Девяносто семь

      С двумя сэндвичами с сыром и ветчиной качества «Бритиш Рэйл» в руках Гермиона расслабила плечи и позволила мощной волне каминной сети вынести её на берег. Сознание осталось позади, плавая в банке с формалином. Утренняя порция бодрящего зелья начинала терять эффективность — она уже чувствовала приближение похмелья.       Дверь в спальню Драко была распахнута настежь; зияющий, зловещий зев драконьей пещеры. Гермиона проскользнула внутрь и по привычке обернулась, чтобы закрыть дверь. Когда она повернулась обратно, Драко стоял перед своим медленно закрывающимся гардеробом, направив палочку прямо на неё       Она приподняла брови.       — Я собираюсь уничтожить каждую нитку одежды, которая на тебе надета, — сказал он тем тоном, который, по его мнению, звучал зловеще.       Он выглядел забавно уверенным в этом, и потому она ответила:       — Нет, не собираешься, — и уселась на край его кровати, разворачивая сэндвичи из фиолетовых салфеток. — Ты уничтожил мои брюки, я — твои. Мы квиты, раз уж тебя так волнуют подобные вещи.       — Мы не квиты, — прорычал он. — Мои брюки стоят как сотня твоих.       Она подняла взгляд. Он сделал несколько шагов ближе, наводя палочку то на её брюки, то на рубашку, то на распахнутую мантию.       — С чего начать? Я не привередлив.       Она снова отвела глаза.       — Ты до абсурда привередлив. И тебе не стоит начинать со мной эту игру, Драко. Ты проиграешь. Иди сюда, ешь свой сэндвич.       Никакой реакции. Она взглянула на часы.       — Твой портключ сработает меньше, чем через сорок минут. У тебя нет времени на всю эту ерунду.       Услышав, как он шагает, она снова посмотрела на него. Нахмурившись с предельной, почти детской обидчивостью, он подошел ближе, навис над ней и посмотрел сверху вниз с идеальным презрением.       — Тебе придётся наложить на меня Империус, если ты хочешь, чтобы я ел этот дерьмовый сэндвич. Неужели ты не могла принести что-нибудь ещё?       — Нет! — вдруг рявкнула она, терпение лопнуло, как резинка. — Я схватила первое, что попалось под руку! У меня не было времени выбирать! Я бегаю с самого утра, потому что дело о мошенничестве с утварью для зелий оказалось куда масштабнее, чем мы думали — там замешаны даже несколько кузенов Наземникуса Флетчера — и мне приходится координировать работу четырёх адвокатских контор, потому что сегодня я одна, Кэти взяла выходной из-за того, что завтра РЕПТИЛИИ, Такуми умчался в Монтроуз искать свидетелей, а Баррос в отвратительном настроении, потому что она терпеть не может работать с другими людьми, и я просто…       Палочка Драко дёрнулась, и один из сэндвичей исчез.       — Какого чёрта?! — возмутилась она.       Он неторопливо вышел из комнаты.       Её дальнодействующее мышление ещё не успело переварить произошедшее, как он вернулся — с миской паста-салата. Он сел рядом с ней на край кровати, демонстративно показывая, насколько щедро салат был приправлен лососем, помидорами и свежей рукколой.       Гермиона уставилась на размякшую штуковину в своей руке — и та исчезла.       — Ты ведь умеешь наколдовывать вилку, да? — язвительно спросил Драко.       Умела. И сделала. В миске, в конце концов, хватило бы и на одного волшебника, и на одного котёнка. В День святого Валентина. Она придвинулась к нему чуть ближе.       Он зажёг лишь настольную лампу, и на стене образовался идеальный жёлтый круг. Все шторы были раздвинуты. Бледный полуденный свет был меланжем цветов Драко — серого и приглушённого золота, белоснежного и оттенка холодной синевы.       — Я продвигаюсь по De Nullitate Magiae, — сказала она. — И я не могу поверить… Драко, это именно то, что я искала с тех пор, как узнала о магическом мире. Я никогда не сталкивалась с таким глубоким размышлением о природе магии. Почему это не обязательное чтение?       Драко скорчил гримасу «что есть, то есть».       — Стала бы ты задумываться о природе магии, если бы считала, что сама эта природа и есть магия? Что «кровь — это магия» — якобы, лживо. Воздух — магия. Магия есть, и этого достаточно для тех, кто из неё происходит.       — Наука бы никуда не продвинулась, если бы люди не пытались понять… ну, природу природы, если угодно. Как вообще никто не развил гипотезу Мирабилиса о том, что магическая энергия — это сочетание химической, тепловой, лучистой и упругой потенциальной энергии? Он вывел настоящую формулу взаимодействия магии с материей!       — Может, Отдел тайн этим и занимается.       — В библиотеке Хогвартса была книга о целительных ритуалах аджвака из Южного Судана — о направлении восстановительных энергий. Мне надо будет её найти, написать Макгонагалл… Но ведь они не единственные, правда? Вся концепция направления — а ведь именно это мы делаем и с помощью палочки — воспринимается как должное. Я всегда задавалась вопросом, насколько сложной и автономной должна быть магическая система внутри нас… как макроэргические соединения или что-то в этом роде. А магия, существующая снаружи, в природе…       Она замолчала, чтобы перевести дыхание и поесть. Драко подхватил мысль:       — …могла бы изучаться с помощью химии и атомной физики. И, пожалуй, с участием ботаника — чтобы исследовать врождённые магические свойства растений и то, как определённые сочетания их усиливают или даже порождают магическую энергию. Но где ты найдёшь человека, который был бы достаточно сведущ во всех этих областях и при этом понимал магию?       Ей следовало поступить в университет на бакалавра естественных наук, потом поехать во Фридберг изучать теоретическую магию и стать невыразимцем, который параллельно помогал бы эльфам, сквибам и магглорождённым.       — В библиотеке Малфой-мэнора было несколько книг, которые глубже рассматривали магию, — продолжил Драко. — Хотя и через куда более мрачную призму, чем позволяют твои нежные чувства.       — Мои чувства куда крепче, чем твои.       — Я и не говорил, что читал их.       Она подавила смешок, проглотив вилку салата.       — Значит, они сейчас пылятся в мэноре?       — Нет. Они пылятся в хранилище Министерства.       — Сколько книг конфисковали?       — Почти все. Те немногие, что остались, либо здесь со мной, либо у моей матери, либо в моём доме на Л’Иль-д’Эмрод.       — На каком ещё Л’Иль-чего?       — Маленькая скрытая жемчужина среди Нормандских островов. Бабушка подарила мне её на десятый день рождения.       — Тебе подарили остров? — недоверчиво спросила Гермиона.       Драко пожал плечами.       — Он маленький.       Она отложила это на потом. В тот момент её поразила мягкость, которая разлилась по нему, когда он во второй раз за два дня упомянул бабушку. Он смотрел в миску, словно в омут воспоминаний.       — Вы были близки? Ты и бабушка?       — Да, — ответил он почти вздохом. — Тринадцатого числа следующего месяца будет шесть лет, как она умерла.       — Мне очень жаль.       Он вяло пожал плечами.       — Драконья оспа крайне заразна и смертельна. Мы этого ожидали.       Больше он ничего не сказал. И не хотел, чтобы его спрашивали. Гермиона, наевшись, испарила вилку и рассеянно уставилась на подоконник — ослепительно белый с одной стороны и фиолетово-затенённый с другой.       Через пару секунд она сказала:       — Надеюсь, ты не против, если я подержу книги у себя ещё немного. У меня почти не было времени читать, и я не хочу проглатывать их впопыхах.       В миске почти ничего не осталось, но он всё равно ковырялся в ней, будто что-то искал.       — Я бы не ожидал, что даже кто-то столь непостижимо блестящий, как ты, управится с подобными книгами за несколько дней.       Она смотрела на него, пока он доедал последние кусочки. Ему это не нравилось, но она не могла остановиться.       Когда он ушёл с миской, она уставилась на дверь.       Её накрыла волна головокружения — странно спокойная, мягкая — и она упала навзничь на его кровать. Ничто ещё не было таким удобным.       Он вернулся и сел на то же самое место, уперев локти в колени. Гермиона наклонила голову и уставилась на изгиб его спины.       Но долго удерживать голову в этом положении она не смогла.       — Я устала, — выдохнула она. — Я просто хочу спать.       — Тогда спи.       — Не могу. Мне нужно снова играть роль живой междепартаментской записки. И потом будет собрание, и… — она подняла взгляд к потолку. — Драко, зажги звёзды, пожалуйста?       Он слегка повернулся и сделал несколько быстрых взмахов палочкой вверх. Его шрамы засветились, и ощущение уюта углубилось во что-то насыщенное и глубокое. Оно проникло в самую тёмную, скрытую часть её существа.       — Завтра ещё одно собрание, когда Такуми вернётся, чтобы собрать дело воедино. Мне нужно найти время обсудить с Беном и Бикки то, что мистер Уизли рассказал мне о выступлении перед Визенгамотом. Сегодня утром я получила сову от Хопкинса — первая партия АБГ замачивается в закрепляющих зельях, так что мне нужно заехать завтра после работы и окончательно утвердить связующую руну. Он также сказал, что целитель Сметвик был совершенно очарован танцующими вейлами и согласился на ограниченный пробный запуск… так что теперь мне нужно набраться смелости и попросить Баррос отпустить меня пораньше в четверг, чтобы я успела на демонстрацию в Мунго.       Она медленно вдыхала и выдыхала. Моргала ещё медленнее. В темноте при звездах не много разглядишь.       — Я ненавижу Хопкинса. Он зациклен на маркетинге. У его продукта моё идиотское имя на упаковке, он будет продаваться как горячие пирожки, все решат, что это так… круто. А если, после всего этого, АБГ ничего не изменит для эльфов? Я… Боже. Я прыгну с крыши.       Или заберусь обратно в его кровать, чтобы умереть. Место казалось подходящим для последнего вздоха. Эти мягкие, ослепительно белые простыни были прелюдией к раю… Она услышала бы жужжание мухи… И ушла бы смиренно в сумрак вечной тьмы.       — Твоя война всё ещё не закончилась, да? — задумчиво заметил Драко. Лёгкость тона странно не вязалась с его голосом. — Она никогда не закончится. Ты можешь говорить, что не обязана делать всё, но всё равно будешь брать на себя слишком много. Ты никогда не удовлетворишься тем, чтобы отступить и позволить Уизли, Патил, Томасам и прочим работать в своём темпе. Ты хочешь, чтобы всё было сделано идеально — по твоим невозможным стандартам.       — Глупости. Я считаю, что они все делают замечательную работу. Это… это я отстала.       — Какого чёрта ты отстала? Спроси об этом Службу финансового надзора, Отдел по делам эльфов и своих коллег. Ты изобрела новый способ коммуникации и магический лазер, — он фыркнул. — Чтобы отстать, нужно остановиться. А ты? Ты не сбавляешь темп ни на секунду. Ты — универсальная константа, Грейнджер. Прямое движение Земли. Гибралтарская скала. Ты всё стремишься и стремишься и стремишься…       И никуда не приходишь. Вверх по холму — и снова вниз.       — Все стараются сделать мир лучше, — пробормотала она. — Даже ты. Мы все стремимся.       — Но все остальные отдыхают. Теряют импульс. И не считают это недостатком или потерянным временем. Даже те двое придур… заурядных членов твоего священного золотого трио…       У неё не было сил сердиться.       — Гарри и Рон — мракоборцы. Это несравнимо тяжелее и опаснее, чем то, чем занимаюсь я.       Но она понимала, что он имел в виду. Он на мгновение оглянулся через плечо и метнул в неё резкий взгляд — потому что знал: она знает. Было огромное различие между подрезанием гнилых веток и борьбой с корневой гнилью.       Она вздохнула.       — Я знаю, моя жизнь была бы куда проще, будь я сама попроще. Я бы довольствовалась тушением пожаров.       — Ты будешь уставшей всегда, — снова сказал он тем странно лёгким тоном. Она ожидала от него язвительности, но это прозвучало почти буднично. — Ты будешь уставшей в каждый неблагодарный момент своей профессиональной жизни. Ты никогда не будешь довольна.       — Я знаю.       Мысли начали формироваться на задворках сознания и быстро двинулись вперёд. Гермиона направила их к губам.       — Сразу после падения Воландеморта… на следующий же день… мне пришла мысль. Что война заканчивается лишь тогда, когда ты пережил её последствия.       — Значит, твои последствия никогда не закончатся?       — Последствия — это многослойная вещь.       — Сколько у неё слоёв?       — Слишком много.       — А что за последним? Утопия?       — Не существует.       Последствия растянутся навсегда, и она будет застревать в вечной борьбе…       Гермиона села и повернулась к нему лицом. Он тоже выпрямился.       — А кто вообще хочет быть довольным, Драко? Это звучит ужасно обывательски — в шаге от самодовольства. Я могу быть вечно недовольной и при этом счастливой.       Она и сама не знала, правда ли это, но звучала удивительно уверенно. Он хмурился, взвешивая эту уверенность. Она посмотрела на его рот — слишком хорошо изученный, чтобы не знать: он вот-вот заговорит. Потом подняла взгляд к его глазам и увидела в них неожиданную тяжесть. У неё загудело в животе.       — Ты однажды сказала мне, что не обязательно всё или ничего, — сказал он низко, мрачно, почти обвиняюще. — Что внутренний покой — это баланс.       — Да, — тихо согласилась она. — Но я также сказала, что работа может…       Он не позволил.       — Где твой баланс, Грейнджер?       Она не знала. Драко украл его. Легионы ожиданий уничтожили. Кровное превосходство разорвало. Беллатриса избила. Воландеморт убил. Его никогда и не было. Она родилась без него.       Этот вопрос был подъёмом в гору — упражнением, требующим сил и систематического сбрасывания бремени, от которого она не знала, как избавиться.       Когда-то она смутила его своим безжалостно ангельским видом… может, сработает и сейчас.       Она улыбнулась, взглянула на него из-под ресниц и сказала:       — Прошлая ночь была весьма восстановительной.       Он покраснел — как алый мак, как лихорадка, как клеймящая буква «А». Тут же отвернулся, сжав губы — верный признак того, что он собирался сказать нечто ужасно гадкое. Ноги напряглись, будто он был готов рвануть хоть до озера Дубингяй, чтобы утопиться.       Гермиона сомкнула губы, сдерживая смех.       Восхитительно, но он многое в себе сдержал. Когда его рот открылся, это было не для того, чтобы изрыгать злобу. Он пробормотал:       — Мне стоит это знать? — пробормотал он.       Она прикусила щёки изнутри. Даже для неё финальные часы ночи были расплывчаты… но она помнила, как её кружили. И… господи… хвостики.       — Ты ничего не помнишь?       — Я помню, как мы вышли из паба, — процедил он. — И, кажется… был ресторан…       — Да, мы взяли еду. Как ты думаешь, что было дальше?       Ему вопрос не понравился — об этом красноречиво говорил цвет его лица, сравнимый с кардинальским плащом.       — Полагаю, мы вернулись в твою коробку из-под обуви, переспали и вырубились.       — Ну, вообще-то… — медленно сказала она. — Мы вернулись в паб…       (Он замер, затаив дыхание.)       — …и ты залез на барную стойку и засветил свои тру…       — Заткни свою проклятую пасть!       Смех вырвался из неё лавиной — громкий, полный, заставивший зажмуриться. Слой за слоем он вырывался, нагромождаясь на конвейерную ленту, и прекращался рывками и ложными остановками, пока наконец последний звенящий смешок не отметил конец.       Когда она открыла глаза, Драко уже почти полностью взял себя в руки и сидел с элегантно скрещёнными руками, словно ждал автобус       — Закончила? — ехидно спросил он.       — Вполне, — кивнула она. — Ты был прав. Мы вернулись в мою чудесную квартиру, поели и… да.       Одна бровь поползла вверх.       — И это было… восстановительно?       — Да. Ну… да. Всегда так. То есть… это очень приятно, очевидно, так что… очевидно…       Он ухмылялся. Она позволила ему перехватить инициативу, идиотка.       — Ты хочешь сказать, что мне нужно регулярно трахать тебя до состояния равновесия?       Она поперхнулась смехом и покраснела, а он смотрел на неё с нарастающим весельем — потому что был абсолютно неотразим, когда становился развязным и игривым. Она наклонилась к нему.       — Боюсь, да.       — Дозировка?       Дважды в день. Всю жизнь.       Но вслух она это не сказала, и только придвинулась ближе. И он тоже. Его взгляд опустился к вороту её рубашки. Её рука легла ему на колено.       И тут он резко отпрянул, фыркнул, посмотрел на часы и нахмурился.       — Мне осточертела эта чёртова игра.       — Прости?       — Ты — злая, коварная, неисправимая корова.       Она машинально потянулась толкнуть его в плечо, но он был слишком быстр. В одно мгновение её запястье оказалось в стальном захвате. Она попыталась вырваться — он вдавил большой палец в основание её ладони, фиксируя её.       — Не в этот раз, извини.       Она сморщила нос, но сдалась. Его рука была тёплой. Её запястье — уставшим.       Спустя мгновение он уступил сам. Его большой палец скользнул вверх по её большому пальцу и коснулся кончика, где годы тугого сжимания пера оставили постоянную вмятину. Она следила за этим с заворожённым вниманием, поражаясь тому, как его ладонь поглощает её.       Палец вернулся вниз, в центр ладони, и нажал на то место, куда он поцеловал её две ночи назад.       У неё вырвался дрожащий вдох.       Он повёл по диагонали вниз, мягко массируя ладонь ровным нажимом.       Как она раньше не понимала, насколько болезненно была сведена её рука?       Он повторял движение снова и снова, расслабляя мышцу. Пальцы дёрнулись от облегчения — это было так хорошо — и с каждым прикосновением их кожа всё сильнее розовела.       Часы Драко звякнули. Он отпустил её руку.       Она сжала её в слабый кулак и смотрела, как он накидывает дорожную мантию, собирает багаж и поднимает портключ — катушку зелёно-белой ленты.       — Заблокируй каминную сеть, прежде чем уйдёшь, — сказал он.       — Разумеется. Приятного просмотра замков.       Комната ослепительно вспыхнула, когда он исчез. Гермиона снова упала на его кровать и закрыла глаза, пережидая слепоту. Уют и покой вернулись, растекаясь по телу, как приятное потягивание.       Призрак его прикосновения всё ещё жил в её ладони.       Она чувствовала себя… лишённой скорлупы. Это была особая уязвимость.       Драко видел разлом между бескомпромиссной ясностью её слов и запутанным хаосом её мыслей. Видел, насколько он глубок и как неуклонно расширяется. Но он также понимал, что весь её рост — этот труп надежды — был попыткой стянуть эти две стороны вместе. Он называл это стремлением. Называл её упрямой до безрассудства. (Да, так и было.)       Не: заблуждающейся.       Не: лицемерной.       И не — вечная заноза — идеалисткой.       Потому что он знал, как тяжело мостить, казалось бы, непреодолимые пропасти. У него было своё «До» и «После»; Блудный сын и Перерождённый мужчина, пробирающийся через завалы прошлого и ясность новых убеждений…       Часы Гермионы звякнули.       Она встала. Ей хотелось разрыдаться.       — Силенцио, — прошептала она. — Нокс.

