Девяносто шесть

      Гермиона, согнувшись и уперев ладони в бёдра, пыталась перевести дыхание после десяти кругов по парку — и при этом установить новый личный рекорд скорости.       Вот почему люди живут быстро и умирают молодыми: в этом нет места мыслям.       Капля пота скатилась за ухом, прошла по линии челюсти и замерла на кончике подбородка. Точно так же, как палец Драко — прежде чем он приподнял ей подбородок и поцеловал.       …Ей придётся пробежать ещё десять кругов.       Она резко выпрямилась.       На спинке скамейки сидела крупная сипуха — с осуждающим взглядом Фемиды.       — Что? — выдохнула Гермиона.       Сова вытянула лапу. К ней был привязан конверт с её именем.       Контракт — как и обещал Хопкинс. Она мрачно читала его, жуя тост на балконе, в уголке, где пробивалось немного солнца, чтобы подсушить только что вымытые волосы. Возиться с палочкой ей не хотелось.       Контракт был стандартный и недвусмысленный: интеллектуальная собственность принадлежит исключительно Гермионе Джин Грейнджер, а производственные права — исключительно компании Прытко Пишущие Перья. Магия связывала их в лояльное партнёрство, обязывала соблюдать патентное законодательство и никогда не раскрывать чары, лежащие в основе производства «Автоболтуна Грейнджер». Гермиона получала двадцать пять процентов валовой прибыли (до вычета налогов) с продаж.       Она перечитала его ещё несколько раз — уже за столом, постукивая пером по дереву на каждом слове. Потом пожала плечами и подписала.       Пергамент вспыхнул ярким светом на три секунды. Через минуту он засветился снова — и под её подписью появилась подпись Хопкинса.       И что теперь?       Осуждающая сова вскоре вернулась — с приглашением на встречу команды на завтра — и не улетела, пока Гермиона не нацарапала согласие.       Ладно. И теперь что?       Она крутанулась на стуле и смотрела, как сова улетает, пока та не превратилась в крохотную обвиняющую точку вдалеке. Прочь, проклятое пятно, прочь, говорю я тебе!       Из ящика раздался звяк — Гермиона вздрогнула. Её ошеломило, почти поразило, что при всей недавней болтовне она совершенно забыла о собственном АБГ. Она вытащила его, встряхнула — и, боже, он был заполнен больше, чем наполовину.       Теодор Нотт: Мне здесь нравится. Небо голубое. В феврале. Если бы ты увидела мой номер, ты бы закричала, расплакалась и убежала.       Теодор Нотт: Как и обещал, весь день плавал в бассейне.       Теодор Нотт: Я завёл друга. Его зовут Джошуа. Мы идём в Даунтаун.       Теодор Нотт: Эй?       Теодор Нотт: Гермиона???       Теодор Нотт: К чёрту, использую галеон.       А потом…       Драко Малфой: Ты благополучно добралась домой?       Драко Малфой: Ты дома?       И, наконец, чернилами, которые ещё слегка блестели…       Драко Малфой: Ты не могла бы прийти ко мне сегодня на ужин?       Язык прилип к нёбу. О голосовом ответе не могло быть и речи. Она с трудом сумела связать невербальные заклинания, чтобы активировать свиток, и, вслепую нащупав перо, не в силах оторвать взгляд от слов, написала:       Во сколько?       Она не шевелилась, не дышала, не думала и не моргала. Ответ пришёл через двадцать три секунды.       В семь.       Хорошо.       Больше ничего.       Ужин означал, что он хочет поговорить. Разговоры бывают хорошими и плохими, но прежде чем он скажет что бы то ни было — хорошее или плохое, — она скажет ему, что жалеет о своей вспышке. Скажет, что ей жаль, что его мать — такая сука.       Другими словами.       Сейчас было десять минут десятого. Девять часов и пятьдесят минут впереди.       De Nullitate Magiae оказался невероятно увлекательным. Гермиона потерялась в гипотезах о потенциальной магической энергии. Она смотрела на часы в четверть одиннадцатого, в половине двенадцатого, в час, в двадцать минут третьего, в три, в половине четвёртого, в половине пятого — а потом каждые пятнадцать минут.       В шесть она приняла ещё один душ.       Без четверти семь сменила чёрный топ на розовый.       Без десяти семь — розовый на фиолетовый.       С пяти минут седьмого до без одной минуты семь она мерила шагами пространство перед камином.       Она уставилась на часы и видела, как проходит каждая секунда последней минуты.       Ровно в семь она заставила себя досчитать до шестидесяти. Потом зачерпнула пригоршню летучего пороха.       Она пронеслась сквозь стратосферу, дрожью прошла мезосферу, потеряла кожу в термосфере, набила грудную клетку жгучей чёрной сажей экзосферы — и, ободранная и задыхающаяся, вывалилась в гостиную Драко.       Он сидел на диване, развернув вечерний Пророк.       — Привет, — прохрипела она.       Он медленно поднялся, так же медленно сложил газету, не отводя от нее взгляд. Одет он был очень просто, волосы растрёпаны, но ничто в нём не казалось расслабленным. Лицо — жёсткое и официальное, каким она его ещё не видела.       — Как ты? — сумела спросить она.       — Нормально. — Он подошёл чуть ближе и остановился у подлокотника дивана. Почти мимоходом добавил: — А ты?       — Я в порядке.       Она сделала несколько маленьких шагов вперёд и остановилась, когда его взгляд неодобрительно скользнул к её ногам.       — Твой камин был заблокирован всю неделю, — холодно заметил он.       — Я была с Дином…       Его глаза резко метнулись вверх — жёстко, враждебно.       — И с Джеком, — торопливо добавила она, — и с Венди, и с остальными из ЛУМП. Они планируют фестиваль — искусство, еда, музыка и всё такое… ну…       Она беспомощно умолкла. Драко вскинул подбородок и сжал губы в тонкую линию — словно запаивал их вакуумом.       Сколько столкновений они уже пережили? Почему всё ещё так трудно просто начать разбираться? Он стоял так же, как у каминов, — закрывшийся, сжавшийся, после того как сам же спровоцировал противостояние.       Ну что ж. У неё был план. Возможно, он сдвинет дело с мёртвой точки.       — Послушай, я хотела…       — Просто чтобы ты знала…       Ага. Значит, он всего лишь ждал, чтобы перебить.       — …Я написал матери тем же утром, сразу после того, как ты вылетела отсюда. В сотый раз объяснил ей, что моя жизнь и мои решения не подлежат интерпретациям и критике. Более того, в понедельник вечером я приходил не для того, чтобы оправдываться или вымаливать сочувствие к её взглядам.       Всё, что она собиралась сказать, вылетело у неё из головы.       — Тогда зачем? Чего ты ждал от меня, когда сказал…       — Я тебе ничего не говорил! — резко оборвал он. — Я вообще не собирался это обсуждать. Это ты, как всегда, начала давить.       Гермиона шагнула вперёд, кипя от ярости.       — Разумеется, начала! А ты твердил, что это меня не касается…       — Потому что это и правда тебя не касалось. Для неё ты могла быть проблемой — одной из многих, — но ты не была сутью вопроса. Что тебе было бы совершенно ясно, если бы ты не считала, что я всё ещё достаточно жалок, чтобы подстраиваться под извращённые идеалы моих родителей.       Она рассыпалась, как карточный домик. Резкая боль убила её колкость.       — Я так не думаю, Драко, — сказала она дрожащим голосом. Закрыла глаза, пытаясь аккуратно сложить карты обратно. — Я понимаю твою злость. Именно ты должен был быть для своей матери самым важным человеком на свете.       Когда она открыла глаза, его выражение тоже изменилось — но слишком неуловимо, чтобы как-либо его назвать.       Она продолжила:       — Я понимаю, что её осуждение влияет на тебя, заставляет вести себя определённым образом. И я надеюсь, что ты сможешь понять: тема чистоты крови влияет на меня определённым образом — вне зависимости от контекста и источника.       Расщепление, вот как она могла бы это назвать. Но как сказать ему, что, если бы не её ярость, он увидел бы её слёзы; что другого выхода не было — уж точно не терпения. Потому что она совсем, совсем, совсем больше не была сильной, когда дело касалось его.       После этих слов в нём произошла куда более заметная перемена. Вина. Резкая, диссонансная, она исказила его лицо, словно уродство. Малфойформация. Она не хотела быть за это ответственной. Она помнила такую явную вину лишь тогда, когда он стоял на коленях между телами Люпина и Тонкс, когда рассказывал ей про имбирное печенье — и снова, гораздо позже, на крыше под цветными огнями.       — Моя мать… — Он глубоко вдохнул. — Держится за единственное, что у неё осталось и позволяет чувствовать себя собой. Она потеряла семью, дом, своё место в мире, опоры. У неё остались только её «принципы», как она их называет, и я. Я сказал ей, что не могу быть её якорем — не тогда, когда то, к чему она хочет привязаться, это… — Он шагнул вперёд. Серьёзный. — Ты же знаешь, что никогда не было и речи о том, чтобы пойти у неё на поводу. Ты ведь это знаешь?       Ей хотелось бы, чтобы она не замялась, прежде чем сказать:       — Да.       Он, разумеется, заметил.       Поэтому она сделала следующий шаг. Осторожный. Его взгляд снова скользнул к её ногам — колеблющийся.       А потом поднялся.       Непоколебимый.       — Я родился на том холме, Грейнджер. И даже после этого оставался слепым — до ночи на башне. Первое, что я увидел, — это старик, летящий за перила, с холодными мраморными глазами, уставившимися прямо на меня. Я учился ходить во время войны, учился говорить, находясь в пузыре, и я… как я мог — зачем мне было бы отменять всё это? Даже если бы во мне была какая-то извращённая, гниющая часть, желающая всё разрушить — а её, кстати, нет, — она была бы прижжена за считаные секунды.       Был бы я когда-нибудь таким свободным, если бы сначала не получил метку? — однажды спросил он.       В тот момент она чувствовала так остро, так всеобъемлюще — чувство, не поддающееся словам, с такой тяжёлой яростью, что она должна была бы пасть на колени.       — Я не думала, что ты вернёшься к прежнему, — сказала она. — Даже когда была зла. — Она сделала ещё два шага. — Но, Драко, я… больше не позволю этой риторике преследовать мою жизнь. Я не буду это слышать — не в своём доме. И не… не от тебя.       — Ты не услышишь этого от меня, — сказал он сразу. Просто. Шесть слов.       Она кивнула и медленно отвернулась, оглядывая комнату. На бюро лежала стопка конвертов с печатями Министерства и яркие брошюры; Родион спал на высоком насесте рядом. На полке «дышала» бутылка вина — гораздо больше стандартной, примерно на девять бокалов. Ракушечная лампа была накрыта чёрной тканью.       — Даже если бы ты не была самой поразительно одарённой волшебницей…       Она резко повернулась к нему. Его брови были как стрелы. Он шумно выдохнул, плечи опустились, челюсть сжалась и разжалась, пока язвительный, остроумный Драко Малфой перебирал слова во рту.       — Твои… выдающиеся способности не имеют никакого отношения к… к… моему уважению к тебе. Тебе не о чем беспокоиться — я говорил тебе — мне, чёрт возьми, жаль. Ты не услышишь этого от меня, потому что я даже думать так не буду. Я уважаю твоих родителей. Я… я относился бы к любому магглу так же, как к волшебнику.       — С чистейшей ненавистью, — заметила она.       Улыбнуться после такой неудачной попытки отшутиться было сложно, но она попыталась. Ни одна из этих реплик не была оценена.       Серьёзно, откуда взялась эта вина? И куда она делась? Может, он — Прометей, а его вина — орёл, который прилетает и клюёт его покой каждый раз, когда он умудряется его восстановить.       Он дал ей не меньше восьмидесяти слогов. Ей хотелось ещё. Ей хотелось всего — мира, солнца, луны, звёзд… и объятий. Но больше всего ей хотелось стереть всю эту муку.       — Ты говорил об ужине? — жалко вырвалось у неё. — Я ужасно голодна.       Несколько секунд пристального раздумья — а потом ещё и ещё — прежде чем он ответил:       — Да, конечно. Хочешь бокал вина?       — Отчаянно.       Драко резко развернулся, спина напряжённая. Гермиона присела в ближайшее кресло. Он слишком долго наливал вино, и всё это время она отводила взгляд, давая ему как можно больше пространства и приватности, оставаясь при этом в одной комнате.       Он вернулся с безупречным самообладанием и двумя хрустальными кубками, доверху наполненными мерцающей тёмно-буро-фиолетовой жидкостью.       Они сели напротив, не глядя друг на друга, и Драко сказал:       — Был один монах в долине Луары, прославившийся тем, что делал самое выдающееся красное вино региона. Видишь лёгкое мерцание? Порошок из листьев «Фантазии нюхлера». Он использовал только виноград, собранный феями, раздавленный эльфами и выдержанный в виггеновых бочках. Однажды летом, во время своей ежегодной поездки во Францию, Брут Малфой посетил его виноградник и попробовал вино. На следующий день монаха нашли забитым до смерти; ни следа магии, ни следа чего бы то ни было — кроме его собственных внутренностей, вывалившихся из тела. Все бутылки и бочки исчезли. По чистому совпадению, в ту же неделю погреба Малфой-мэнора значительно расширили, и появилось фирменное вино Малфоев — изысканный винтаж, которым дозволялось наслаждаться только мужчинам нашего благородного рода.       Он сделал паузу.       — Кальпурний и Септимий были неисправимыми пьяницами. Они опустошили немало бутылок. Мой отец, напротив, настаивал, чтобы ими дорожили. Только для особых случаев.       Например, бокал, чтобы унять нервы перед тем, как отправиться пытать магглов и убивать детей?       — Когда Министерство прошерстило мэнор, они забрали всё. Полагаю, теперь эти бутылки украшают погреба разных разжиревших членов Визенгамота. Эту бутылку… я украл. На Рождество пятого курса.       Он сделал долгий, основательный глоток.       За твоё нездоровье, Люциус Малфой.       Гермиона последовала его примеру. Сначала вино было горьким, но горечь быстро смягчилась всплеском сливы и лакрицы. Немного джемовое, немного землистое. Насыщенное символами.       Они пили в тишине, слишком жёсткой и неестественной, чтобы делить её с ним. Она тянулась за ними и на кухне, пока они ели прекрасный ужин из Слоновой пещеры. Уже на втором круге вина Драко решил заговорить о Тео, значении високосного года и о том, что им придётся брать выходной. Это так до боли напоминало «ради Тео», что Гермиона отказалась участвовать из принципа. Она попыталась пригвоздить его тем самым жёстким взглядом, которым он когда-то пользовался.       Наконец, после очередного мучительного молчания, за пудингом Драко мрачно сообщил, что на следующей неделе уезжает. Винные оттенки проступили на его коже. Гермиона чувствовала жар и лёгкое головокружение.       — Куда? — пробурчала она.       — Тур по замкам, в некотором роде. Сначала Литва — проверка торговых тарифов на янтарь. Мы остановимся на затуманенном острове на озере Дубингяй…       — Ты имеешь в виду логово чародейки Антанинас Буткус?!       — Бывшее логово. Теперь это собственность их Министерства, музей и гостиница одновременно.       Гермиона вцепилась в кубок и подалась вперёд.       — У них будет выставлена её коллекция янтарных амулетов и фигурок? О-о! И зачарованные хронометры?       — Полагаю, да.       — А потом?       — Потом — граница Ирака и Сирии, старый Зиккурат Иштарана, ныне штаб региональной коалиции. Это будет первая попытка Британии ослабить ограничения с 1700-х годов, инициированная сирийскими алхимиками, создавшими медно-никелевый алембик, элементально усиленный чарами с использованием протоклинописных пиктограмм.       — Элементально? Как? Их накладывали, когда металлы были в жидком состоянии, до легирования? Но тогда как пиктограммы удержались?       — Не знаю. Они очень скрытные.       — Там ведь тоже должен быть музей.       Он кивнул.       — С пятнадцатиметровой статуей Иштарана из золота и лазурита, окружённой змеями — больше, чем у Салазара.       Тарелки опустели и сами улетели в раковину.       Вино тёмной короной стояло в перевёрнутых куполах бокалов.       — Нашей последней остановкой будет остров Панах.       — Последний уцелевший ответвлённый центр цивилизации Инда! — возбуждённо выпалила Гермиона. — Там хранится крупнейшая табличка-повесть, множество медных пластин с хараппской письменностью и сотни печатей с изображениями ныне вымерших сухопутных и морских существ! Но, насколько я читала, на острове нет примечательного замка?       Драко медленно постучал пальцами по ножке бокала. Мизинец лег на основание, соскользнул и обвёл его по окружности.       — Это тщательно охраняемый секрет. В начале двенадцатого века земли вокруг острова были поделены на множество мелких королевств. А на востоке, у подножия горы Абу, разразилась битва — войска гуридов напали на мелкие княжества. Верховный жрец Панаха отправил армию чернокнижников, чтобы ослабить и в итоге разбить захватчиков. Короли были так благодарны, что решили построить ему плавучий дворец в знак признательности. Тысячи искусных мастеров собрались, чтобы возвести Виджай-Махал — Дворец Победы — в глубине Аравийского моря. Разумеется, после введения Статута всё было скрыто. Теперь для посещения нужен специальный допуск, и тебя доставляют туда верхом на окками…       — Нельзя летать верхом на окками!       — Он под сильным седативом.       — Нельзя летать верхом на накачанном наркотиками окками!       — Вообще-то, только так и можно.       — Нет! Я имею в виду — это отвратительно, жестоко, неэтично и… просто зло!       — О.       — А что плохого в полёте на метле?       Драко нахмурился.       — Разве это не я должен спрашивать тебя?       — Избавь меня, — вспыхнула она. — Это очень мило, что ты хранишь в памяти меня-первокурсницу, впервые столкнувшуюся с метлой, но знай: при необходимости я вполне умею летать. Я летала на вещах куда страшнее метлы.       — Поэтому ты всегда сидишь в стороне на матчах по квиддичу? — легко спросил он.       — Нет, я сижу в стороне, потому что не люблю квиддич.       — И почему же ты никогда не отправляешься на неспешный полёт над той захудалой деревенькой, которую называешь домом?       — Потому что в полёте нет ничего неспешного. Это средство передвижения, используемое по необходимости. Ты не увидишь меня запрыгивающей в «Ночной рыцарь» ради бесцельной прогулки…       — Или устраивающей долгие поездки ради удовольствия…       — Или убивающей время, перескакивая из камина в камин…       — Вообще-то, я вполне могу представить тебя за этим, — перебил он. — В ужасном, растрёпанном состоянии, ты металась бы туда-сюда по каминам…       Он резко замолчал. Губы сжались, взгляд ушёл в сторону. Он глотнул вина — и просто отключился. Как заводная игрушка, у которой кончился завод.       Да что с ним такое?!       Она решила дать ему время — может, он, как и она сама, застрял, пытаясь «ехать» по прямой. Ничего не изменилось. Тогда она допила вино, встала, сказала:       — Спасибо за ужин…       …и ушла.       Приглушённый скрежет стула раздался, когда она уже почти дошла до конца коридора. Он тяжело зашагал за ней в гостиную. Она не оборачивалась, направляясь прямо к сумке. Сердце подпрыгнуло к горлу, когда она наклонилась, чтобы поднять её; волосы защекотали нос. Она откинула их, слишком резко выпрямилась — и ах.       Он стоял так близко, что между их ступнями едва оставался дюйм. Сердце застряло в горле — бух-бух, бух-бух — и взгляд пополз вверх: на завязку его штанов, грудь, шею и, наконец, лицо, где его глаза уже ждали её. Она переводила взгляд с одного на другое, туда-обратно, прозрачные радужки вокруг непостижимой глубины зрачков, пока его взгляд не опустился и не задержался на её губах.       И тогда он — совсем-совсем чуть-чуть — качнулся к ней.       Гермиона отбросила сумку и врезалась в него. Он резко и неровно вдохнул носом, тут же обнял её, сжимая ягодицы. Их губы жёстко столкнулись; она ни секунды не медлила, открыв рот, чтобы вкусить его.       …Вино. Отголосок вишни и сахара от съеденного клафути…       …Хрусткий, сладкий, мягкий, вызывающий привыкание вкус его…       Поднявшись на носки, вытянувшись вдоль его тела, вцепившись в мягкие волосы на затылке, она позволила своему весу лечь на его грудь и обвила его ногой. От прижатия её таза он издал звук, превративший её в чистую жидкость.       В следующий миг он чуть присел, его руки с силой сжали её, и он оторвал её от пола. Её ноги легко сомкнулись вокруг него — как в танце, с грацией, о которой она и не подозревала.       Она гладила его волосы, щёки, поворачивала его голову так и этак, чтобы целовать рот, челюсть, висок, подбородок…       Он усадил её на спинку дивана и втянул кожу на ее шее.       Он прижал её к стене и вдавился в неё; она крепко сцепила лодыжки, удерживая его.       Он нёс её… куда-то… она уткнулась лицом в его воротник, наполняя лёгкие им.       Он прижал её к двери. Светящиеся цепи загремели и исчезли. Он грубо поцеловал её, дверь распахнулась, и они ввалились в спальню. Воздух вышел из её лёгких, когда он уронил её на кровать — как жертву, брошенную в море. Он срывал с неё одежду, пока она не осталась нагой, а со своей расправился с невероятной поспешностью и пренебрежением.       Но когда он устроился над ней (его длина давила на живот, тело нависает, поддерживаемое локтями) он замер.       