник, — пояснил он. — Кто-то, кто будет заниматься бумагами, пока она рисует или ухаживает за цветами.       Сердце Гермионы сжалось от сочувствия к этому невероятно доброму человеку, этому непобеждённому человеку, который неблагодарно упорствовал, застряв в крошечном кабинете, год за годом преследуя дело, до которого никому не было дела…       А потом сердце вернулось — закованное в цемент.       — Всё готово, — тихо сказала она. — Думаю, я сделала всё, что могла.       Он оживился.       — Ты собрала все подписи?       — Все добровольные, — да. Кроме одной. — Она выдержала паузу для драматического эффекта. — Руководителя Бюро распределения домашних эльфов.       Его радостный смешок — звук оглушительного оптимизма — продолжал угнетать её даже спустя несколько часов, когда она сидела в своём кабинете перед трёхфутовым бланком W431. Её тщательно переработанная папка, полная наивного идеализма, угнетала её. Строчка, где карандашом было написано «Директива Добби» (в то время как она думала о «Чиппер Чопперс» и о том, что она действительно дочь своего отца), угнетала её. Чуть более короткий бланк W522 лежал рядом и тоже угнетал.       Угнетающее напоминание о том, что это вовсе не «директива», а Постановление Визенгамота, требующее семидесятипятипроцентного большинства и одобрения Верховного Чародея и Министра магии.       Зачарованный галеон в её кармане продолжал жечь, передавая восторженные (угнетающие) оды лонг-айленд айс-ти.       Она была так глубоко погружена в эту депрессивную пустоту, что только громкий стук в дверной косяк вырвал её из неё.       С рукой на колотящемся сердце она осознала его присутствие — заполнявшее дверной проём куда больше, чем позволяла его худощавая фигура.       Но он всегда так делал, не правда ли? Занимал больше пространства, чем следовало.       Драко всё ещё был одет по-рабочему: рубашка, галстук, мантия — всё при нём, даже волосы зачёсаны набок. В руках он держал стопку из пяти книг, самой толстой из которых была художественная книга, которую она ему одалживала… неужели прошло больше трёх недель? Неожиданный спазм заставил её ногу дёрнуться — к счастью, это скрывал стол.       Его — возможно, чуть приглушённые — глаза оторвались от неё и метнулись к высокому креслу с резной спинкой, стоявшему перед её маленьким, простым стулом, словно трон. Он долго смотрел на него, затем на пол, а потом с застывшими движениями подошёл к столу и положил стопку.       Гермиона встала.       Зачем? Она что, собиралась пожать ему руку?       Господи. Верхней книгой была «Хейрокмета» Зосима Панополитанского. Оригинальный текст, полный, с иллюстрациями, с золотым тиснением — святая мать всего сущего, она находила лишь отрывки в алхимических флорилегиях библиотеки Хогвартса.       Она смотрела на него с приоткрытым ртом. Он по-прежнему смотрел на кресло.       — Я подумал, тебе будет интересно, — пробормотал он. — Некоторые из них редкие, некоторые больше не издаются…       — Спасибо.       Как мирное подношение — это тянуло на «П» — превосходно. Но для настоящего примирения требовало «И» — извинение. Как бы ни тянуло её заглянуть в книги под верхней, Гермиона сжала руки в кулаки и продолжала смотреть на него.       Его рот сжался. Взгляд скользнул по книжным полкам и снова вернулся к креслу.       Медленно он разжал челюсть.       — Насчёт вчерашнего утра. — Долгая пауза. — У моей матери есть привычка формулировать фразы так, что это полностью… разрушает моё самообладание.       Наверное, не время снова называть его пятилетним.       — Она увидела фотографию, — сказала Гермиона вместо этого.       — Да. — Драко нахмурился и продолжил считать нужным обращаться к мебели, а не к ней. — И она выразила несогласие с нашими…       Это была не совсем пауза — если судить по усиленному тиканью её часов.       