***

      Во вторник, пятнадцатого февраля 2000 года, в девять тридцать утра, на стол Гермионы доставили конверт от Административной службы Визенгамота — по внутренней почте Министерства.       День с самого начала пошёл наперекосяк. Она вышла из камина — и тут же получила локтем в бок, а по атриуму прокатилось:       — Посторонитесь, пожалуйста! Посторонитесь!       Она встала на цыпочки и увидела охранника, за которым спешили пятеро эльфов с неуместно большими стопками свитков, а замыкали шествие трое щеголяющих представителей МКМ с бэйджами «инспектор».       Из-за этого парада Баррос, пришедшая непривычно рано, прожгла Гермиону взглядом за опоздание на две минуты.       Поезд Такуми задержали, и Гермиона работала одна за троих, бесконечно сверяясь с записями — она не помнила почти ничего из вчерашнего дня, кроме антракта в спальне Драко.       А затем пришло уведомление.       Проситель Гермиона Джин Грейнджер должна предстать перед почтенным Визенгамотом двадцать пятого февраля 2000 года в 11:30 утра в зале суда номер двенадцать.       Твила Эллиот ждала месяцами.       Клементия Шелби — годами.       В архивах гнили дела, ожидавшие своей очереди десятилетиями.       Гермиона Грейнджер получила ответ за пять рабочих дней.       Если бы не тот факт, что эльфы ждали веками, она бы разорвала пергамент, вложила обратно и отправила отправителю.       Или не пришла бы на слушание.       Или пришла бы с армией забытых просителей, штурмовала бы Бастилию, свергла Министерство и отстроила мир заново.       Если позволите, — сказал крошечный голосок с шотландским акцентом в её голове. — Может, сосредоточимся на том, что осталось десять дней?       Паника хлынула потоком. Чтобы не сорваться, она проговаривала вслух всё, что писала, заставляя себя думать о пустяковых махинациях с зельями. Обед наступил будто через десять дней.       Она влетела в кабинет Бена, как коп из сериала:       Штаны надевай, ты арестован       Но там был только малыш Мит.       — Привет! — пропела Гермиона с маниакальным энтузиазмом. — Как дела, Мит?       — У Мита всё хорошо, — сказал он. — Мит точит перья Бикки.       — Прекрасно. А где Бикки и Бен?       — Они делают смыслы.       — Делают смыслы?       — Да. Смыслы. Делают.       — Я не совсем понимаю, Мит.       — Они ходят по домам, делают смыслы. Видят домовиков, пишут имена.       А. Перепись. Чудесно.       Она побрела обратно, пиная воображаемый камешек. Катала его носком ботинка, обедая с Джастином, который разбрасывал листовки «ЛУМП-фест-2000 — ПРИХОДИТЕ ВСЕ!».       Вернувшись в непустой офис, она оставила уставшего Такуми разбираться с записями и встала у двери мадам Баррос, подняв кулак для привычного стука. Костяшки едва коснулись дерева — слишком тихо.       Дверь распахнулась.       — Что вам нужно?       — Добрый день, мадам Баррос. Надеюсь, я вас не отвлекаю.       — Отвлекаете, — огрызнулась та. — Вы читали чушь, которую подала команда Финли? У меня полно работы.       — Да, простите, я просто…       — Что вы хотите?       Вас — на гильотине. Свобода. Равенство. Братство.       — Сегодня я получила письмо от администрации.       — Я член Визенгамота, Грейнджер. Думаете, я не в курсе?       Спроси ещё раз про баланс, Драко.       Старая морская щука опустила перо в чернильницу, фактически отмахиваясь от неё.       — Мистер Уизли — Артур Уизли — упоминал, что вы помогали ему с делом о Законе о защите магглов. Я надеялась, что вы сможете дать мне пару советов.       — Пожалуйста, — добавила она, когда Баррос раздражённо подняла взгляд.       — Вы решили подавать как независимый проситель. Будьте независимы.       — Но…       — Артур Уизли никогда не был моим сотрудником, и я не состояла в Визенгамоте, когда помогала ему. Вас и так будут рассматривать… определённым образом, из-за вашей позиции в моей команде. Вы это прекрасно понимаете, не так ли, Гермиона Грейнджер?       Гермиона сглотнула. Баррос снова обмакнула перо.       — Я изучила ваш контракт большее количество раз, чем мне хотелось бы. Но сейчас вы просите о том, что можно расценить как попытку повлиять на члена Визенгамота.       Боже милостивый.       — Морита вернулся со списком свидетелей? — спросила она, уже отворачиваясь к бумагам.       — Да, мадам Баррос, — ответила Гермиона.       (Подтекст: Вы отвратительны.)       — Хорошо. Напомните всем о собрании в три.       — Да, мадам Баррос.       — Эдвардс вернётся завтра?       — Да, мадам Баррос.       — Если мы сумеем всё завершить сегодня и ничего не пойдёт катастрофически наперекосяк, с завтрашнего дня вы можете работать полдня, чтобы подготовиться к слушанию.       Гермиона была ошеломлена.       Острое перо заскрипело по чистому пергаменту.       — Я не знаю как вас отблагодар…       — Возвращайтесь к работе.

***

      Совещание в три часа затянулось более чем на два часа. От него осталось ощущение смазанного отпечатка пальца.       Совещание в ППП длилось больше двух часов. На первую партию АБГ была наложена связующая руна. Министерство утвердило официальный реестр.       Было уже почти девять, и Гермиона буквально растекалась по стулу, ковыряя печёную картофелину в мундире, купленную у Нила.       Она ненавидела свою квартиру. Коробка из-под обуви.       Позже она отправила одну и ту же строку двум разным «абг-онимам», как Хопкинс решил их называть. Письменно, не голосом — говорить ей совсем не хотелось.       Ответ Тео пришёл первым: громкий, восторженный, поздравительный.       Она поблагодарила его и откинулась на спинку кресла, растирая глаза.       Голос Драко прозвучал чуть позже, и она представила, будто он сидит в своём кресле.       — Ты в панике, бегаешь кругами, или распираешься от праведного возмущения из-за всей этой оперативности?       И то и другое, — написала она в ответ.       У него нашлось ещё больше вопросов, и она пожалела, что вообще что-то сказала, потому что теперь выглядела чудовищной занудой, отвечая односложными, уклончивыми полупредложениями.       Ей хотелось говорить о чём угодно другом. Хотелось, чтобы он рассказал ей сказку на ночь.       Наступила пауза.       Потом он начал рассказывать про музей при замке — увлекательный рассказ о янтарных артефактах и унылых болванах, которых к нему приставили в экскурсионную группу.       Гермиона слушала и слушала, пока ему не пришлось идти спать — в Литве уже почти полночь, и у него был ранний портал.       Глаза у неё вдруг стали влажными, и она не знала почему.       Утром её ждало сообщение:       Драко Малфой:       Порвалась дней связующая нить — и сквернейшее из дел,       Когда Грейнджер рождена восстановить пробел!       Она уткнулась лицом в пергамент и подумала: ну же, пойдём вместе.