В комнате горело лишь несколько свечей — маленькие шафрановые луны, согревающие его золото, вплетённое в серебро, подчёркивающие румянец. Чёлка падала на неё — она убрала её, шёлковые кисти между пальцами, — но она тут же вернулась на место. Она провела ладонями по напряжённым мышцам его рук — гладким, худым и твёрдым. Сжала раз — и нелепо обрадовалась тому, что это никак не повлияло на их твёрдость, — и повела руки дальше, к плечам. Большим пальцем обвела наиболее выраженную линию мышц, скользнула пальцами по ширине и за шею, где сцепила их на затылке. Тогда она посмотрела ему в глаза. Они были тёмными от сдержанного намерения, медленно скользящего по её чертам.       Она потянула его к себе, но когда он поцеловал её, намерения в этом не было.       Лёгкие касания прошлись по её челюсти, горлу и груди.       Розовый язык медленно обводил розовые, набухшие соски.       И когда он наконец обхватил ртом её грудь и втянул, она прикусила губы, а всё тело дёрнулось.       Он отстранился и провёл пальцами по её рту, растянул губы, пока они не разомкнулись. Ввёл два пальца, наблюдая, ожидая, пока она обвивала их языком. Затем повёл их вниз, к вершине бёдер — и когда коснулся её, из неё вырвался громкий, ничем не сдерживаемый стон.       Он скорее обводил вход, чем входил. Его рот не покидал её грудь, но и не прижимался по-настоящему.       Она была готова закричать, когда он поднялся и вошёл в неё.       Он растянулся над ней, как навес, отсекая мир, время и всё творение. Один раз — едва — коснулся её губ и начал двигаться так медленно.       Так медленно.       Медленно-медленно-медленно.       Штрих за штрихом, слой за слоем, тонкие, гладкие наплывы.       Хорошо. Слишком — и божественно. Она закрыла глаза.       Жар скапливался за веками; она повернула лицо в сторону, позволяя ему вытечь из уголка глаз в волосы.       — Грейнджер. — Тот хриплый тон, который появлялся лишь у самого пика. Она повернулась к его покрасневшему, напряжённому лицу — он смотрел с завораживающим отчаянием. Возможно, мокрая дорожка на её виске не была видна — он на неё не смотрел.       — Ты близко?       — Да. Не ускоряйся.       Она хотела, чтобы это нарастало и нарастало, пока она не начнёт корчиться и рыдать, обезумев от боли. Он снова едва коснулся её губ, затем провёл языком по уголку рта, нежно лизнул мягкую изнанку верхней губы. Он задержался там, завис над её губами, деля с ней воздух…       И он не ускорился.       Каждое движение отзывалось огненной бурей, сбегающей по дрожащим ногам и взмывающей вдоль трепещущего позвоночника. Она снова закрыла глаза.       — Звуки, которые ты издаёшь, меня добьют, — выдохнул он у её щеки.       Она сумела лишь выдохнуть:       — П-прикоснись…       Одним твёрдым движением он толкнулся и подсунул предплечье ей под шею для упора, дотянувшись до неё рукой.       Когда она кончила, это тоже накатывало слой за слоем, взмах за взмахом.       Каждую пластину с неё срывали. Кожу, плоть, мышцы, сухожилия — всё срывали. Это продолжалось и продолжалось, а удар проходил дрожью по скелету.       Драко скатился с неё, пока её тело ещё гудело, сменив свой вес и тепло холодом. Она не открывала глаз; они лежали рядом, тяжело дыша.       У нее всё ещё кружилась голова, когда она села, рассеянно бормоча о том, что ей нужно в ванную, и оглядываясь в поисках одежды. Что-то упало ей на голову.       Его рубашка. Она надела её; мягкая ткань скользнула по лицу, закутывая запахом его кожи и нотами мыла. Освобождая волосы, она выбралась из постели и, выпрямившись, посмотрела вниз, как подол опускается до середины бёдер.       Когда стена закрылась за ней, она замерла в пустом пространстве перед ванной.       А в ванной она рассеянно смотрела на отражение — так, как ей нравилось. Его тёмная рубашка подчёркивала ярко-красный след на шее.       Она вышла в пустую комнату. Лампы были погашены; весь свет исходил от балдахина над кроватью.       Тогда звёзды и вспыхнули. Она села на край кровати, откинулась на руки и уставилась вверх, на россыпь сияющих белых, жёлтых, бледно-фиолетовых и бледно-голубых огней. Время от времени с одного края в другой пролетала падающая звезда.       Это ли видел Драко той ночью на холме? Тогда вся эта картина — лишь собрание порезов и шрамов; светящиеся, инкрустированные шрамы, такие же реальные, как на его руке и груди.       Он вернулся с бокалами и бутылкой украденного вина — в одних штанах — и нёс большую круглую коробку, обтянутую пудрово-голубым бархатом с золотом. Когда он повернулся, чтобы закрыть дверь, она ахнула.       — Что? — он обернулся.       — Твоя спина! — воскликнула она с тревогой. — Боже, прости. Я не заметила — я… прости.       На его лице отразилось веселье.       — Не в первый раз, верно?       — Но никогда так!       Он приподнял брови, словно это было неправдой, но это было правдой. Она продолжала возмущаться, несмотря на его закатывания глаз, пока он не зарычал и не позволил ей залечить ссадины. В той комнате и без них хватало шрамов.       Он налил вина; бокалы зависли под рукой. По какой-то причине он с размаху рухнул на кровать, и его палочка взлетела, брякнулась на пол и укатилась куда-то далеко под кровать.       — Ловко, — не удержалась Гермиона.       — Ты сможешь говорить такие вещи, когда перестанешь спотыкаться о собственные ноги, — ответил он, тоже, похоже, прежде чем успел остановиться.       И снова они замолчали.       Коробка раскрылась — внутри были шоколадные конфеты: белые, молочные и тёмные. Гермиона выбрала одну — густой ганаш взорвался во рту. Она смотрела на звёздный свет, отражённый в вине, и дивилась тому, как повернулся её день.       — Смесь люкс и люмос? — тихо спросила она.       — Угу. И рандомизированное заклинание перемещения для падающей звезды.       — Ты и сам неплохо умеешь встраивать чары.       — Умею, да… но не пугающе хорошо.       Его губы дрогнули, когда она фыркнула, и ей показалось, что — возможно — он позволит ей это.       Снова тишина и глотки вина.       Я знаю лишь одно: небо продлится дольше, чем я.       Через некоторое время она спросила:       — Эти шоколадные конфеты вырваны из холодных мёртвых рук милой французской монахини, которая также была знаменитым шоколатье?       Его рот снова дёрнулся. Ей нравилось этого добиваться.       — Подарок от приезжего французского эмиссара.       — А.       — Подарок Кенни.       — Он их не захотел?       — Он их очень хотел.       — Тогда?       — Он их не заслужил.       — Ты… ты украл у Кенни конфеты?       — Ага.       — Э-э?!       — Он назвал эмиссара Маркизом де Жабой.       Видимо, угощать её краденым стало темой вечера. Гермиона взяла ещё одну конфету — молочную, с миндалём, — и умолкла.       Спустя ещё некоторое время она почувствовала, как по боку пробежал разряд. Он повернулся к ней — взгляд заострён, подбородок опущен; она не знала, когда научится понимать, что делать с собой, когда он смотрит на неё так.       Он кивнул на её пустой бокал и приподнял бутылку.       — Не слишком много, — пробормотала она. — Это крепкое.       — Ещё бы, — согласился он глубоким голосом, от которого у неё сжался живот.       Своему бокалу он не отказал.       В четвёртый раз они погрузились в молчаливое потягивание и разглядывание шрамов.       Когда тишина нарушилась, она всё ещё нянчила своё вино, а Драко почти допил.       — Я читал об атомных связях, — неожиданно сказал он.       Отблески квазизвёзд рассыпались по его покрасневшей коже.       — Думаю, так это и произошло. Тогда я мог бы разложить свою жизнь на что-то вроде атомов — скажем, четыре — с четырьмя ядрами. Тёмный Лорд. Мои родители. Кровь. И… чёрт… не знаю. Самость? Как жалко это звучит? А вращающиеся электроны — это был страх.       Он остановился и допил остаток вина.       — Нежелание из-за страха, нежелание из-за отсутствия убеждённости, раздражающая приверженность Чарити Бэрбидж к краткости, Найлз и Уоллер, машины и телевизоры, незнакомцы в пабах, Андромеда и Тонкс — музыка, мои бесконечные недостатки, ромашки на поношенных мантиях, отцовские всхлипы, материнская невозмутимость, кровь на коврах, звёздное небо, чёртов Раскольников. Я не могу сказать, какому атому что принадлежало изначально, потому что все их орбиты сцепились… электроны делились и обменивались… образовались прочные ковалентные связи… и вот я — получившееся соединение.       Поражённая сложностью метафоры, Гермиона просто смотрела.       (А в глубине сознания возникла сцена: когда-нибудь в будущем, летним днём, когда цветут бобовники и из открытого окна тянет лёгким ветерком, они будут сидеть здесь же, но ближе, и она напомнит ему об этом моменте, назовёт его приторным и сентиментальным.)       Драко вылил остатки вина в бокал, затем откинулся на подушки почти декларативно: я сейчас буду говорить — ты будешь слушать?       — Не убийца, — процедил он горько. — До смешного крайность. Убийца. Я не чёртов дуэлянт. Я плох в атаках, уклонениях, парировании и всей той херне, которой они наделяют чисто животную жестокость, пытаясь её возвеличить. Как-то мне удалось делать это как можно меньше. Перебежал, почти ничего не внёс, сражался ещё меньше — и вытащил мать из Азкабана. Победа в лавровом венке для Драко Малфоя, м?       Нет, он не был дуэлянтом. Он вызывал на дуэли в полночь — и не приходил. Его заклинания пролетали мимо цели. Его круциатусы не срабатывали. Он поддавался панике. Он позволял вырвать у себя палочку.       И что с того?       Гермиона покачала головой.       — То, что ты выдержал, не менее важно, чем то, сколько ты сражался.       Фырк. Взгляд на крошечный падающий шрам над ними.       — Нет, послушай. Война — не монолит, верно? Она состоит из миллиона схваток, бесчисленных полей. Была война в Хогвартсе, и отдельная — в каждом магическом районе, где рыскали егеря. Магглы боролись за жизнь, даже не зная об этом. Работники Министерства спешно «подчищали» семейные древа. Орден подавлял налёты, искал безопасные маршруты, пытался проникнуть в Министерство. А ты… те моменты, когда ты пытался признаться Дамблдору, когда опускал палочку, когда аппарировал в сад Андромеды…       Она остановилась, пока он не посмотрел на неё; он, конечно, посмотрел — но с явным раздражением от того, что его вынудили.       — Те случаи, когда ты появлялся вовремя, каждую рану, что ты исцелил, каждую крупицу информации, предотвратившую нападение на мелких игроков и обычных людей, сведённых до уровня скота… Это была твоя война, Драко. И ты её выиграл.       Она удерживала их общий взгляд столько, сколько он позволил — а позволил он недолго.       Хмурость на его лбу могла бы стать ещё одним шрамом; он откинулся и спросил:       — А как насчёт твоей войны? Твоей и Поттера — объективно самой важной.       — Моей войны? — она рассмеялась. Сама не знала почему. — Я должна вести себя так, будто прожила сказку: трое находчивых и отважных подростков спасли мир. Да, был волшебный меч в озере, дракон, задание от седобородого волшебника… Но, Господи, ничто никогда не было менее похоже на приключение. Это была размытая череда медленных, жалких дней. Пшик вместо войны…       — А?       — Ах да. Там это значит другое. В общем — жуткое разочарование. Так вот, скажи мне, что я сделала? Я не имела ни малейшего представления о великом замысле. Я сидела в палатке, пряталась, играла в охоту за сокровищами…       — Ты имеешь в виду охоту, которая поставила Тёмного Лорда на колени? И ты убила…       — Нет. — Она сказала это резко, выпрямляясь. — Я тоже не убийца, Драко. Я не хотела — моё намерение было не…       — Я знаю.       — Я не дуэлянт. Я не…       …Пугающая, — говорил о ней Рон. Опасная тоже. Так они с Гарри смотрели на неё, когда она действовала на ходу, из отчаяния, в последний момент, как ребёнок, прижатый к стене. Опасной — так же смотрел на неё Тео после того, как она сбросила тот камень; так же — мама и папа после…       Будто всё остальное смыли, и вот кем она была на самом деле — мстительной, расчётливой, опасной…       — …Я — не так много из того, чем меня называют. Я не покровительствующая святая. Не чёртова героиня. Я не знаю, что должна чувствовать и думать героиня, но я точно не она. Я не шла в бой, как обученный пехотинец. Я не была в авангарде. Я не маневрировала, не строила операции, как бывалый, увешанный орденами генерал с сединой и ранами…       — Знаешь, какое-то время я испытывала глупую надежду, когда Скримджер стал министром. Он был таким генералом. Но, вообще-то, генерал у политического руля — никогда ведёт не к добру. Может, его путь пошёл бы параллельно Пиночету? Хм… нет. У нас система правосудия не тянет с заключением…       Куда тебя несёт? Вернись к сути.       Она встряхнулась, расслабила мышцы и сделала крошечный глоток вина.       — Я просто… разум над материей. Мой единственный «боевой»… — она закатила глаза, — …талант — это способность тянуться к нужным заклинаниям даже тогда, когда хочется бежать с криком, свернуться на полу и сдаться. Я просто пыталась осмыслить ту кроху информации, что у меня была, и… выжить. Я держала волосы и бежала от адского пламени — до самого конца. И они всё равно сгорели.       Ещё одна метафора. Он глянул на неё краем глаза — наверное, потому что они вылетали из адского пламени вместе. Она цеплялась за его спину, как детёныши коал, которых видела в Австралийском зоопарке; и тогда его война и её война вспыхнули вместе.       — Мне было всё равно, что происходило после, — продолжила она. — Я сбежала в Австралию, не думая о последствиях. Мне было плевать, как Министерство будет проводить одну из крупнейших операций по зачистке. Меня не волновали преступления и наказания, восстановление и политика. Насколько это героично? Меня волновали только мама с папой и я сама.       — Очевидно же?.. — протянул Драко с недоверием.       — Это было эгоистично — и не только по отношению к тому, что я оставила. Я разрушила жизнь своих родителей, а потом заставила их собрать меня обратно. Конечно, они это сделали. Они мои родители, генетически не способны отвернуться от меня, особенно когда мне больно. Я воспользовалась их любовью — и вышла из этого в лучшем состоянии.       Пульсирующая тишина. В её затуманенном зрении его светящиеся шрамы превращались в полотна Ван Гога.       — Мы попали во что-то, Драко, — сказала она. — И выбрались, слепо, глупо, неуклюже — как получилось. Мы — как ты выразился — героизируем это, называем войной. Пф. Это была неуклюжая стычка от начала до конца.       — Мы в неё не «попали», — сказал он, беря тёмную, покрытую како конфету. — Нас в неё втолкнули.       — О да. — Она кивнула. — Они калечат тебя — твои мама и папа, и их мама и папа, и их… Поколение за поколением и системы, которые они выстраивают, калечат тебя. Но странно, правда, что Гарри вырос сильным и сострадательным. Тео — полон радости и доброты. Ты угощаешь меня драгоценным вином своего отвратительного отца. Каким-то образом Невилл стал храбрым. Может, если бы его замучили до смерти, бабушка наконец бы им гордилась. Может, если бы умерла я, а не Фред, не было бы двух безвозвратно сломанных семей. Может…       Она медленно моргнула несколько раз, не зная, в какую сторону пойдут мысли.       Сладкий шоколад. Крепкое вино. Горькое кровопускание.       Самым чистым, что она когда-либо видела, был обиженный изгиб его губ. Узел, удерживающий вселенную; пуп времени. Она безмерно любила его за то, что он не справился со своей задачей, не приспособился к жестокости того времени, а съёжился перед ней. Он прятался и плакал. Его попытки убийства — даже под крайним давлением — были слабы и нежеланны; боже, как же она любила его за это.       Инстинктивное отвращение Драко Малфоя к актам крайнего насилия было прекрасной вещью. Можно сидеть на высоком судейском кресле и списывать всё на самосохранение, можно стучать молотком и объявлять его трусом — но какая извращённая жажда крови осудила бы его за это?       И было ещё его открытое признание; чёрным по белому: вот эта тьма, эта глупость, это отступничество.       Он отвергал тьму. Пытался искупить свою глупость. Восставал против собственного малодушия — как умел. Какая тщеславная бравада могла бы взглянуть на всё это и назвать «недостаточным»?       Запечатанный пифос дрогнул за её лёгочным клапаном. Гермиона, в отличие от Пандоры, контролировала его: она решала, что выйдет наружу. Она не станет плакать и благодарить его за врождённые качества. Не скажет, что сделала бы всё иначе, будь у неё шанс. Не признается, что храбрость и упорство — это то, что она надевает, а не то, что у неё есть.       Он думал, что она может показать ему путь, не так ли? Думал, что может ослепить её у реки и между делом спросить, как быть хорошим.       Ты думаешь, у меня есть ответы. Но их нет. Я такая глупая, Драко… ты хоть представляешь? Я ничего не знаю о мире.       Она допила вино одним глотком и левитацией поставила кубок рядом с его — на прикроватную тумбочку. Сцепила пальцы и уставилась на переплетение костяшек.       — На третьем курсе мы с Гарри и Роном постоянно ссорились. Я была так зла, что всерьёз подумывала больше с ними никогда не разговаривать. И тут явился Альбус Дамблдор, чтобы сообщить мне, что Гарри впереди ждёт целая жизнь испытаний и что я окажусь для него бесценным подспорьем. Всего за несколько недель до того, как он отправил нас навстречу оборотню и дементорам. — Она выдохнула смешок. — Я не могу избавиться от ощущения, что он знал, о чём я думаю…       — Конечно, знал, — выплюнул Драко. — Держал палец на пульсе у всех, да? Он сам и задавал этот пульс.       Он взъерошил волосы пальцами. Лёгкое подёргивание в уголках рта выдало, что он собирается с чем-то — с чем-то большим.       — Когда я рассказал матери про Исчезательный шкаф, она сказала: «Ты всего лишь мальчик, Драко». Будто именно в этот момент до неё дошло. Она посмотрела на меня с таким печальным, испуганным выражением, словно я сделал что-то с ней. Можешь в это поверить? Разве я был не просто мальчиком, когда впервые пошли шёпоты о том, что я должен занять место отца в рядах? Разве я был не просто мальчиком, когда меня представили Тёмному лорду — тем летом, после его возвращения?       С каждым «всего лишь мальчик» издевательская напевность в его подражании усиливалась.       Его пифос прорвало. Он говорил быстро — так он говорил всегда, когда откровенность обгоняла рассудительность.       — А как насчёт того, когда она отправила меня «порезвиться» с толпой Пожирателей смерти после финала Кубка мира? Я ведь тогда, блядь, поджал хвост и сбежал, правда? А те бесконечные завтраки, когда отец и его прихлебатели пичкали меня ложью о гр… магглорожденных, а она молча намазывала маслом свою булочку? Разве я был не просто мальчиком, когда она настроила меня против Андромеды и праздновала смерть Сириуса Блэка? «Такова судьба предателей крови», — сказала она якобы мальчику.       — Если бы она не ставила отца выше меня каждую чёртову минуту, ей бы пришло в голову спрятать меня. У нас полно домов, все — под слоями чар и заклинаний Фиделиуса. Вместо этого она приставила ко мне Снейпа — Снейпа, который в итоге сделал больше всех, и даже не ради меня. Мне самому пришлось понять, насколько искривлено моё мышление, самому пойти к женщине, которую она заставила меня сторониться, — женщине, у которой были все основания отвергнуть меня, когда я явился без приглашения, точная копия Люциуса Малфоя.       — Какая мать позволит мне называть Беллатрису тётей — позволит ей швырять меня по комнате, орать, чтобы я укреплял разум, — когда существовала Андромеда? Какая мать ждёт до момента, когда ей приходится спросить: «Мой сын жив?», прежде чем наконец сделать решительный шаг? Будто меня нельзя было убить задолго до этого. Меня бы давно не было в живых, если бы Тёмный лорд просто не забыл обо мне. Вот к чему она меня готовила — к ранней смерти и к чести быть признанным менее значимым, чем пустой воздух.       — Я однажды спросил отца: «Честь ведь плохо стареет, правда?» Хочешь знать, что он мне ответил?       — Что? — прошептала она.       Её сердце споткнулось, когда он наклонился — но лишь для того, чтобы жёстко прошептать ей в ухо:       — «Закрой рот, дерзкий сопляк».       Он отстранился с безрадостным смешком.       — Сказал это, кружась по комнате в параноидальных кругах. У стен есть уши, знаешь ли.       Между ними тянулись минуты — липкие, тяжёлые, складываясь в шаткую башню.       Драко произнёс своё послесловие:       — После всего этого мать сохраняет рассудок, решив, что вся моя жизнь — лишь акт бунта. Когда Пэнси пожаловалась на рассылки у себя в комнате, она сказала мне: «Есть способы получше привлечь внимание молодой женщины». Да, мама, ведь я всё ещё просто мальчик, и к тому же четырнадцатилетний. В другие разы — «Это не ты, Драко». Будто она хоть что-то понимает…       Он закрыл глаза и глубоко вдохнул.       — Если она думает, что мне настолько скучно, что я выстраиваю всё своё существование с единственной целью — насолить ей… Это ведь не жизнь, правда? То, что мы называем войной, — это была не жизнь. Так что… что такое жизнь?       Вопрос вырвался неожиданно — будто он сам не ожидал, что всё закончится именно так.       Гермиона беспомощно пожала плечами.       Жизнь — это круги.       — Твои родители, которые генетически неспособны отказаться от тебя, приняли тебя обратно в тот же миг, как ты сняла заклятие?       — Конечно, нет, — вздохнула она. — Это было болезненно и долго. Мы физически жили в одном доме, но были за много миль друг от друга. Папа… ну, он немного как Тео. Он упрощает свои чувства — часто себе же во вред. С ним было легче. А мама…       Ей отчаянно хотелось как-то ещё опьянеть.       — …сказала мне: «Если я не смогу простить тебя, то кого тогда смогу простить?» Тогда я так обрадовалась, что не заметила: она… смирялась… или… принимала решение… не отпуская ни боль, ни злость. А ведь прощение на самой ранней стадии — это и есть решение. Всё остальное приходит потом. Я не могу точно сказать, почему они приняли это решение…       — Может, потому что поняли, что в твоих поступках был смысл? — предположил Драко.       — О, нет. — Она снова рассмеялась, сама не зная почему. — Точно не поэтому.       — Может, они чувствовали вину, потому что знали, что тоже тебя подвели.       — Мои родители никогда меня не подводили!       Она широко распахнула глаза, глядя на него, но он лишь рассеянно разглядывал свои шрамы. В его голосе и позе теперь была расслабленность — послевкусие катарсиса. Почему оно ещё не снизошло на неё?       — Родители должны уметь видеть, когда их ребёнок так отчаянно борется, что не может спать, — сказал он. — Должны замечать, что она загнала себя до изнеможения или пережила нечто немыслимое. Закалённые взрослые не в силах скрыть такую травму — что уж говорить о ребёнке.       — Папа извинился, — пробормотала Гермиона, и что-то закружилось у неё в голове, что-то стянуло грудь. Нет, было ещё… — Они с самого моего рождения поставили меня на пьедестал. Я всегда была их гордостью и радостью. Думаю, они просто не способны видеть меня иначе. Поэтому они приняли решение ради наших отношений — несмотря на злость и предательство, которые всё ещё чувствуют. Иногда любовь — это очень, очень плохая вещь. Она не даёт им прочувствовать всю глубину обиды. Но для меня это чёртово благословение: она вернула мне родителей.       Гори в аду, Дамблдор. Дамблдор Дамбл— Дум— дум да-да-да дум. Вам нужна любовь. Лишь одна любовь…       Любовь — это многослойная ловушка.       — Тогда, полагаю, я должен принять решение простить мать.       — Разве ты ещё не простил?       — Я думал, что да.       — Ты не хочешь.       — Не… пока.       — Тогда не прощай. Прощение нужно заслужить…       — Она просила.       — Но это не всё, чего она от тебя просила. Не просто просила — требовала.       — Моя мать не требует. Она отдаёт приказы, завернутые в мольбы. Особый талант.       Забавно, что она не заметила, как мерцающие огни над ними постепенно сменили оттенок. То, что сначала было пёстрым, теперь стало почти целиком синим… за исключением нескольких в углу — жёлтых… но и они медленно синели…       …и из этой синевы, с обольстительной хрипотцой в голосе, Драко сказал:       — Я с этим покончил.       Что?       — Может, лет через десять мать образумится; запоздалые прозрения — её конёк. Я отказываюсь больше ломать над этим голову.       Гермиона украдкой прижала ладонь к груди, уговаривая сердце снова начать биться. Драко задумчиво потёр челюсть и продолжил:       — Я закончил со всем этим дерьмом. Кровь прежде разума, Малфой прежде Драко, сын прежде личности — я, блядь, закончил… закончил… с реликтами и тупыми, рассыпающимися структурами мышления и старой архитектурой, «семейной целостностью», Блэк то, Малфой сё, Подлый и До Безобразия Безумный Дом — господи, кому какое дело? Как они, со всеми своими годами, опытом и ресурсами, могут нести, верить и превозносить эту чушь? Все их годы, опыт и ресурсы — и они так и не увидели — не поняли — неудивительно, что мне никто никогда не говорил…       — Чего не говорил? — прошептала она.       — Что мир невероятно огромен.       Мир и правда был невероятно огромен. Жизнь — очень длинной. И благодаря ему Гермиона знала всё о загадочной изменчивости времени.       Разрозненные касательные сошлись в одно понимание: храбрость Драко была подводным течением. Настойкой, связанной с другими, более сильными вкусами, никогда не выступающей отдельно.       Над ними была целая галактика — и она это доказывала. Гермиона вдруг заворожённо уставилась вверх, когда синий стал фиолетовым, а падающая звезда — почти белой — появилась вновь.       …Фиолетовый в белый…       …       Ох… намёк на жёлтый.       …       — Фу.       — Что такое?       — Кокос, — прорычал Драко.       Он держал наполовину съеденную шоколадку и мрачно на неё смотрел.       — Ты… не… любишь кокос?       — Он отвратителен по текстуре.       — Почему бы тебе не…       Он начал немного панически оглядываться.       — …избавиться от него?       Что-то там, блядь, палочка, что-то там.       — Твоя палочка под кроватью, помнишь?       Что-то там гррр — пока он наклонялся, пытаясь разглядеть.       — Просто сделай это без палочки, Драко.       Что-то там «заткнись»….       И она испарила её ловким щелчком пальцев.       Он выпрямился — и выглядел, невозможным образом, ещё более красным.       — Почему ты не сделал это без палочки?       Он не ответил, лишь сердито уставился на оскорбительную коробку конфет.       — Беспалочковое Эванеско куда проще, чем беспалочковое заклинание ватных ног. Твои способности слабеют, когда ты злишься?       Он нахмурился. Она нахмурилась.       — Ты соврал, Драко?       — О чём ты вообще?       — Ты сказал, что можешь наложить заклинание ватных ног без палочки.       — Что?       Она увидела момент, когда он вспомнил. Его губы сжались.       — Зачем? Зачем ты соврал?       — Зачем ты хранишь в голове столько бессмысленного хлама? — возмутился он. — Вот именно поэтому — ты не знаешь, когда остановиться. Тот твой скромный жест — который ты почему-то считаешь противоположностью тому «ооо, профессор, спросите меня, я всё знаю» танцу с рукой в воздухе, который ты раньше… Когда, чёрт возьми, тебе стало так комфортно бить меня?       — Я тебя не била. Когда ты стал таким плаксой? А, точно. Прости, ты всегда таким был.       — …заставляешь меня подстричь котёнку когти — Хватит. Клянусь, Грейнджер, я вышвырну тебя прямо в окно.       — Ха! Не можешь сделать беспалочковое Эванеско, а мечтаешь о беспалочковом выбрасывании из окна!       — Мне для этого магия не нужна, ты, мелкая ведьма.       Он потянулся через коробку к её талии — и, как всегда, ладонь легла идеально по изгибу. Совершенно. По замыслу.       — Я, между прочим, могу наложить идеальные беспалочковые смягчающие чары, — сообщила она с совершенным отсутствием скромности, — и вернусь, чтобы устроить пугающую месть, так что ты м-м-мгх.       Он затолкал ей в рот шоколадку, варвар. Но внутри была мягкая нуга, и к тому же он улыбнулся — так что она его простила.       Они снова удобно устроились; небесные шрамы сияли белым и жёлтым, тёплым, как жёлтый, и Драко расспрашивал её о «зачарованных кусочках пергамента», что ей совсем не понравилось, но она всё равно его посвятила.       — Ты знал, что отец Уэйна Хопкинса владеет «Прытко Пишущими Перьями»? — громко сказала она, игнорируя его болтовню. — Он совершенно отвратительный человек.       — Ты так говоришь о восьмидесяти пяти процентах людей, которых встречаешь.       — А ты — о девяноста восьми процентах людей, которых встречаешь.       Он усмехался, пока она с увлечением описывала птичий склеп… пока она не откусила от белого шоколада с клубникой и пралине.       Молниеносно он схватил её за запястье и украл сладость.       Ах ты задница, вор, — хотелось ей его отчитать.       Но его горячий, острый взгляд был прикован к её, а её пальцы лежали на его нижней губе, запятнанной вином. Он втянул их в рот и медленно выпустил — один за другим. Перешёл к большому пальцу и прикусил кончик. Поцелуй, упавший точно в центр её ладони, пронзил её насквозь, до самых пальцев ног, и заставил их скрутиться. Он спустился к её запястью и языком прочертил карту её вен.       Не отводя взгляда и не ослабляя хватки, он убрал коробку между ними. Поднялся на колени и потянул — затем обхватил другой рукой её локоть и потянул сильнее, заставив её тоже встать на колени. Его руки скользнули вверх по её бёдрам, собирая подол его рубашки, и прошлись по её силуэту, пока он стягивал её. Она подняла руки, чтобы он снял её через голову, а потом обвила ими его плечи. Пульс бился стремительным престиссимо. Он откинул её волосы назад обеими руками, большими пальцами провёл по линии роста, взгляд упал на его отметину у неё на шее. Пальцы вонзились в затылок и прошли вниз по позвоночнику.       Она поцеловала его.       Давай сбежим, Драко. Поедем в тот замок на холмах Фридберга. Поедем в замки на островах, в пустыне, парящие над морем. Построим свой собственный замок в воздухе, Драко. Драко — «О, Драко». — Увези меня от всех, кто думает, что знает меня, что знает тебя.       — Как ты хочешь в этот раз?       Ты и я, Драко. Ты и я — пойдём же. Давай вместе двинемся куда-нибудь в новое, свежее место.       Прижавшись к изголовью кровати, с его влажным жаром, прижатым к её спине, когда он входил в неё сзади, она с закрытыми глазами видела, как его сверкающие шрамы вспыхивают.

***

      Она проснулась в пустой постели с унизительным осознанием того, что за ночь совершила сомнамбулическую миграцию и теперь распласталась почти на самом краю той стороны, где спал Драко. В панике она посмотрела на пол, боясь увидеть его там.       Была половина восьмого, солнце пребывало в полусонном состоянии, звёзды и шрамы погасли, и Гермиона села на восхитительно мягкой кровати, потягиваясь и чувствуя, как мышцы одновременно ноют и умиротворённо отзываются. Зевая, она сползла на пол и коснулась пальцев ног, вздрогнув от резкого тянущего ощущения, прошедшего вверх и между бедер. Она снова надела рубашку Драко и палочкой открыла проход в ванную.       Сама дверь в ванную была приоткрыта совсем чуть-чуть — ещё одно подразумеваемое приглашение, как она решила. Поэтому, с дразнящим мысленным образом Драко, отмокающего в аквамариновом бассейне, она толкнула дверь.       Он стоял у раковины — высокий, резкий силуэт, окружённый рассеянными клубами пара. Полотенце сидело на бёдрах почти опасно низко, кожа — молочная в туманном свете — влажно поблёскивала. Волосы были мокрые и зачёсаны назад.       …Драко Милосский был великолепно выточенным мужчиной с прекрасными руками…       Он посмотрел на неё через плечо и приподнял одну бровь.       Святые небеса, она забыла, как дышать.       — Тебе что-нибудь нужно? — протянул он.       Да. Чёрт. Да. Что-нибудь.       Он поставил то, что держал — банку с кремом для бритья? — и хищно двинулся к ней, медленно растягивая уголок рта в улыбке. К тому моменту, как он подошёл, она уже тонула в его запахе; его руки обхватили её локти, скользнули вверх по рукам, сжали плечи…       Он отодвинул её назад и захлопнул дверь прямо перед её лицом.       Стандартное время восстановления после такого оскорбления — одна вечность. Гермиона, фыркнув, вернулась в спальню и с трудом натянула свою одежду.       