Это ощущалось как вечность.       Её сердце, залитое цементом, заколотилось.       — …Связи.       Оно остановилось совсем.       — Ты пришёл, чтобы её прекратить?       Наконец он посмотрел на неё. Хмурость исчезла, лицо стало совершенно гладким.       — Нет.       Он сказал только это. Одно ровное «нет».       — Ты собираешься провести остаток нашей связи, будучи злобным засранцем, понося всё и всех?       — Я прошу прощения за это.       Теперь очередь была за ней — поставить «П» за принятие.       Всё в ней сопротивлялось этому.       — Что было в том письме, Драко?       — Тебе не стоит беспокоиться…       — Я буду беспокоиться, это меня… Это касается меня! Я и есть, чёрт возьми, предмет беспокойства!       Предмет беспокойства. Отлично сказано. Сердце-цемент оказалось просто сухой смесью — оно крошилось и растворялось в крови, делая её ещё мутнее.       — Нет, — сказал Драко тем самым медленным, низким тоном сдержанного раздражения. — Ты… нет. Это вообще не про тебя. Это про неё. И про меня…       — Не было бы письма… ничего бы не было… если бы я…       — Письмо было бы, — перебил он. — Письма были. Каким-то образом, даже пережив абсолютный кошмар, мать всё ещё… она…       Он не стал заканчивать фразу.       Гермиона фыркнула. Яростно. Она взмахнула этим фырканьем, как грязно-красным знаменем.       — Не первый её кошмар, правда? И не первый раз, когда она презирает собственную семью за неудобный выбор. Она отвернулась от Андромеды, когда Воландеморт был на пике силы, и с лёгкостью позволила Сириусу попасть в Азкабан. Почему сейчас должно быть иначе?       — Потому что это я, — грубо бросил он. Его ладони хлопнули по столу, когда он попытался нависнуть над ней, даже с преградой между ними.       Её руки дрожали, и она сцепила их за спиной.       — О, но ты всё-таки стал исключением, не так ли? Она произнесла ложь века ради тебя. Переломила ход событий ради тебя.       — Ради меня ли? — Он наклонился ещё ближе. — В чём тогда смысл был так стараться, чтобы я остался жив, если теперь она будет доводить меня до желания, чтобы я вообще не рождался?       Почему, чёрт возьми, он спрашивал её?       — Между нежеланием чьей-то смерти и уважением к человеку — огромная дистанция, — сказала она. — Ты как никто другой должен это знать. Понимать лучше большинства.       Они ведь прошли этот путь вместе?       Этот странный, захватывающий путь…       Гермиона боролась со слезами, как, возможно, никогда раньше. Напряжение пульсировало вдоль её лица.       — Я не просто кто-то.       — Ты родился до падения Воландеморта. Какое будущее, по-твоему, она для тебя видела?       Уголки его рта резко вниз — и это должно было её остановить. Но не остановило. Если бы она остановилась, она бы заплакала, а этого нельзя было допустить… перед ним… из-за этого… с её грязной, густой, вязкой кровью…       — Ты пережил переломный момент, увидев ложность чистоты крови, ужас насилия и-и-и… бессмысленную жестокость войны. Твоя мать — нет. Она выросла со своими убеждениями, увидела войну однажды, потом увидела её снова — слегка скорректировалась во второй раз, потому что даже она не настолько холодна, чтобы желать смерти своему сыну — ха, браво ей, «мать года» достаётся Нарциссе Малфой — но она всё ещё отвратительная, ограниченная, предвзятая…       — Ты, блядь, не будешь так говорить о моей матери!       Это вылетело из него — обработанное, упакованное, с бантиком сверху. Она ткнула ровно в его колено — и он рефлекторно ударил.       Грязная кровь зашипела и закипела. Гнев поднялся под кожей, воздвигая непроницаемую стену, отсекая всё остальное. Она пожалела, что уже стоит — потому что хотела вскочить. Хотела перевернуть стол и закидать его канарейками, всем, что попадётся под руку, пылающими огнями…       Смотри, Драко, разве это не девчонка Грейнджер?       — Пошёл. На хер. Драко.       Он отпрянул. Руки соскользнули со стола, позвоночник инстинктивно выпрямился.       И пока он изучал её, его выражение выровнялось; злость ушла, наблюдая, как её собственная поднимается, поднимается и кипит. Она свернулась, как прилежный рабочий после хорошо выполненной работы.       — Я буду говорить как хочу о человеке, который считает меня грязной, недостойной, недочеловеком… Не смей требовать от меня благопристойности во всём этом!       — Я думал, ты поймёшь, — сказал он с холодным презрением. — Что ты хотя бы попытаешься посочувствовать…       — Посочувствовать?! — закричала она. — Ты думал, я посочувствую…?! Ты пришёл сюда, рассказал, что она… и ожидал, что я… что?! Чтобы я сказала: ну-ну, это не её вина? Давайте посмотрим с её точки зрения? О, она устоялась в своих взглядах, бедняжка. Понятно же, что она не хочет, чтобы её сын общался с отбросами. Этого ты хотел? Чтобы я посочувствовала…       — Не ей!       Посмотрите-ка. Его злость вернулась. Маленькая, безоружная — не имела ни шанса против её гигантского голиафа ярости.       Руки взлетели по бокам.       — Ах вот как! Ну конечно! Прости меня! Мне так жаль, Драко. Все мои соболезнования. Должно быть, ужасно тяжело — быть последней незапятнанной нитью двух самых чистокровных родов. Мамочка всегда давала тебе всё, что ты хотел, правда? А теперь, бедняжка, несчастный, жалкий — тебя вдруг чего-то лишают, не позволяют трахаться с кем хочешь…       — ХВАТИТ.       Алый цвет пополз по его шее и взорвался на скулах. Они долго обменивались угрожающими взглядами.       — Намёк я понял, — выплюнул он.       И ушёл.       Гермиона простояла под душем больше часа.       Ровный поток воды уносил куски её злости, оставляя оголённое сожаление.       Ей не следовало терять самообладание.       Она бы не потеряла его, если бы он дал ей больше одного пустого слова утешения.       …Может, дал бы, если бы она не сорвалась.       Но, как выяснилось, дело было не в ней. А в его матери — ради которой он был клеймён, ради которой он боролся со своей душой, пытаясь убить. Бросить магглорождённую — детская игра по сравнению с этим. Книги были призваны смягчить удар? Он правда считал её настолько комично простой?       Думай о контракте. Думай о формах W431 и W522.       Вместо этого она думала — Драко. Как бесконечный белый шум льющейся воды.       Это продолжалось всю ночь…       …и тянулось на задворках сознания следующим утром, когда она стояла в очереди в одном из углов административного отдела, ожидая сделать первый конкретный шаг по пункту восьмому своего исчерпывающего списка дел.       Она слышала периодический глухой удар печати по пергаменту и сиплое:       — Следующий!       Мужчина за ней шаркал в скрипучей обуви. Женщине перед ней отчаянно нужен был дезодорант.       Гермиона не могла дышать.       Она вырвалась из очереди… (опустила голову и врезалась в кого-то)…       — Простите, — пробормотала она…       …и не остановилась, пока не оказалась у Окна Созерцания. Свет снаружи был тёплым, золотистым, согревающим.       Тяжесть в груди была невыносимой.       Выносить контракт на рассмотрение без малейшего предложения вознаграждения было неправильно. Министерство, по меньшей мере, следовало подтолкнуть к созданию прецедента — и теперь оно вполне могло себе это позволить, даже выплачивая займы Франции и Америке. Пожертвования в фонд реабилитации всё ещё поступали, несмотря на то, что восстановление было завершено, а человеческая реабилитация отошла на второй план. Перси упоминал, что следующий годовой бюджет включит повышение налога на потребление и верхнего порога подоходного налога.       