***

      Драко Малфой:       Я собираюсь превратить Кенни в семя лебеды и скормить его кочующему дикому ослу, который пройдёт через меняющиеся песчаные дюны и высрет его посреди ничего. В этом тёплом фекальном чреве Кенни пустит корни, вырастет в маленький уродливый куст и навсегда застрянет в этом палящем аду.       Драко Малфой:       Я оставил форму на его столе, с жирным красным крестом там, где он должен был поставить подпись. Я всё уладил, ему нужно было просто, блядь, подписать. Бесполезный мудак. Теперь мы застряли в британском консульстве в Багдаде, нам не разрешают уехать, потому что он оскорбил иракского чиновника, который пришёл нам помочь. Я не знаю, чем это закончится.       Она спросила, где он сейчас. Спросила, всё ли с ним в порядке. Не спросила, почему он не может просто пропустить этапы и сразу трансфигурировать Кенни в куст.       Он не ответил.       Половины дня были для половины внимания. Полувзаимодействия во время утренних планерок. Полусоветы — если их просили — влетали в одно ухо и вылетали из другого (прости, Джордж). Полудни были про полуулыбки коллегам, когда часы били двенадцать, и полувздох облегчения по возвращении домой.       В первый такой полудень она наколдовала в кабинете огромную пробковую доску прямо перед книжными полками. Баррикаду перед историей её жизни, сложенной из историй.       Это же не жизнь, чёрт возьми, да?       Нет. Наверное, не жизнь. Не совсем.       То, что называли войной, жизнью не было.       Безумная маленькая штука под названием война.       Она вытащила пергаменты, бумаги, обрывки, вырезки и заметки из папки (и из ящиков, и из книг, которые она просматривала), и начала прикалывать их к доске.       Тихо, себе под нос, она напевала:       — Эта штука под названием война — я не справляюсь с ней. Эта штука под названием война — мне нужно с ней что-то делать…       Голос дрожал, пока она перепрыгивала с ноги на ногу вдоль огромной доски — она кружилась, она покачивалась — она пела и выстраивала аргументацию.       На словах «Готов, Фредди» она замолчала.       Драко Малфой:       Пришлось ночевать в чёртовом кресле в консульстве. Нас отказались принимать в Зиккурате. Сейчас мы в Панахе, и я собираюсь привязать Кенни к плавнику первой же раморы, которая появится у берега. Заклинанием вечного, мать его, приклеивания.       Драко Малфой:       Жарче, чем в заднице у саламандры.       Во второй полудень она смогла прийти в Мунго, не умоляя Баррос о разрешении.       Они находились в каком-то многоцелевом зале на нижнем уровне, с довольно большой аудиторией в мантиях лаймового цвета. Гермиона, в официальной парадной мантии, с убранными волосами, исполняла роль молчаливого украшения. Хопкинс — шоумен — стоял на подиуме и вёл демонстрацию. Пайпер, Тилс и Хакетт — всё ещё в белом — задавали публике ритм, хлопая через равные промежутки.       Под конец Хопкинс подбросил перо в воздух и спросил, кто из присутствующих хотел бы «испытать её в деле».       Первая рука, взметнувшаяся вверх и радостно замахавшая, принадлежала Падме. За ней последовали и другие.       Они нашли друг друга чуть позже, когда весь этот балаган улёгся. АБГ весело покачивался над головой Падмы. Вместе они вышли во двор и устроились на привычной скамейке с такими же бумажными стаканчиками кофе. Было отвратительно холодно. Самое далёкое, что только можно представить, от тропического острова.       Они наблюдали за целителями, приходящими и уходящими, обсуждая чесотку и люмбаго.       Одни — с планшетами, другие — с флаконами, третьи — с парящими перьями и пергаментом.       (Перья были синие; потускневшие от пасмурного дня.)       — Итак, теперь у нас обеих на рынке изобретения огромной значимости, — наконец заявила Падма.       Ну, конечно. Почему бы не сравнить своё зелье, спасающие жизни, с моей мелкой безделушкой. Правильно. Вытри об меня ноги.       …Но это была Падма. Падма не была злонамеренной.       Гермиона заставила себя улыбнуться.       — Как продвигается кампания за права домовиков?       — Мне назначили дату слушания.       Падма откинулась назад, рот распахнулся в театральном возмущении.       — И ты молчала?!       — Узнала всего два дня назад.       — А со следующей недели я наконец доберусь до сложных сканирующих чар, — продолжила Падма. — Но даже они такие примитивные. Они чувствуют повреждения тканей, переломы, кровь там, где её быть не должно, больные органы… но ничего, что позволило бы действительно увидеть, что происходит внутри тела.       — Тебе нужно направить эти чары в рентгеновский аппарат. Или… научиться магически манипулировать магнитными полями и радиоволнами, чтобы получить резонансное изображение, — вяло вставила Гермиона.       — Это вообще возможно?       Ей следовало бы получить степень бакалавра наук, потом поехать во Фридберг изучать теоретическую магию, параллельно закончить стандартный пятилетний курс медицины, стать невыразимцем, тесно сотрудничающим с Мунго, и при этом помогать домовикам, сквибам и магглорождённым.       — Наверное? — пожала плечами Гермиона. — Я вывела заклинание для базового лазерного луча малой мощности       …       — Ты просто откладываешь идеи в долгий ящик?!       — …и читала книгу о магических частицах, где предполагается, что мы ещё не раскрыли весь потенциал их направления, так что…       — Значит, в принципе, это можно сделать.       — Возможно.       — И если кто-то способен это выяснить — так это мы.       Гермиона фыркнула и покачала головой.       — Нет. Подумай только. — Падма поставила стакан и развела руки, словно представляя рекламный щит. — Грейнджер и Патил творят историю! Создают первое в мире изображение магической системы человеческого тела!       — Патил и Грейнджер окончательно доказывают, что кровь не имеет к магии никакого отношения, — с искренним весельем подхватила Гермиона.       — Грейнджер и Патил разрабатывают принципиально новый метод точечного лечения и при этом выглядят потрясающе!       Наконец-то это вырвало у неё полноценный, звучный смешок. Она тихо купалась в этом добром настроении, пока к тележке не подошла стайка колдомедиков.       — Эй, это что, Парвати? — пискнула Гермиона, заметив между колоннами, окружавшими двор, мелькнувшую фигуру женщины — и огромный букет георгинов.       — Наверное, — в голосе Падмы не осталось и следа прежней бравады. Гермиона удивлённо повернулась к ней. — Она почти каждый день навещает Этель Браун.       — Маму Лаванды?       — Ага. Она попыталась… Она выпила целый флакон просроченного зелья забывчивости. И оно сработало слишком хорошо. Теперь она в отделении Януса Тики.       — Боже мой…       Падма издала странный, тихий звук где-то в глубине горла.       — Это ужасно грустно. Мистер Браун почти не приходит. А когда приходит — просто сидит и плачет.       Когда колдомедики ушли, они взяли по второй чашке кофе. Не успели они сделать и пары глотков, как АБГ у Падмы засветился, и безрадостный голос сообщил, что у Джеральда Бенсона начался припадок.       Она слилась с тонким туманом уже через несколько секунд.       Драко Малфой:       Паника по всем фронтам из-за ставки акциза на кору маргозы. Это тянется, мать их, уже несколько часов. Если они не закончат в ближайшие сорок минут, дворец закроют, и мы никуда не попадём. Я готов принести Кенни в человеческую жертву твоему обдолбанному окками. Хочешь этого, Грейнджер?       Глубоко утонув в кресле Драко, она была заворожённым зрителем, а доска объявлений разыгрывала перед ней мрачную пьесу, о которой она прежде никогда не слышала.       Каждый час, каждый день каждого года каждого столетия, в течение которого домовые эльфы были порабощены, оборачивался мёртвым грузом и оседал в её груди. Она подтянула колени, чтобы не потерять равновесие, и попыталась…       Дышать.       Дышать.       Дышать.       Драко Малфой:       Ну что ж. Полагаю, ты будешь довольна, что окками не представился случай испытать великолепие моей задницы.       Драко Малфой:       Они накрыли самый омерзительный фуршет… Не то чтобы я ожидал чего-то лучшего от этого притона. К чёрту всё, я ухожу. Я добуду хоть один приличный ужин из этой адской экспедиции — или умру в процессе.       На третий полудень её разбудили кошмары — про букеты и воспоминания. Белые лепестки были рассыпаны по постели из белых облаков, а мама — бледная и неподвижная — лежала на них, как Камилла на смертном одре.       Безжизненные, стеклянные глаза распахнулись. Из горла вырвались дребезжащие, царапающие слова — продираясь наружу, раздирая пищевод, оставляя кровь…       Я вспоминаю отчий дом…       Гермиона накинула пальто поверх пижамы, втиснула ноги в кроссовки и помчалась вниз.       Телефон прозвонил пять раз, прежде чем на том конце ответили.       — Алло?       Гермионе пришлось проглотить три глубоких вдоха, прежде чем она смогла выдавить:       — Мам.       Мама была в восторге от того, что услышала её. Она выпалила привычную очередь быстрых вопросов, а Гермиона отвечала привычными картонными любезностями. С закрытыми глазами. Прижавшись спиной к углу коробки.       — Кстати, я сказала Вики, что ты придёшь на свадьбу не одна.       Да чтоб тебя.       — Я ещё никого не приглашала.       — Гермиона.       — Что?       Мама испустила раздражённо-весёлый вздох.       — Тогда приведи Тео.       — Тео не будет.       — Тогда Гарри. Или, ещё лучше, Джинни. Может, этот ужас наконец-то вдохновит тётю Беатрис со стороны отца откинуть копыта.       Гермиона выдавила смешок.       На другом конце провода поднялась какая-то суета. Она услышала, как мама говорит «что такое», и папин голос вдалеке громко произнёс: «Громкую связь и побыстрее, побыстрее — я делаю, Роберт, погоди»…       — Привет, пап, — сказала Гермиона и ещё глубже вжалась в свой угол.       — Дражайшая Боудикка! — воскликнул он. — В бой!       — …А?       — Извини, если ты собиралась сообщить новость, солнышко, но я только что получил письмо от Тео и… ну что ж, я ведь чертовски гордый отец, правда?       — О чём ты говоришь? — резко спросила мама.       — Петицию Гермионы приняли! Разве не поэтому ты позвонила? — возбуждённо продолжал отец. — Чтобы сообщить нам радостную весть?       Гермиона, к своему несчастью, пробормотала неловкое:       — Д-да. К-конечно.       Повисла долгая тишина.       — Правда? — спросила мама страшно отстранённым голосом. — Поэтому ты сказала «всё по-старому», когда я спросила, как дела на работе?       — Я собиралась сказать. Чуть позже.       Ещё одна тяжёлая пауза. Потом отец бодро рассмеялся.       — Ну что ж. Отличная новость, девочка моя. Хотя я уверен, ты уже вошла в режим безумной подготовки? Как это всё проходит? Каков процесс?       Ей хотелось швырнуть трубку и убежать.       — Визенгамот получил петицию и краткое изложение. Я должна предстать перед ними и подробно изложить дело. Потом они проголосуют.       — Это же хорошо, да? Ты убедительная и красноречивая — для тебя это пустяк.       — Угу.       Боудикка была повержена, пап.       Эта маленькая Гермиона пошла на рынок, эта маленькая Гермиона осталась дома…       Отец снова рассмеялся.       — Мы с мамой сегодня вечером летим на Фиджи, на выходные. В воскресенье годовщина.       — Прото-предложенческая годовщина, — пробормотала Гермиона.       — Ага! Именно так!       Он тянул разговор ещё минут десять. Голос мамы Гермиона услышала снова лишь тогда, когда та сказала:       — Пока.       Эта маленькая Гермиона кричала уи-уи-уи-уи всю дорогу домой.       В офисе приходил и уходил Микеланджело, провозглашая: «Ancora imparo!»       Она пыталась получить хоть какой-то отклик от Бена и Бикки, от Кэти и Такуми — в ответ были ободряющие улыбки, туманное упоминание какого-то дела, которое Кэти толком не помнила, и длинный трактат о правах гоблинов в Японии.       Чуть после полудня она перенесла длинный жёлтый кирпичный свиток из кабинета в гостиную и села за обеденный стол лицом к камину.       Он не должен был вернуться раньше шести двадцати — и даже тогда не было гарантии, что он пойдёт к ней, — но она не удержалась и заказала все его любимые блюда из «Голодного Зуву».       Ей казалось, что его сообщения означали, что он думает о ней… или что он знал: она — его лучший шанс выплеснуть раздражение. В любом случае — он о ней подумал. Может быть, ему требовалось восстановление.       Стрелка часов раскачивалась, как у Фреда Трумана. Часы шли, и погода менялась вместе с ними. Дождь, ледяная крупа, затишье, снова дождь. Гермиона хотела целиком отдаться работе. Гермиона хотела швырнуть всё это к чёрту и вскрыть себе грудь.       В половине седьмого огонь изменил оттенок. То, как она просияла, когда он вышел из него, было просто постыдным. Как у чёртовой Пенелопы, когда Одиссей явил себя.       Однако, единомыслия не хватало. Пока она почти восторженно выдохнула: …       — С возвращением!       …Драко скорчил гримасу яростного неудовольствия.       — Если бы Кенни был тем, кого мне поручили убить, — бушевал он, яростнее бури за окном, — мир сейчас выглядел бы совсем иначе. Мерзкий ублюдок сожрал тарелку жареных креветок.       Гермиона отложила перо.       — И?       Он с силой швырнул дорожную сумку на стул. Агрессивно расстегнул молнию.       — У него аллергия. Его вырвало прямо во время активации портключа. На мои брюки, и… Я, разумеется, сжёг ту пару, как только добежал до ближайшего туалета. Эти — наколдованные.       Он уставился в сумку.       — Кто-то наложил проклятие на мои грёбаные брюки. Они исчезают, как сыновья в обречённом роду.       Он вытащил рубашку, потом спортивные штаны — те зацепились за ремень сумки, и он с такой безумной яростью стряхнул их, что Гермиона едва не расхохоталась. Она поспешно прикрыла рот кулаком; если бы он заметил — взорвался бы.       И всё же, как доказывала цикличность истории, она оказалась дурой.       — Может, ты перешёл дорогу очень могущественной ведьме, — решила она сказать.       Взгляд, которым он её одарил, был именно тем, каким смотрят легендарные герои великих эпических циклов.       — Твой статус всезнайки будет аннулирован, если ты не научишься вовремя держать свой болтливый рот закрытым.       Он весь состоял из агрессивного лая, её Драко… но что за лай! Даже когда он ушёл и оставил её в тишине, его резонанс продолжал гудеть у неё в ушах. Уши будут звенеть вечно, она была уверена. Хронический тиннитус имени Драко Малфоя.       Как нелепо, что она полюбила даже трудные, грубые, раздражительные, неблагородные части его натуры.       Но бывали дни (и будут дни), когда она их не любила — когда огрызалась в ответ. Он учился иногда позволять ей кусаться.       Следующим из сумки появился красный бумажный пакет. Она глупо улыбнулась, поднимаясь из-за стола, а он — злой, взвинченный и ожидающий — встретил её, выдвинув подбородок.       — Это из сувенирного магазина музея, — пробормотал он, доставая прямоугольную рамку, но всё ещё держа её к ней обратной стороной.       — Там, где Кенни уронил пирамиду кружек.       Он подтвердил это хмыканьем и протянул ей рамку.       Сначала ей показалось, что это рисунок тушью или линогравюра — декоративное дерево с вьющимися ветвями, стилизованными листьями, которые подрагивали, плодами, сжимающимися и раздувающимися, и цветами, распускавшимися и закрывавшимися. У подножия дерева, разумеется, сидели два кота — чёрный и белый, с торчащей шерстью, огромными глазами и длинными усами.       Потом она пригляделась внимательнее.       — Это… бумага?       — Ага, — грубовато ответил Драко. — Литовское вырезание из бумаги, карпиняй. Лист складывают пополам перед тем, как вырезать, так что получается идеально симметричное изображение. А потом его оживляют, и оно делает всё, что ему, к чёрту, вздумается.       Чёрный кот взбежал по стволу и устроился на ветке. Белый кот ощетинился. Шерсть на его спине встала дыбом. Снежок последовал за Сажей вверх по дереву, но Сажа спрыгнул обратно вниз. Снежок — за ним, и вскоре они носились вокруг дерева друг за другом…       Гермиона освободила место между индонезийской марионеткой и китайским акварельным котом и повесила новое приобретение между ними.       — Идеально, — пробормотала она, поднимаясь на носки, словно её тянула вверх какая-то неуправляемая лёгкость. — Ты всегда выбираешь самое…       — Это была чистая удача.       Она обернулась — в его руках был ещё один прямоугольник, и снова он держал его, отвернув от неё.       — Возвращаясь в отель «Адская дыра» после ужина, я был похищен лихим торговцем. Он был неумолим — полагаю, понял, что я иностранец…       — Правда? И как же он догадался?       — Он затащил меня в грязный переулок, потом — в чуть менее грязную мастерскую художников, где за напольными столами сидели волшебник и две ведьмы и писали картины. Как только они меня увидели, тоже превратились в бешеных торговцев и начали закидывать меня картинами: «Посмотрите, сэр? Нравится, сэр? Нравится — купите!» Я семь лет жил бок о бок с гигантским кальмаром — его щупальца и присоски и то скромнее.       Он прервался, вдавливая в неё свой мрачный взгляд.       — В общем. Вот.       Это был лесной пейзаж — на рассвете или на закате. Небо — оранжевое, на горизонте собирались тёмно-серые облака, рекой был рассечён весь ландшафт, а вокруг неё — пять женщин. Две сидели у берега и курили кальян. Одна расчёсывала длинные чёрные волосы. Две плескались в воде.       — Они сами делают пигменты — перемалывают камни и смешивают их с водой в раковинах моллюсков, — сообщил Драко. — А кисти у них толщиной и изгибом почти как твои ресницы.       