Сова постучала в окно, принеся толстый воскресный выпуск «Пророка». В тот тринадцатый день февраля ничего значительного не сообщалось: НРБК сделал пожертвование ассоциации ведьм высшего света, Британия и Франция пересмотрели условия погашения займов. Чепуха, вздор и болтовня.       Драко, вальсируя, вышел из ванной и исчез в гардеробной — выход слева, вход справа — совершенно не обращая внимания на её тщательно выстроенное оскорблённое молчание.       — Мне пора идти! — крикнула она.       — Ладно, пока, — отозвался он.       Она подождала.       Он вернулся в бежевых брюках и свитере цвета веджвудовской синевы, и её негодование пало, как израненный солдат на вражеской территории, капитулировав перед судьбой.       Она стояла немая и глупая, пока он заправлял постель, высовывался в дверь и свистел, подзывая Родионa, кормил Родионa, вынимал газеты из её рук…       — Ты куда-то собираешься? — пробормотала она.       — К тёте Андромеде.       — Ты там будешь весь день?       — Да.       — О.       — Почему ты спрашиваешь?       — Без причины.       — В чём дело? — спросил он, глядя и звуча так, как он это умеет.       — Не хочу срывать твои планы.       — Сорви их, — настаивал он. — Пожалуйста.       Она нахмурилась и почесала руку.       — Ты не хочешь провести день с тётей?       После паузы он задал свой вопрос:       — Скажи, Поттер позволяет Тедди сидеть у него на плечах?       — …Да?       — Я, блядь, так и знал, — скривился он, плюхаясь в стоящее рядом кресло. — Конечно, это вина Поттера, что мне приходится терпеть липкие пальцы, дёргающие меня за волосы и одежду, и приступы чистой истерики, когда я пытаюсь отойти.       — Почему ты не можешь позволить бедному ребёнку посидеть у тебя на плечах?       Он скорчил ужасную гримасу.       — Я терпеливо слушаю, как он часами лепечет про «бух» и свой проклятый «твии-аус» и всё прочее. Это мой предел.       Он разгладил лицо и некоторое время внимательно её разглядывал, прежде чем спросить:       — Ну? Что мы сегодня делаем, Грейнджер?       Она тут же заулыбалась, как идиотка.       — Я подумала, мы могли бы сходить в кино. Посмотреть фильм так, как его и положено смотреть.       — Ладно.       — Может, заглянем в музыкальный магазин, и ты выберешь себе новые диски?       — Конечно.       — Мне нужно ненадолго встретиться с командой Прытко Пишущих, так что… я вернусь примерно к трём?       — Хорошо.       Но дома с ней что-то случилось — странный сбой под ритм горячей воды, бьющей по коже. Он погрузил её в рассеянное, отстранённое состояние, которое держалось всё утро и до самого дня…       Когда она стояла в подземной лаборатории с огромными бурлящими котлами и капающими перьями, развешанными на бельевой верёвке, наблюдая, как сотрудников торжественно связывают клятвами о неразглашении…       В течение всего брифинга, который она вела, и последующего подробного объяснения того, как был создан АБГ…       Когда она шла по Стартисл и наткнулась на очень розовую листовку, объявляющую о специальном «Виски-уикенде»… и когда, лёжа на ковре в гостиной, она аккуратно стирала каждое пульсирующее сердечко, украшавшее эту листовку…       Когда она склонилась над газетами, пытаясь выбрать фильм…       (Когда она решительно отказалась от романтической драмы, приторного диснеевского мультфильма и бессмысленной резни. Когда решила, что фильм с безголовым всадником, пожалуй, будет тематически ближе).       Когда она потянулась за Простоблеском и бесконечно долго возилась с волосами…       Драко родился на том холме, потому что это была первая спокойная минута его жизни.       Гермиона думала, что родилась тогда, когда солнце взошло в конце правления террора Воландеморта. Она ворвалась в мир, и её пронзительный первый крик был потоком ярости, обращённым к разрушенному мальчику и неразрушенному юноше перед ней.       И, по сути, это и был золотой стандарт оценки характера. Потому что именно в тихие моменты, когда ты остаёшься наедине со своими мыслями и сознанием, имеешь время подумать и свободу выбора, ты можешь прикоснуться к тому, кто ты есть на самом деле. Громкие моменты разъедают. Кризисы парализуют чувства, и под давлением тобой управляют чистый инстинкт и адреналин.       Настоящий Рон — это тот, кто сидел в бамбуковом лесу и решал, как он хочет жить. Настоящий Гарри — тот, кто согласился на помощь, осознав, что тонет.       А настоящая Гермиона…       В тот момент была не склонна к экзистенциализму.       Но это был новый вид храбрости, который она обнаружила прошлой ночью — в разрушенном мальчике и неразрушенном юноше. Он был уродливым, он был нежным, и она любила его.       Она стояла перед зеркалом в тёмно-синем бархатном платье, облепляющем её фигуру. Глубокий вырез красиво подчёркивал ключицы, но, увы, почти не помогал её не слишком впечатляющей груди. Волосы спадали гладким полотном волнистых прядей. Губы были ягодно-красными, щёки — с лёгким мерцанием персиково-розового, ресницы — гуще и длиннее, а ноги — втиснуты в шпильки.       Это было слишком. С таким же успехом она могла бы ворваться в его квартиру с плакатом: «Я обманом вытаскиваю тебя на раннее свидание ко Дню святого Валентина, потому что, оказывается, мне это теперь важно».       Это было чересчур.       …Она не собиралась менять ни единой детали.       Она взяла пальто и перекинула его через руку. Собралась (едва-едва) и вышла.       Войдя в пустую комнату, она почувствовала облегчение. Она услышала его шаги через несколько секунд после того, как стерла пятнышко сажи с ноги. Румянец стал совершенно ни к чему, и она отвела руку в сторону, чтобы пальто не прикрывало ни одной части тела.       Цокот ботинок из драконьей кожи стал громче, пульс взлетел до небес.       Драко появился в дверном проёме и замер.       Он был одет так же, как утром, лишь с добавлением длинного пальто и шарфа, и просто стоял на пороге и открыто смотрел — лёгкий изгиб губ был промежутком между строками двустишия.       После долгого изучения её лица он позволил взгляду свободно скользнуть вниз по телу и затем взмыть вверх, как гейзер.       Он облизнул губы и медленно, глубоко спросил:       — Поход в кино… это событие?       Боже.       — Нет, — выдохнула она. — Просто я редко ношу эти туфли, понимаешь?       Его взгляд снова опустился к её ногам, задержался и поднялся. Лёгкая усмешка тронула губы.       — Какая трагедия.       Господи, господи.       — Ну да.       Она встряхнула пальто и занялась крайне важным делом — надеванием его. Руки дрогнули, когда она услышала, как он подошёл. Едва она накинула пальто на плечи, как он встал за её спиной. По телу прошла дрожь, когда его пальцы скользнули по обе стороны шеи. Он собрал её волосы обеими руками и приподнял.       Когда она полностью надела пальто, он опустил волосы обратно, разглаживая их.       Их близость, когда она повернулась, заставила всё внутри сжаться. Совпадение их роста… То, как он наклонил голову, мягко улыбаясь…       — Мы… нам нужно…       — Мы можем аппарировать прямо отсюда, — сказал он.       Нельзя было светиться в таком виде. Она протянула руку и накрыла пальцами тыльную сторону его ладони.       — Готова?       — Да.       Она привела их в переулок за «Керзоном» и сразу же отпустила его руку.       Даже переживание магии не могло подготовить её к сюрреалистичности стояния в очереди за билетами рядом с Драко Малфоем. Они почти не разговаривали — разве что в тот момент, когда Драко поинтересовался маггловскими способами регулировки температуры. В основном он просто оглядывался и разглядывал афиши. Повсюду были пары.       Оставив его перед плакатом с женским животом и розой, она протиснулась между людьми, чтобы дополнить его опыт обязательным кинонабором — попкорном и колой. Когда она вернулась, он смотрел на всё это с большим подозрением.       — Это бесплатно? — с опаской спросил он.       — Нет. Я купила. Вон там, — сказала она так, будто он знал, где это «там».       Они протолкались к второму залу; кто-то задел Драко плечом, и этого хватило, чтобы он мрачно хмурился до тех пор, пока они не нашли свои места. Свет погас, экран ожил… и, ну. Гермиона и Драко смотрели фильм вместе.       Он был достаточно захватывающим — жутким, атмосферным, с массой впечатляющих визуальных эффектов, хотя диалоги были не лучшими. Она наполовину смотрела на экран, наполовину — как свет мелькает по лицу Драко, сосредоточенному и нахмуренному. Их пальцы часто встречались в ведре с попкорном. В ряду перед ними пара занималась этим самым с полной самоотдачей.       Через два часа они вышли на ветреный простор, моргая в ржавых оттенках гражданских сумерек, загрязнённых яркими огнями городской жизни. Драко был дезориентирован. Она понимала это чувство, но, по крайней мере, была с ним знакома, поэтому сдержала шквал вопросов, которые держала наготове… и которые он, вероятно, ожидал. Они немного постояли на углу, наблюдая за магазинами и движением, пока остальная публика расходилась.       Прежде чем хрупкое спокойствие момента было разрушено нервами, Гермиона достала Листовку, Ранее Известную как Розовая.       — В пабе в моей захудалой деревушке устраивают какое-то празднование в честь виски при поддержке «Небесной дистиллерии». Я не против поддержать главного конкурента Огдена… Ты бы хотел?       Ответа не последовало. Она подняла взгляд и увидела, как он тяжело хмурится, глядя вдаль.       — Просто предложение, — пробормотала она, снова уставившись в листовку. Чёрт, там ещё осталось сердечко?       — Мне всё равно, — сказал тот, кому было совсем не всё равно.       — Всё в порядке, Драко, — она любезно улыбнулась. — Я не так уж и хочу…       — Я сказал — ладно.       — Хорошо.       Она сунула эту дурацкую бумажку в карман и зашагала по тротуару в сторону музыкального магазина.       Через несколько шагов он был рядом. Ещё через несколько — она почувствовала, как что-то коснулось её поясницы. Следующий шаг едва не убил её, потому что его рука скользнула вокруг талии, ладонь легла чуть выше бедра — и там и осталась до конца их пути. К счастью, маршрут был достаточно прямым, и Драко быстро сориентировался, иначе она осознавала бы только тяжесть его руки и, вероятно, шла бы и шла, пока не оказалась бы на Уайт-Харт-Лейн, а душа папы не проецировалась бы астрально через континенты со слезами счастья.       Сколько-то минут она молча ходила за ним по магазину. Он складывал диск за диском в наколдованную корзину…       (Кстати о папе — ей нужно было расспросить его о сложной системе объёмного звука. К следующему Рождеству она могла бы заставить её работать с магией. И когда он приедет на дурацкую свадьбу Шарлотты, она попросит Драко сыграть для него, чтобы тот получил заслуженное одобрение.)       