Она представила, как говорит всё это Кингсли, сидящему на высокой скамье и глядящему на неё так, словно она активно замышляет крушение его системы.       «Ты же называла это началом, не так ли? Зачем тебе, чтобы всё произошло сразу?»       Когда она вернулась в конец очереди, руки были крепко скрещены на груди, чтобы её вес не сложил её пополам. Вонючей женщине оставался один человек до своей очереди.       Не в силах сосредоточиться на рунических алфавитах, она считала секунды и досчитала до тысячи двадцати.       Ведьма за столом носила остроконечную шляпу с маленькими чёрными котиками и имела трагически тоскливый вид для столь раннего утра. Галеоны обменяли на квитанцию о приёме. Раз — печать, два — печать; W431 и W522 исчезли в двух из десяти лотков, парящих за креслом ведьмы.       — Следующий, — прохрипела она.       Облегчения она не ожидала — и потому его отсутствие не было особенно мучительным. Наступило полное, дребезжащее онемение, как после сильного удара по локтевому нерву. Она чувствовала себя ужасно. Отвратительно. Ей нужен был маховик времени. Ей не следовало подавать прошение. Ей не следовало терять самообладание.       За полчаса до обеда она небрежно солгала коллегам, что идёт в архив, и рванула в атриум, где её ждала Вильгельмина. Мощный вихрь зелёного пламени унёс их в главный офис «Прытко пишущих перьев», где-то в Уимборне.       Их усадили в приёмной — на ряд стульев напротив большой парящей скульптуры пера с зазубринами из нитей магического света. Галеон в её кармане жёг, передавая оду божественным чизкейкам. Рёбра скрипели при каждом вдохе. Она подняла взгляд к потолку — куполу из тёмного стекла — и подумала: любовь — это многослойная вещь.       Когда пришло время, Вильгельмина махнула рукой в жесте «иди», отправляя ее одну.       Кабинет Шейна Хопкинса был полон чучел птиц. На мгновение Гермиона решила, что задремала в приёмной, и гигантское перо навеяло ей особенно гротескный кошмар.       — Мисс Грейнджер, — проворковал светловолосый мужчина в костюме-тройке из-за стола, между голубем и вороном. — Для меня это честь.       В углу стоял страус. На полке сидел гриф среди крошечных птичек — малиновок, воробьёв, крапивников. На пьедестале — лебедь. Стены были увешаны рамками с перьями и краткими описаниями их птичьего происхождения. Ни одного окна. Одна облезлая люстра под слишком высоким потолком.       И тут, с величественностью финального акта, её рассудок окончательно перелинял.       — Кажется, вы учились на одном курсе с моим сыном, Уэйном Хопкинсом, — сказал Шейн Хопкинс.       Как мило.       К сожалению, её рассудок был недостаточно отсутствующим, чтобы не осознавать, как до тошноты ей надоело презентовать — продавать — чёрт побери, толкать свои идеи безжизненному лицу за столом, снова и снова…       Хопкинс, впрочем, был не совсем апатичен. В его глазах блеснул огонёк — не прекрасный серый огонёк интереса, а болезненный блеск наживы. Он с торговым пылом изучал пергамент.       А потом, к её ужасу, он ткнул ворона палочкой — и его глаза и клюв распахнулись с оглушительным карканьем.       — РОМИЛЬ-ДА-А-А! — заорал он ему в пасть.       Через мгновение в комнату вошла Ромильда — в идеально сидящих алых мантиях и с выражением надменности. Волосы уложены крупными локонами. На Гермиону она почти не взглянула.       — Да, мистер Хопкинс?       Хопкинсу следовало бы сказать сыну жениться на Ромильде и взять её фамилию. Они были одинаково самодовольны. Тщеславный Уэйн Вейн.       — Приведи Пайпер, Тилса и Хакетта. И чаю для нашей прекрасной гостьи.       Он одарил Гермиону мерзкой улыбкой. Она ответила такой же.       Чай принесли в чашке с ручкой в виде пера, вместе с троицей в свободных белых мантиях — главами различных подразделений производственного аппарата «Прытко пишущих». Их осмотр пергамента был терпимее. Они задавали вопросы, на которые она не рисковала отвечать больше, чем одним словом. Она не доверяла никому в этой комнате.       