Не была упущена ни одна деталь. Каждый лист на каждом дереве, каждая травинка, каждая рябь воды, каждая тень под каждым валуном, каждая прядь волос на головах женщин — всё было выведено бритвенно-тонкими линиями. Их одежда была покрыта мельчайшими узорами, а украшения сияли настоящим золотом. Женщина, расчёсывавшая волосы, начала заплетать их в косу. Одна из курящих скрылась за деревьями…       — Потрясающе. У этой картины есть история? …Драко?       Комната была пуста.       Она высунулась в коридор и услышала шум воды в ванной.       Стена требовала небольшой перестановки, чтобы картина могла висеть рядом с иллюстрацией из «Ада» — потому что именно об этом они говорили, когда разглядывали лес вроде этого, принадлежащий пяти таким женщинам.       Она отступила на шаг, глядя на разросшуюся композицию на стене с каким-то странным чувством нереальности. И снова Драко, сам того не желая, дал ей то, чего она так жаждала, — реальное, зримое доказательство движения вперёд.       В красном бумажном пакете было ещё кое-что. Коробка ромбовидных сладостей в серебряной фольге и мешочек зельеварческого балтийского янтаря.       Прежде, чем окончательно растаять, она заставила себя вернуться к столу и убрать беспорядок. На его месте она расставила ужин — так же тщательно, как и картины на стене, слева направо, в том порядке, в каком он, вероятно, потянулся бы к блюдам.       Когда он вернулся, его бровь приподнялась.       «Дома», подумала она и тут же отвела взгляд.       — Не могу поверить, как далеко зашла моя маленькая галерея, — пробормотала она. — Спасибо.       Он выдохнул особым образом — эзотерическое признание благодарности.       Какое-то время были только ножи и вилки, стук о тарелки, коробки, которые брали и ставили обратно. Драко всё ещё был заметно раздражён. Можно сказать — даже меланхоличен.       — Завтра «ЛУМП-фест». Да-да, твоё лицо прекрасно передаёт твоё отношение к названию, не нужно его озвучивать. Я собираюсь пойти около четырёх. Хочешь со мной?       — Не могу. — Он так и не сумел стереть с лица отвращение. — Завтра день рождения Александрии Гринграсс, и она устраивает очередное раздутое чаепитие. Моя мать будет там и выразила желание… — (отвращение удвоилось) — поговорить.       Эта маленькая Гермиона ела жареную говядину.       Она медленно жевала и успокаивалась. Было бы несправедливо вспыхивать каждый раз, когда он упоминал мать.       — Она останется у тебя? — …Какой глупый вопрос.       Драко нахмурился, обдумывая что-то своё.       — Нет. Она приедет около одиннадцати завтра, мы… поговорим. За чаем. Потом поедем в поместье Гринграсс и будем пить ещё чай. После приёма она вернётся портключом в Бретань.       — А. Понятно.       Он совершил резкий вираж в беседе — мастерски, как и в полетах. Двадцать вопросов о её прогрессе, которого почти не было. А она вдруг разучилась говорить связно, не могла даже поднять на него глаза. Но сквозь эту немоту она ощущала его пристальный взгляд — неотрывный, изучающий.       Этот раунд взвинтил её настолько, что, убрав посуду, она призналась, что хочет закончить то, над чем работала. Он попросил посоветовать ему что-нибудь почитать, «что не ввергнет меня в философскую трясину, ради Мерлина». Она сказала ему найти «Как важно быть серьёзным» и другие пьесы Уайльда и взялась за перо, когда он вышел из комнаты.       Громкий треск с шипением напугал Гермиону. Полено лопнуло, выпустив пар в огонь.       Прошли часы. Шея болела, глаза пересохли, а под её пером сложился скелет — со всеми необходимыми костями. Было странно осознавать, что она сумела так сосредоточиться и погрузиться в работу. Всё ещё тревожная — да, безусловно, — но и оживлённая… как тогда, когда она работала над кризисной помощью, а Драко сидел в кресле и читал комиксы про Астерикса.       Сегодня он был не в кресле. Он раскинулся на диване, положив голову на один подлокотник, закинув скрещённые лодыжки в чёрных носках на другой. Лоб его был сведён, пока он читал, и Гермиона улыбнулась, подумав, что он видит себя и Тео в Алджерноне и Джеке.       Сколько ещё этих глупых, мечтательных улыбок он вызовет у неё за один вечер?       Он пробуждал в ней самый уродливый оттенок злости, кипятил кровь, переворачивал желудок, заставлял потеть, смеяться, плакать и… вот так улыбаться…       И — каким-то образом. Непостижимым — он её успокаивал.       Стёкла задребезжали, когда в них ударили ледяные порывы ветра. Огонь снова затрещал. Он перевернул страницу.       Посмотри вверх, Драко. Посмотри вокруг. Это могла бы быть жизнь.       Она захотела его внезапно, отчаянно. Не «хотела» в том смысле, — ну, и в этом тоже, — но просто хотела его. В любом качестве. Каким бы он ни решил быть.       — Я пойду спать, — объявила она, свернув свиток и отодвигая стул. Волосы скрывали откровенную тоску на её лице, пока она пересекала комнату.       Свет в ванной подчёркивал анемичную бледность под глазами, тянувшуюся к челюсти. Она несколько раз плеснула на лицо горячей водой, почистила зубы. Провела пальцами по волосам.       В спальне она нашла его растянувшимся на спине, вновь поглощённым чтением. Сердечные струны дрожали, как камыш… Она вырвала у него книгу и отложила её, и прежде, чем он успел буркнуть, плюхнулась на живот и положила руки и подбородок на его твёрдую грудь. Он моргнул, глядя на неё сверху вниз, немного озадаченно — словно прежде никогда не видел Гермиону, наполовину лежащей на нем.       Один долгий, глубокий, сладкий вдох распушил ей душу — чем бы она ни была.       — Мои родители сейчас завтракают на курорте на Фиджи. Они отмечают годовщину.       Драко изучал её руки — бледные, свободно скрещённые на фоне лесной зелени его рубашки, — каким-то загадочным взглядом. Ей захотелось их почесать.       — Сколько лет? — ровно спросил он.       — Это не годовщина свадьбы. Это… — она вздохнула. — Драко, мой отец — мучительно сентиментальный человек. И прежде, чем ты скажешь что-нибудь про яблоки и яблони, знай: он куда хуже всего, в чём ты меня можешь обвинить.       Он чуть-чуть перевёл взгляд — к её подбородку.       — Эта конкретная годовщина отмечает день, когда он сделал предложение… ну, однажды сделать предложение. Они тогда ещё учились в университете, жили в квартире с тремя соседями. Он смастерил кольцо из ортодонтической дуги, украл цветы из частного сада, прочитал своё любимое стихотворение и рассказал о своих намерениях.       Драко наконец посмотрел ей прямо в лицо, плотно сжав губы. Она усмехнулась.       — Кнат за твои мысли?             Он покачал головой.       — Хочешь услышать стихотворение? Это одно из самых прекрасных стихотворений, когда-либо написанных.       Он пожал плечами. Её верхняя часть тела двинулась вместе с его.       Гермиона отвернулась — она не смогла бы произнести эти слова, не выдав всего. Она посмотрела на край кровати — арктический горизонт.       В её сознании сформировался наклонный шрифт светящегося серо-серебряного цвета. Она произнесла слова по мере того, как они возникали:       Будь у меня волшебный шелк чудесный,       Расшитый золотом лучей и ночи тенью,       И дымкой облаков, и синевой небесной,       Его бы я тогда без сожаленья       Перед тобой на землю бросить мог,       Чтоб ты своих не замочила ног.       Но я богатств подобных не имею.       Мечты мои — вот все, чем я владею.       Изволь — я брошу их к твоим ногам.       Но ради бога, ставь стопу нежнее:       Ведь ты ступаешь по моим мечтам.       В дыхании, которое она удержала после последней строки, растворился сдержанный поцелуй. В этом дыхании была обманчивая сила… которая могла бы, могла бы посмотреть ему в глаза и сделать всё мольбой и признанием.       — Это ловушка, — объявил Драко.       — П-прости?       Его лицо было серьёзным, глаза чуть прикрыты.       — «Но ради бога, ставь стопу нежнее: ведь ты ступаешь по моим мечтам»? Твоя мать просто не могла сказать «нет», верно? Простите, юноша, я собираюсь растоптать ваши мечты, чао? Не думаю.       — Она не хотела говорить «нет»!       — Ты не можешь этого знать.       Она ждала, что появится злорадная ухмылка. Её не было. Он сохранял полнейшую серьёзность.       — Тогда почему она не сказала «нет» во второй или третий раз?       — Были…?       — Да, было ещё два случая. Они отмечают три годовщины — это нелепо, немного тошнотворно. Но почему она не сказала «нет», а? Почему родила от него ребёнка и по сей день остаётся с ним в браке?       — Она не могла уйти, когда у неё появилась ты.       — Конечно, могла. Разведённые пары постоянно делят опеку над детьми.       — Но их дети — не ты, Гермиона Грейнджер.       — И что это должно значить?       — В любой момент времени для присмотра за таким ужасом, как ты, требуется минимум две пары глаз и четыре дееспособные руки.       Она вжала пальцы ему в рёбра.       — В таком случае мне лучше срочно пригласить кого-нибудь ещё в свою постель, раз для тебя моё присутствие слишком обременительно.       — О, я готов принять вызов, — высокомерно вмешался он и кивком указал вниз по своему телу. — Можешь проверить.       — Но достаточно ли одного, чтобы…       — Грейнджер, у меня есть для тебя стихотворение.       Она не знала, как именно изменилось её лицо, но что-то в этом тронуло крошечную трещинку в его фасаде.       — Я написал его сам.       — Оно называется «Грейнджер — моя королева»?       Он шлёпнул её по заднице. Она, возможно — немного — пискнула.       — Ты хочешь его услышать или нет?       — Я вся во внимании, разве не видно?       Он запустил пальцы в её волосы, медленно прочёсывая пряди назад. Подхватил одну, пригладил между двумя пальцами и обернул вокруг одного. У неё закружилась голова.       — Сравню ль тебя я со стогом сена? Ты колючей и невыносимей…       — Ты придурок!       Наконец он усмехнулся — так внезапно, так ярко и так мимолётно, что её притворное раздражение рассыпалось. Он заправил прядь ей за ухо и дёрнул за мочку, прежде чем опустить руку.       — Ладно, ладно. Вот настоящее. Ты готова?       Она глянула исподлобья, улыбаясь. Это, пожалуй, было самое глупое выражение лица в её жизни.       Он помпезно прочистил горло и начал:       — Розы красны…       — О, только не это.       Драко сумел изобразить грозный взгляд без улыбки и упрямо молчал, пока она не закатила глаза и не пробормотала извинение за грубое прерывание.       Тогда он снова провозгласил:       — Розы красны, я твёрд, как биг-бен; Сделай одолжение — сядь на мой…       Гермиона уронила лицо ему на грудь, застонала, а он затрясся от смеха.       Вся наигранная торжественность исчезла с его лица, когда она достаточно пришла в себя, чтобы поднять взгляд. В его глазах плясало веселье — и нечто ожидающее, от чего у неё сбилось дыхание.       — У меня тоже есть для тебя стихотворение, — сказала она.       Его ухмылка стала ещё шире.       — Ну разумеется.       — Хочешь услышать?       — А у меня есть выбор?       — Нет.       — Тогда вперёд.       Она, как и он, прочистила горло и сказала:       — Розы красны…       — Очень оригинально.       Она глянула так же грозно, как он раньше, пока он не вздохнул и не сделал жест «давай дальше».       Она снова прочистила горло — просто так — и продолжила:       — Розы красны, на мне кружевцо; если не возражаешь — я сяду на твоё лицо.       Он расхохотался, запрокинув голову в подушку и зажмурив глаза. Смех наполнил комнату — тёплый, глубокий, насыщенный — и разогнал всех демонов, призраков, спектров и торговцев кошмарами…       Спокойствие опустилось — нежное, как румянец, призрачное, как дым в контровом свете.       Он некоторое время смотрел на неё — ступай осторожно, пожалуйста, ступай осторожно…       — Ладно, — медленно сказал он. — Садись мне на лицо.       Что?       Но теперь он был абсолютно серьёзен.       Она замялась. Дело было не в том, что Драко был чужд этой части её тела; дело было в самой позе — доминирующей, подавляющей, удушающей…       Его пальцы скользнули под её подбородок и крепко сомкнулись на челюсти, как ремешок шлема. Он притянул её лицо к своему и поцеловал.       Если «Лик Убеждения» был силён, то его «Поцелуй Принуждения»… был… был… она застонала ему в рот, когда он унёс её прочь. Ему стоило пойти в юриспруденцию — хотя, возможно, дипломатия тоже была неплохим выбором. Его поцелуй был вооружённой лестью. Он мог бы очаровать кого угодно. Но это значило бы, что он станет целовать всех подряд — Она прикусила его за то, что он заставил её подумать о такой мерзости.       Он отстранился всего на несколько секунд, чтобы прошептать:       — Садись мне на лицо, Грейнджер,       …и в эти секунды его голод и напряжение пустили по её телу огненный ток.       — Я… я никогда…       — И я тоже, — сказал он и снова поцеловал её.       Он возился с резинкой её шорт, стягивая их, но безуспешно. Она наклонилась, помогла, приподняла бёдра, сделала несколько «велосипедных» движений, чтобы стянуть их — и трусики — с ног. Его пальцы скользнули по её ягодицам. Он скоро узнает, что она взвинчена не меньше его.       Даже больше. Почти неистово.       Они разорвали поцелуй. Он поднял влажные пальцы и втянул их в рот. Чёрт возьми, всё внутри неё пульсировало. Она встала на колени, придвинулась ближе и выше…       Он остановил её ладонью на животе. Рывок за её рубашку — и послание было понято без слов: хочу, чтобы ты была голой для этого.       Она не могла поверить, что делает это. Его прекрасное лицо… и она собиралась оседлать его… пока он смотрел на неё без малейшей тени терпения… словно не желал ничего на свете сильнее…       Он перехватил инициативу в тот миг, когда она оказалась над ним; схватил её за бёдра и притянул вниз.       Смиренная просьба — не считать её ответственной за звуки, которые из неё вырывались. Она вцепилась в изголовье так сильно, что существовала реальная опасность погнуть металл.       В этом угле, в этой свободе выгибаться и качаться на нём было что-то особенное…       И он уже слишком хорошо знал, где именно внутри неё нужно касаться. Она посмотрела вниз и увидела его глаза, распахнутые между её бёдер.       Её спина выгнулась, как у кошки. Давление накрыло её отовсюду сразу.       Она чуть откинулась назад, и он провёл кончиком языка туда-сюда, туда-сюда — точно по тому самому месту.       Она, вероятно, опасно близко подошла к тому, чтобы задеть его нос коленом, когда рухнула набок, скомкавшись в кучу рваного дыхания и оголённых нервов. Зрение побелело, пульсируя случайными цветами. Жёлтый клюв и багровый коготь. Драко проявлялся фрагментами.       Пришло время оживить его стихотворение, и она стремилась превратить его в эпос. Она двигалась над ним, сплетаясь с экстазом, а потом вдруг полностью замерла, распуская каждый стежок. Он стонал и дёргался, словно ему это нравилось; корчился и вонзал в неё пальцы, словно не нравилось.       Но когда он перевернул их, он продолжил погоню — быстро, медленно, стоп — и наконец полностью вышел из неё и потянулся ртом к её груди.       (Они могли бы вместе вернуться в свои безвозвратно утраченные детские дома, найти уголок в садах своего детства. Они могли бы вырыть неглубокие могилы голыми руками и зазубренными ногтями и предать земле своих прежних, детских себя.)       Он стоял у края кровати, пока она извивалась на спине, закинув прямые ноги на него. Он держал её за лодыжки, её ступни лежали у него на плечах — быстро, медленно, стоп — она сжалась вокруг него, и он прошипел.       Ей хотелось коснуться себя — нет. Только груди. — Он, не мигая смотрел, как её руки сжимают собственную грудь. Трепет в её центре был невыносим — её стопы вытянулись в пуант тоньше любого, какого она добивалась на занятиях балетом — Сейчас. Чёрт. Коснись себя. — Она коснулась себя — сильнее и грубее, чем когда-либо прежде, — быстро, быстро, быстро, быстрее.       Она скрутилась, как выкручиваемая ткань, когда он вошёл в неё в последний раз.       А потом её не стало.       Они лежали поперёк кровати, под углом в сорок пять градусов: она — на спине, он — на животе; тень от изножья легла татуировкой ему на плечи. Оба дышали громко. Колокольчик на её балконе звенел — динь-а-линь-динь, сладко, серебристо.       — Из чего эти простыни — из мешковины? — пробормотал Драко, уткнувшись лицом в постель.       — Хлопок. Старый добрый обычный хлопок.       Она подняла руки, сцепила пальцы и потянулась вверх. Лопатка хрустнула.       — Слишком грубо для тебя, принцесса?       Он возмущённо сел. Она улыбнулась.       — Вообще-то нет, — запальчиво сказал он. — Я о тебе думал. Это преступление — подвергать такую мягкость подобному белью.       Её задело не очевидное поддразнивание. А то, как он коснулся её икр. Бережно, скользя. Это оставило следы на её душе — чем бы она ни была.       Она оттолкнула его руку и сдвинулась, выпрямляясь на кровати.       Он тут же полез за ней.       — …Такая шелковистая гладкость, такая утончённая женственность, уступающая разве что твоему характеру…       — Немедленно прекрати.       Голова Гермионы едва коснулась подушки, как он оказался сверху — слишком вымотанный, чтобы удерживать весь свой вес, и ей это нравилось. Тёплая кожа, пот, остывающий на воздухе…       — Сравнить ли мне тебя с комком глины?       — С какой стати?!       Он рассмеялся — сонно, хрипловато. Опустил лицо; она подумала, что он поцелует её — вместо этого он потёрся колючей щетиной о её щёку. Она спрятала улыбку у него на плече.