Когда они вышли, ночь уже гудела и бурлила. Переходя дорогу, Гермиона просунула руку в сгиб его локтя и так и оставила её там, пока они не нашли затенённое место для аппарации.       Появиться в тишине Стартисла было немного похоже на выход из кино. Грубая булыжная мостовая, потрескивающие фонари, флорист в развевающихся зелёных одеждах, магически закрывающий лавку, аритмичный дуэт их шагов…       Снаружи паб не обещал ничего, кроме сомнительной репутации — грязные непрозрачные окна и название «Дыра на пустоши». Зато внутри было неожиданно уютно и респектабельно: полированное дерево, большие воронкообразные подвесные фонари с плотными шарами огня внутри. Единственным праздничным штрихом была одна роза на каждом столе. Посетителей было немного, и все они с любопытством разглядывали чрезмерно нарядных новичков.       Драко слегка прочистил горло.       — Займи столик в глубине, я принесу напитки.       — Да, хорошо, — пробормотала Гермиона.       Выбрав угловой стол с Г-образной лавкой, плотно прилегающей к стене, она сразу начала бормотать чары уединения. Сняла пальто, аккуратно сложила его вчетверо. Положила его и сумку с одной стороны, потом передвинула на другую — чтобы сесть ближе к углу, если он тоже сядет ближе к углу…       Широкая колонна закрывала ей обзор на бар. Драко появился из-за неё через тридцать шесть медленных ударов каблуков, неся поднос с двенадцатью стаканами разных размеров.       — Что это всё? — воскликнула Гермиона.       — По одному каждого.       Он небрежно отодвинул розу, освобождая место для подноса.       Она не могла в этом разобраться — все эти цвета, размеры, украшения…       — Ты пытаешься нас убить?       — Это имеет значение? — Он снял пальто и шарф. — Ты знаешь мою статистику.       Она громко рассмеялась от неожиданности. Он самодовольно ухмыльнулся, сел на лавку (решительно близко к углу) и закатал рукава — немного, не слишком высоко.       Синий свитер, танцующие глаза, тёплый свет… утренний приступ раздражения явно испарился.       За мятным джулепом и стаканом чистого виски они наконец обсудили фильм.       Она рассказала ему, как снимают кино, насколько знала, и очень неточную историю западного кинематографа и множества жанров…       Он поведал ей малоизвестную французскую легенду, которую когда-то рассказывала бабушка, — о злом колдуне, жившем в глубине леса Хагенау. Он сделал себе шляпу-невидимку и убивал людей в соседних деревнях, в том числе родителей храброй девочки по имени Аннет. И она, вооружённая маховиком времени, пережила множество приключений, связанных с правосудием и местью.       — А вот эта Катрина Ван Тассел, — вдруг беспечно сказал он, — по-моему, всё это выдумала. Всё до последнего. Немного похожа на Лавгуд, да? Наверное, такая же чокнутая.       Гермиона хихикнула — икнула — и взялась за виски-сауэр.       — Или на тебя. Такая же чокнутая, как ты.       Ей пришлось слишком быстро проглотить алкоголь.       — Я чокнутая?! Как Луна? Прошу прощения!       — Более тревожный вид чокнутости, потому что ты тайно чокнутая. — Он наклонился к ней, закинув руку на спинку лавки. — Ты позволяешь людям думать, что ты чопорная, красноречивая, ведомая рациональностью… а у тебя в голове — адский пейзаж безумия. Лавка хлама из эклектичных мыслей, беспорядочные идеи носятся, как кометы… Кометы, которым ты наверняка дала каламбурные или аллитерационные имена.       — Ты считаешь себя нормальным? — выпалила она, чувствуя, как ей становится очень, очень жарко. — Ты всё время слышишь музыку! Ты видишь музыкально! Пасмурный дождливый день — это прелюдия для Драко Малфоя! У тебя, должно быть, в голове играет польская легионерская песня, пока ты затачиваешь словесные кинжалы. Ты… буквально танцуешь под свою дудку. Это объясняет твою угрюмость, объясняет, почему ты иногда устраиваешь истерики на пустом месте, и почему иногда проявляешь почти сверхъестественную терпимость. Ты… ты… рифмуешь «электрический» с «эксцентрический» и не испытываешь ни капли раскаяния! Ты…       — Скажи-ка, Грейнджер, — громко перебил он, — какие пакости ты творила с маховиком времени?       — Никаких пакостей. Лишь искреннее стремление к знаниям и одна героическая спасательная миссия.       Но после ещё пары глотков она призналась, что однажды открутила время назад, чтобы проспать двенадцать часов подряд. А однажды — бедняжка, переутомлённая, — она неправильно ответила на вопрос по нумерологии и потому пережила заново весь урок.       Драко не злорадствовал. Не изображал шок от того, что хорошая девочка нарушает правила. Он просто улыбнулся и потянулся за одним из пяти оставшихся стаканов.       Потом осталось три; Гермиона выбрала что-то фруктовое, а два других оставила ему.       Она спросила — и он рассказал, что Андромеда обняла его, когда он аппарировал в её сад, приговаривая: «Спасибо Мерлину, спасибо Мерлину», пока Люпин и Тонкс держали палочки наготове.       — Если я правильно помню, Люпин назвал тебя насмешливым негодяем.       Он слабо улыбнулся, но она знала, что у него сжалось внутри, потому что почувствовала то же самое.       Из-за колонны объявили, что паб закрывается через десять минут. Они остались одни.       Последний глоток был за Драко, и он сделал из этого целое представление. Пока его голова была запрокинута, капля вытекла из уголка рта, и Гермиона стёрла её большим пальцем.       Он спотыкался, пытаясь одновременно выполнять сложные задачи вроде ходьбы и надевания пальто, что было справедливо, учитывая, что семь из двенадцати бокалов были на его счету. Он снова споткнулся, выходя за дверь. Холодный ветер пронёсся мимо, растрепав и без того взъерошенные волосы.       — Сегодня тот самый вечер, Жозефина! — воскликнула Гермиона, широко раскинув руки, показывая ему ночь.       — Quoi? — спросил он, закидывая шарф на плечо. — Pardon?       — Я это чувствую! — Она погрозила пальцем. — Сегодня я наконец-то увижу, как ты шлёпнешься на задницу!       Он толкнул её.       Она издала высокий визг и покачнулась назад, но прежде, чем потерять равновесие, он поймал её и притянул к себе.       — Ты аб-со-лют…       Он откинулся назад и поднял её над землёй — она снова завизжала, — а потом она смеялась, визжала и смеялась, пока он кружил её снова и снова.       Они оба смеялись, пытаясь восстановить равновесие, зигзагами продвигаясь по пустой улице.       Она была так дезориентирована, что понадобилось несколько секунд, чтобы понять — они идут не туда.       — Куда-мы-идём?       — Что?       — Куда… мы… идём?       — Есть.       Ввалиться в «Голодного Зуву» было ещё одним тектоническим сдвигом. Яркий свет, мощные согревающие чары, ошеломляющий аромат. Там был всего один человек — мужчина в форме патрульного у дальней стены. Гермиона прищурилась; голова кружилась. Рука Драко крепче сжалась у неё на плечах.       — Что будешь?       — Жареный рис. Полпорции. — Почему здесь так ярко?       — Иди садись.       Она охотно согласилась.       На столе стояли две милые бутылочки в форме Зуву — с уксусом и соевым соусом. С величайшей осторожностью Гермиона выровняла их идеально параллельно. Большая бледная рука опустилась сверху и раскидала их. Владелец руки плюхнулся на стул рядом с ней. Она сердито взглянула на него, толкнула его плечом и снова расставила бутылочки. Он снова всё испортил.       — Прекрати.       Он хихикал и продолжал хихикать, пока это туда-сюда не привело к тому, что соевый зуву опрокинулся и треснул пополам. Чёрный соус расплылся по красной скатерти.       — Чёрт! Репаро, тергео, чёрт!       Драко всё ещё хихикал. Она снова врезала ему плечом. Он потянулся к бутылочкам — она хлопнула ладонью по его руке. Он попробовал другой рукой — она поймала и её. Он оказался прикован к столу.       Кто-то кашлянул — это был недовольный официант с пакетом навынос. Драко-хамелеон мгновенно сменил окрас, приняв выражение заложника с пистолетом у спины.       Хмыкнув, Гермиона приняла пакет с сухим «спасибо».       Вернуться в прохладную, холодную, холодную ночь было приятно. Горячий пакет бился о её ноги. Тишина была невесомой. Во всём необъятном мире было только два человека.       Сбоку от её лица появилась рука. Она моргнула, уставившись на неё: большая, бледная, безвольно свисающая. Рука была частью руки, закинутой ей на плечи. Она посмотрела в другую сторону и увидела самые совершенные губы — и поцеловала их.       Они остановились. Его язык обвился вокруг её, рука у её лица поднялась, и тыльной стороной большого пальца он провёл по её щеке.       — Ну? — хрипло спросил он, когда они оторвались друг от друга.       — А?       — Я спросил, хочешь ли ты выпить, Грейнджер.       Она нахмурилась. Они снова пошли.       — Паб закрыт.       Драко рассеянно полез в карман, и она расхохоталась, когда их повело в сторону.       — Et voilà! — воскликнул он, извлекая прекрасную серебряную фляжку.       Гермиона решительно отказалась.       — Нет, спасибо. Это фляжка дьявола.       — Нет, Гермиона. Это моя фляжка.       Она посмотрела на него тем самым взглядом, который носили бы великие греческие философы в момент торжествующего Q.E.D.       — Подожди, подожди. Стой. Не могу поверить, что мы это ещё не обсудили, — сказал он.       Они приблизились к тому месту в холле, где впервые поцеловались, и…       — Конец «Ада»… эти двое болванов спускались по ногам Люцифера… Он их что, высрал?       — А как ты думаешь, почему это называют недрами ада, Драко?       Его рука так и осталась у неё на плечах, пока они прислонились к задней стенке лифта. Он сделал долгий глоток из фляжки, а потом дразняще поднёс её к её губам. Она сделала короткий глоток и сморщилась от жгучей горечи.       Он рассмеялся…       Он споткнулся, идя, почти-почти упав. Гермиона ткнула в него пальцем.       — ХА!!!       Эхо прокатилось по лестничной площадке, и она прижала ладонь ко рту. Драко ухмыльнулся.       Пальто были сброшены в прихожей, он сразу направился в туалет. Гермиона приглушила свет и избавилась от туфель пинками, достойными канкана. Одна ударилась о стену и упала на пол. Другая пролетела через случайный вихрь в другое измерение, где стукнула Эрни Макмиллана по голове.       К тому моменту, как она разложила еду на обеденном столе, Драко уже отодвигал стул.       И к тому моменту, как Драко уничтожил свою порцию спринг-роллов, Гермиона почти не продвинулась с рисом. Способность пьяных мужчин поглощать еду бросала вызов всем законам магии и науки.       — Драко, — торжественно произнесла она, размахивая коробкой, — это самая совершенная еда в мире.       — Сомневаюсь, — фыркнул он.       — Ты ничего не понимаешь.       Она покачнулась, поднимаясь, и так же покачивалась, обходя стол, чтобы сесть к нему на колени. Он выглядел крайне озадаченным этим манёвром.       Его бёдра были тёплыми. Он так приятно пах. Боже, он был красив. Что она… ах да.       — Идеально приправлено, идеально приготовлено и идеально рассчитано на одного человека.       Он некоторое время смотрел на неё, оценивая заявление, с затуманенными глазами и совершенным лицом.       — Для одного котёнка, может быть.       — Вот. Попробуй, — она сунула ложку ему в рот. — Вкусно, правда?       — Это… нормально, — медленно прожевал он.       — Нормально?!       — Да. Нормально. Рис и овощи. Ничего особенного.       — Ты всегда и во всём неправ.       — Я предпочитаю… — Он обхватил её за талию, удерживая, и потянулся за коробкой с финиковыми вонтонами. — …вот это.       — Потому что они сладкие.       — Естественно.       Он откусил, глухой хруст подчеркнул его слова. Гермиона смотрела на его рот, как зубы скользят по нижней губе — вспышка белого на розовом.       — Когда-нибудь у тебя будет диабет, ты страшно располнеешь и потеряешь все зубы.       Она не могла отвести взгляд от его рта. Он заговорил только после того, как проглотил.       — Я никогда не располнею, и у меня идеальные зубы.       — Конечно, конечно, — она провела большим пальцем по ложбинке под его нижней губой.       Вдруг он рванулся и мягко впился зубами в бок её шеи.       Она взвизгнула:       — Драко!       …и почувствовала, как он усмехается у её кожи. Он укусил снова, чуть сильнее.       Она поставила рис на стол и толкнула его руками в грудь, пытаясь выглядеть строгой, но беспомощно хихикала, а он широко улыбался.       Её руки скользнули к его плечам вдоль шеи и в волосы. Она перебирала пряди, и его глаза закрылись. Правая рука присоединилась к левой, обвив её талию.       Так они продолжали некоторое время; она чувствовала, как его довольный гул вибрирует в её теле и душе. Она любила его волосы. Любила его голос. Просто любила.       Она собрала по высоко расположенной пряди волос с каждой стороны его головы и удержала их.       — Что ты делаешь?       Его глаза открылись. Затуманенно-жидкие серые. Она любила его глаза.       — Никто не хочет зла, кроме черта, а его мы узнаем по рогам, — задумчиво сказала Гермиона, разглядывая «рога» из волос. — Но это больше похоже на крошечные хвостики.       Она посмотрела на него — его глаза сузились.       — Очаровательно, — добавила она.       — Руки прочь от моих волос, — прорычал он.       — Нет. Я напишу о тебе пьесу. Вот такую.       — Как, чёрт возьми, ты собираешься писать, держа мои волосы?              — О, идиот. Я имею в виду, ты будешь таким. С такой причёской. И тебя будут терзать, ты будешь злым, амбициозным. Как… как… Фауст и Скрудж в одном лице. Это будет мрачная и печальная пьеса. «Драко, Унылый».       — И какую роль будут играть хвостики? — сухо спросил он.       — Никакой. Они просто будут.       — Понимаю. Фарсовая деталь. Немного сюрреализма.       — Именно.       — Абсолютно гениально.       — «Кафкиански».       Наконец она отпустила его, оставив волосы взъерошенными и странно торчащими. Она обвила руки вокруг его шеи и улыбнулась, глядя ему в глаза с мольбой, надеясь, что он понимает: она уже очень, очень готова оказаться с ним обнажённой.       — Ты испортила мне причёску, да? — пробормотал он низким голосом.       — Не в первый раз, — прошептала она и облизнула губы.       Его взгляд тут же сфокусировался на этом движении.       — Нет, — согласился он. — Не в первый.       Они сошлись одновременно, в жёстком поцелуе, вырвавшем у неё стон.       Он провёл рукой по её бедру и вниз, потом обратно вверх, задирая платье и тщательно проходясь ладонью по каждому дюйму обнажённой кожи. Затем он просунул руку под её колени и встал, поднимая её.       Она тянулась губами по его шее, пока он нёс её через холл. Языком она вывела букву «H», прижалась зубами к месту под ухом. Он зашипел, прижал её крепче к груди и споткнулся о разгадку Тайны Исчезающей Шпильки Гермионы.       — Чёрт! — крикнул он, пытаясь удержаться, качаясь, спотыкаясь, падая вперёд. Гермиона закричала и вцепилась в его рубашку. Он развернулся так, что её голова оказалась под его подбородком, а потом раздался гулкий БАХ — его рука ударилась о спинку кровати. Они рухнули кучей на кровать.       Гермиона не могла дышать, потому что он приземлился сверху. Когда он скатился с неё, она всё равно не могла дышать — от истерического смеха. Она повернулась на бок, держась за живот и захлёбываясь хохотом. В глазах стояли слёзы; её буквально трясло.       Она кое-как отдышалась и проверила своего спутника.       Он лежал в самой неэлегантной позе, сжимая руку; лицо было искажено одновременно смехом и болью.       — Чёрт, — выдохнул он, смеясь, задыхаясь, постанывая.       — Ты… тебе больно?       — А как ты думаешь?       Она сделала несколько глубоких вдохов, затем вскочила и перекинула ногу через его бёдра, усаживаясь верхом.       — Дай посмотреть, — сказала она и неуклюже начала расстёгивать его рубашку.       Она как можно осторожнее откинула ткань. На его плече красовалась злая красная отметина, видимая даже в полумраке комнаты. Он втянул воздух, когда она положила на неё руку.       — Тш-ш. Калмаро. Эпискей. Плацо.       Когда она убрала руку, покраснение исчезло. Она погладила это место ещё несколько раз, пока жар не рассеялся.       — Так лучше?       — Ммм.       Его большие пальцы описывали круги чуть выше её коленей. Затем его руки медленно скользнули вверх по её бёдрам — такими же мягкими движениями, какими она лечила его.       Его глаза сияли, как луны, волосы мягко светились. В выражении была прекрасная открытость, когда он смотрел на неё; слабая ухмылка играла на губах. Слабый свет из широко открытой двери ложился на его щёку так, что напомнил ей тот вечер в парке.       Это была любовь тогда, и это была любовь сейчас. И это будет любовь завтра — через каждый неизведанный слой, к какому бы концу всё ни пришло.       Он поднял руку, протянул её к её лицу… она наклонилась, устроив лицо в его ладони, и он притянул её губы к своим.       Она целовала его всем, что у неё было, всем, что, как ей казалось, она знала, всем, чем хотела поделиться. Он крепко обнял её второй рукой, прижимая к себе, прежде чем перевернуть их. Он соскользнул с кровати, чтобы развязать ботинки; она приподнялась на локтях и ждала, пока он вернётся к ней.       Одним плавным движением он прополз вверх по её телу и поцеловал. Он закинул одну из её ног себе на бедро и прижался к её центру. Она застонала, и повсюду разлилось тепло…       Это было одно из её самых любимых мест: Харешо-Линн.       Вода с грохотом мчалась вниз. Камни под её спиной были холодными и твёрдыми, но мох — мягким и источал густой земляной аромат. Драко целовал её, целовал грубо — руки везде, на груди, удерживая её ногу…       Он оторвался, чтобы вдохнуть — она открыла глаза и увидела папоротниково-зелёный, нефритовый, вспышки глубокого оливкового и изумрудного…       — Я сейчас заставлю твои трусики исчезнуть, — сказал он.       — Ты этого не сделаешь.       — Это ещё почему?       — Потому что я так сказала. Я умею подчинять людей своей воле, помнишь?       — Потому что у тебя конфундус-глаза.       — Что? Ну извини, мистер Олицетворение Убеждения!       — Окаменение с помощью золотого сиропа и подгоревшего ириса.       — Ты однажды назвал меня Медузой.       — И по делу.       — Ты сравнил мои волосы с клубком змей.       — Иногда так и есть. Но не часто. В большинстве дней это волокнистые остатки чрезмерно загущённого Зелья Разглаживания. Но иногда ты — Грейнджер. Разве я не говорил тебе, что будет, если ты меня ударишь? Но иногда ты в одном полупрозрачном платье от того, чтобы стать музой Боттичелли       От Кентиш-Таун до австралийского побережья. Ты любишь долгие прогулки по пляжу? Морской бриз в волосах, в песках, наполовину погребённый, лежит разбитый лик. Вокруг — никого, ни зверя, ни звука. Это был край земли.       — Ты слышала о путешествии Не-Маленького Принца по космосу?       — Насколько он не маленький?       — Совсем не маленький. Большой. Длинный. Увесистый.       — Убирайся ты, трёхдюймовый — ай, нет, ха-ха-ха-ха, стоп, стоп, Драко, ха-ха, прости!       Тихий шёпот у её виска:       — Не-Маленький Принц упал с Полярной звезды…       Мягкий поцелуй в губы:       — И совершил самую мягкую посадку…       Тёплое дыхание скользнуло по челюсти:       — Он летел вдоль сияющих дуг колец Сатурна…       Медленное посасывание сбоку шеи:       — И попал в глаз бури Юпитера…       Пальцы и большой палец обвели её ключицы:       — Острие бритвы…       Язык мелькнул в ямке у горла:       — …и туманность, образовавшаяся там, где оно треснуло…       Рот исследовал её тело:       — Затем он пересёк разнообразный рельеф Венеры… два нежных холма, мягко затенённую долину между ними, гладкую равнину…       Твёрдые руки развели её ноги:       — И, наконец, он достиг…       Достиг чего?       — Конечно же, цветущей розы.       Гермиона подняла взгляд на башни и шпили места, бывшего её вторым домом на протяжении…       Берта Мейсон смотрела вниз из тёмной башни. Она зажгла спичку. Пламя горело в её глазах и горело повсюду. Это был пылающий ад, пожирающий всё. Огонь, о демон, это был огонь, такой, такой, такой горячий…       Мерлин, так горячо и так тесно.       Обжигающе горячо и так хорошо. Так идеально, да-да-да, вот так.       — Боже, Драко, ты… ты сводишь меня с ума…       Гермионе отчаянно нужно было в туалет.       Её лицо было вдавлено в подушку, жёсткое плечо неприятно упиралось в бок груди. Она лежала по диагонали поверх Драко, и оба они лежали поперёк кровати. Пошевелив ногами, она обнаружила, что внизу всё липкое.       Драко вырубился так, как она никогда раньше не видела. Рот приоткрыт, он действительно храпел… очень тихо, но всё же. Храпел. Как невыразимо мило. Брюки были спущены до щиколоток — тканевые кандалы. Не желая его будить, она испарила их — и его бельё — и радостно хихикнула.       После ещё нескольких чар она соскользнула с кровати и чуть не рухнула, как срубленное дерево. Реальность вихрем обрушилась на неё, всё тело затряслось.       Значит, всё ещё пьяна.       В прихожей она шлёпнула одной рукой по глазам, размахивая другой, выключая свет во всём доме. Она почти побежала в ванную.       Она медленно моргнула или заснула прямо там, на унитазе?       Она вымыла руки, едва открыв один глаз.       Стены вывели её обратно в спальню, где Драко, освободившись от ограничений, перевернулся на бок. Она подняла его руку и зарылась в его грудь.