Когда они ушли, она поставила чашку у лап голубя.       Хопкинс снова улыбнулся.       — С вашей репутацией и стремлением ППП к качеству АБГ может стать настоящим прорывом.       Она пропустила мимо всё… это.       — Нам потребуется реестр, — сказала она. — Чтобы не было подделок и двух АБГ с одинаковыми именами.       В конце концов, было неизбежно, что в ближайшие годы Англия увидит бум в секторе «Гарри». Также имелся серьёзный потенциал роста в сегментах «Гермиона», «Рональд» и, возможно, даже «Невилл». Хопкинс кивнул и долго распространялся о знакомых в Отделе магических коммуникаций и о том, что ажиотаж и новизна продукта перекроют любые неудобства обязательной регистрации.       — Это никак не скажется на нашей прибыли.       Гермиона откинулась в кресле — господи, за краем стола подглядывала набальзамированная гусыня.       — Думаю, стоит подключить Мунго и его филиалы, — сказала она, подавляя дрожь. — Целителям пригодится мгновенная, свободная от рук связь. А поскольку новые стажёры приходят каждый год, можно рассчитывать на стабильные крупные заказы.       О да, согласился Блеск Жадности.       — Я обязательно свяжусь с…       — Только не с Гвендой Бардсли, пожалуйста! — перебила она с глупо-глупо улыбкой. — Боюсь, она печально известна своей скупостью.       Хопкинс захохотал и решил, что это приглашение к откровенному сексизму.       — По ней и видно, а? Мрачная карга. А эти мантии! Работай она у меня, я бы… но я бы никогда не нанял такую жуть.       Когда он снова разбудил ворона и заорал:       — РОМИЛЬ-ДА-А-А!       Гермиона вздрогнула.       — Да, мистер Хопкинс?       — Забронируй столик в клубе на воскресенье, там выступают вейлы. — Он повернулся к Гермионе с намёком на подмигивание. — Целитель Сметвик обожает смотреть, как они танцуют.       Гермиона метнула взгляд к двери, опасаясь начала фильма Хичкока, и поспешно спросила о стоимости и ценах.       Это вылилось в длинное объяснение, которое она не слушала.       Итог:       — Ромильда вышлет вам контракт через несколько дней, мисс Грейнджер. Возможно, вы захотите воспользоваться услугами юриста перед подписанием… для собственного спокойствия.       — Я работаю в Отделе внутреннего права, мистер Хопкинс.       Он улыбнулся ей так, словно она была ребёнком, признавшимся в любви к рисованию пальцами.       Гермиона убралась оттуда к чёрту.

***

      Она ужинала в Норе, желая, чтобы её там не было.       Зачем она подала его? Будущее целого, жестоко порабощённого вида — и она — вот так — отдала его… поспешила, когда должна была годами доводить до совершенства — годами, в течение которых эльфы продолжали бы оставаться порабощёнными…       Всё, чего она хотела, — безопасно плыть с ним на их плоту, изливая ему свои беды. Он сказал бы что-то на грани краткости и утешения — и её разум успокоился бы. Потом он перекатился бы сверху, заполнил её полностью, так что в ней не осталось бы ничего, кроме него — горячего, тесного, движущегося ровно — прошептал бы что-то на ухо; грязное — или отчаянное — или её имя, грязное и отчаянное — и оглушил бы её физикой, химией, биологией — наукой любви к нему.       Когда Гарри попросил её прийти, она согласилась. У него была эта напряженность вокруг глаз … Площадь Гриммо, должно быть, ощущалась в десять раз больше без Рона.       Она почти ничего не говорила, пока они сидели в гостиной и пили чай из гибискуса. Он подробно рассказал о товарищеском матче «Гарпий» против «Соколов», на который ходил; первом для Джинни в составе основной команды на правах кандидата. Она, разумеется, блистала и забила три из семи голов. К концу рассказа напряженности вокруг его глаз не осталось.       Позже, после похода в ванную, она задержалась у двери и смотрела, как Гарри гладит огонь. Тьма и свет скользили по стенам, и на мгновение сложились в форму тени Сириуса.       — Можно я сегодня переночую здесь?       Он обернулся с недоумением. Она улыбнулась и пожала одним плечом.       — Я скучаю по своей комнате.       Он пожал обоими плечами.       — Тебе и спрашивать не нужно.       Они рухнули на диван. Она покопалась в своей бисерной сумке, пока не нашла маленький кожаный мешочек, и высыпала его содержимое на столик.       — Ты когда-нибудь играл в «Плюй-Лавми», Гарри? Я могу научить.       — А! — Он сморщился и прижал руку ко лбу. — Мой шрам!       — Да брось, это довольно просто…       Гарри играл ужасно. Его плюй-камни летали по комнате, рикошетили и разбивали украшения. Они улыбались друг другу при каждом грохоте и при каждом недовольном ворчании из коридора.       Наконец она оказалась в своей старой комнате. После месяцев простоты её роскошь кружила голову. Словно попасть в шоурум Morris & Co.       Ее внутренности обрывались, но груз на груди давил. Тело растягивалось сквозь века. Она лежала на боку, проводила ладонью по плотному узору на покрывале и представляла, как он раздвигается, открывая проход в иной мир — где она не гналась эгоистично за собственным пространством и не позволила так легко убедить себя использовать деньги, полученные ценой разрушения самоощущения родителей…       Там Уилкинсы жили долго и счастливо, а Гермиона жила в этом доме с Гарри и Роном. От башни Гриффиндора — к палатке — к Площади Гриммо: ещё один круг их симбиотического существования. Она стояла чуть в стороне сцены, создавая пузыри, чтобы укрыть их всех. Эта призрачная жизнь была ей понятнее, чем та, которой она жила сейчас.       Она бы не влюбилась…       Когда она распознала эти движения — куда более сильные, глубокие и ошеломляющие, чем всё, что она испытывала прежде, — не продолжение дружбы, а нечто иное, — она точно знала, как их назвать.       Но потом это продолжалось. Где, чёрт возьми, было это финальное «вот она, любовь»?       Значит, это не любовь? Или всё-таки любовь?       Любовь — это многослойная вещь.       Плотно наслоённая, многослойная, которую, возможно, придётся разрезать всю жизнь, погружаясь всё глубже, пока не останется пути назад. Или, может быть, в конце есть святилище — Абсолютная Любовь.       Может, это будет твёрдый, ослепительно горячий шар, который испепелит её при прикосновении.       А может — нежная луковица в бумажно-тонкой оболочке. Может, если заботиться о ней, она вырастет во что-то великолепное.       — Пффф, — она плюхнулась на живот, уткнувшись лицом в подушку.       Она всё продолжала поэтизировать, словно, с головой, набитой чужими описаниями жизни, обладала каким-то глубоким философским пониманием того, как всё устроено. Она не знала ничего. Когда-то она с уверенностью сравнила секс с бегом.       Это был особый вид отчаяния — тот, что заставляет человека придумывать столь неуклюжие метафоры, чтобы осмыслить мир. Если бы Драко узнал о её мыслях, он назвал бы её приторной и сентиментальной.       Ей не следовало кричать на него за то, что его потрясла условность материнской любви, в то время как она сидела в королевстве, выстроенном безусловной любовью её матери. Это действительно было не про неё. Когда он сказал это простое «нет», он имел в виду именно «нет».       Но он не мог ожидать, что она просто пройдёт мимо этого. Она хотела, чтобы он так же быстро встал на её защиту, как встаёт на защиту своей матери — потому что Гермиона защитила бы его без размышлений: перед друзьями, перед незнакомцами, перед мерзкими типами, даже себе во вред. Она заслуживала большего, чем один жалкий слог.       Она хотела пойти к нему.       Она не пойдёт к нему.