***

      Перед тем как пойти на пробежку, Гермиона сунула стикер в сборник пьес.       Жизнь, на мой взгляд, слишком важная вещь, чтобы говорить о ней серьезно.       Когда она вернулась, он был в гостиной, читал газеты; на столе стояла одна-единственная чашка чая.       Когда она вышла после душа, в халате, она постояла и посмотрела, как он растворяется в пламени, отправляясь навстречу дню, полному чая, инсинуаций и чистокровных волшебников.       Позже — после нескольких часов, потраченных на обличение плоти в голые кости, — она начала собираться, чтобы провести остаток дня на празднике магглорождённых.       Её хвост напоминал стог сена. Она тряхнула головой и посмотрела, как он безжизненно качнулся. Может, стоит прицепить к нему солнечные очки и назвать это искусством. Современный концептуальный поп-арт: Помогите, у меня из головы растёт Кузен Итт. Или покрасить его в фиолетовый и назвать «Последний стог Моне». По крайней мере, тогда она хоть как-то внесёт вклад.       Хлопок аппарации Гермионы был лишь одним из многих в этом районе Дарвена. Чары вокруг склада, должно быть, усилили на этот день — не только из-за шума, но и потому, что территория снаружи была усеяна движущимися скульптурами и парящими прожекторами. Жуткие, тонкие, словно у Джакометти, фигуры бродили, протягивая гостям руки. Массивные, полуабстрактные, в духе Мура, стояли на постаментах, исполняя несинхронный роботизированный танец.       Она вошла в штаб — и фреска буквально сбила её с ног. Видеть её в процессе было недостаточно, чтобы подготовиться к тому, какой огромной она оказалась завершённой, и при этом — совершенно неподвижной. В зале, полном ожившего искусства, её статичность была высказыванием сама по себе.       Людей вокруг было слишком много, знакомых — тоже, поэтому она избегала встречаться с кем-либо взглядом. Некоторое время это работало (она смотрела на натюрморты, которые не были неподвижны, на оп-арт панели, от которых её мутило), пока её не втянули в восторженные объятия, сопровождаемые живым:       — Mon ché-rie!       Французский воздух сотворил с Эдди Стаффордом чудеса. Некогда растрёпанный, теперь он был художественно небрежен, в твидовом пальто. В ушах — серебряные кольца.       Рядом с ним стоял самый гламурный человек, которого Гермиона когда-либо видела: стройная фигура в облегающем платье, лицо в драматичном макияже, длинные каштановые волны и веер из перьев фальшивого феникса в изящной руке.       — Гермиона, это Мари Мелузина. Убийственная королева Па-ри, — сказал Эдди.       — Chut! — укорила его Мари голосом, напоминающим тёплый бренди. — Не слушай его. Никогда не слушай красивых мужчин. Красивый мужчина — мужчина опасный, tu vois?       Oui. Красивые мужчины были разрушительны.       Они поговорили немного, комментируя экспозицию вокруг, пока Эдди не утащил прочь куратор, обладавший некой значимостью.       Когда-то он легкомысленно называл свои картины гомоэротическими мужскими ню… но они не были эротичными. И ню — тоже не были. Это были картины обнажённых мужчин, беспощадно обнажённых, в напряжённых позах. Они были застенчивы, съёжены, уязвимы, и когда находили в себе смелость взглянуть на зрителя, делали это с мольбой: Вот я, и всё, чем я являюсь. Пожалуйста, прими меня. Пожалуйста, прости мои изъяны.       Но ни слова они не произносили. Все были безгласны.       Гермиона была прикована взглядом к одной из них — худому мужчине с длинными конечностями, сидящему на деревянном стуле. Его руки покоились на коленях, голова и глаза были опущены, тёмные волосы падали на нахмуренный лоб.       — C'est moi.       Гермиона вздрогнула и обернулась. Мари улыбнулась, вставая рядом.       — Когда Эдди сказал мне: я хочу тебя написать, я надела все свои драгоценности и чёрное атласное платье. — Руки очертили форму песочных часов. — Я должна была стать его Мадам Икс. А он сказал: нет-нет-нет. Снимай. Всё снимай. Я хочу написать тебя. И вот — застенчивый, тихий Ролан, декоратор из Boulangerie Fantaisiste, маленькая парижская мышь.       Услышав своё имя, Ролан поднял взгляд. Его глаза были полны слёз.       — Это сильная вещь, — добавила Мари. — Быть увиденным.       В горле у Гермионы встал клин, пока она осматривала остальное. Пастели Дина — не слишком отличные от той, что он сделал для неё, — имели неподвижный передний план и головокружительно подвижный фон. Маггловские граффити, яркие городские пейзажи, искажённые кубистские портреты, жестоко оживлённые.       У Венди были выставлены детализированные гравюры сюрреалистических ландшафтов. На одной была маленькая девочка, одетая как бабочка, и она манила Гермиону ближе.       — Хочешь увидеть мой мир? — прошептала она.       И побежала через дикие заросли, по тающим горам, мимо деревьев с глазами вместо листьев — прямо к краю утёса, с которого шагнула в пустоту.       Гермиона ахнула и отступила. Девочка взорвалась сотней звёзд.       (А что, если бы Гермиона прыгнула с пика Тео и рассыпалась сотней синих огоньков? Кто бы пожалел их настолько, чтобы позволить им опалить свой потолок?)       Внезапно, невыносимо зажатая, она пробралась через склад, проталкиваясь мимо людей, игнорируя попытки поздороваться. Она вырвалась во двор, словно прорвав поверхность неподвижной воды.       Там было шумно, живо. Взгляд Гермионы тут же нашёл соло-гитариста на сцене — он исполнял на Les Paul Cherry Sunburst, такой же, как у папы, играя вихрь мелодии. Перед группой собралась огромная толпа: махали руками, подпрыгивали, подбадривали. Белый свет вспыхивал по краям. Фронтмен откинул длинные рыжие волосы.       Тускло-лиловое небо было полно тёмных облаков.       Под ним тянулись ряды фонарей и разноцветных флажков. По периметру двора выстроились палатки с едой — шипящие дымом и ароматами. Люди толпились у высоких столов возле забитого бара. По меньшей мере полдюжины фотографов, включая Бозо, рыскали вокруг. Один из этих бродяг заметил Гермиону и поднял камеру. Она отвернулась.       Она шла вдоль палаток, вежливо улыбаясь и отказываясь остановиться. Всё это время в голове звучал папин голос: Моё милое дитя, моя сладкая любовь.       В одном конце была лавка с маггловскими сладостями. Она остановилась возле очереди, ничего не подразумевая, но в тот момент, как её заметили, путь расчистили, и её провели вперёд взмахом благоговейных рук. Она поморщилась, горячо поблагодарила и набрала по одной штуке всего — включая последнюю коробку Jaffa Cakes. Рон их обожал — сметал каждый раз, когда мама присылала.       Куда мы идём теперь? Куда?       Она взяла у бара напиток — пиво, потому что хозяин больше не был настроен готовить для неё особые коктейли.       Она нашла место у края, где стояла, медленно пила, время от времени говоря:       — Привет, да, у меня всё хорошо, — и отворачивалась всякий раз, когда появлялся фотограф.       Группа отдавала дань великим рок-гигантам: они перекрасили красную дверь в чёрный, окутали её фиолетовой дымкой и оставили комфортно онемевшей.       Боли нет, ты отступаешь…       Она наблюдала, как художники приходят и уходят, разговаривая о Микеланджело.       Сумерки растянулись, перекатились и улеглись. Кто-то удвоил количество ламп.       Гермиона двинулась лишь тогда, когда увидела Гарри и Рона.       Она вручила Рону Jaffa Cakes, словно Олливандер — первую палочку. Он пережил внутреннюю Столетнюю войну, а потом заорал:       — Спасибо! — под энергичное соло ударных.       Гарри сунул руки в карманы и уставился вдаль.       Рон, с каменной осанкой и не менее каменной верхней губой, спросил:       — Ну так… что тут поесть? Что вкусное?       — Насколько ты голоден? — ответила вопросом Гермиона.       Гарри фыркнул.       Фотографы сошли с ума, увидев их вместе; люди всё время пытались влезть в кадр. В какой-то момент их разъединили. Гермиона сбежала с бумажной тарелкой курицы соте.       Не слишком долго блуждая, она наткнулась на Твилу. И Милисент Булстроуд.       Гермиона пробормотала что-то невнятное и уставилась в тарелку. Твиле потребовалось слишком много времени, чтобы заметить напряжение.       — Ну… — заикнулась она. — Вы же, наверное, учились на одном курсе…       — Твила, — сказала Милисент, — будь добра, уйди.       Гермиона подняла взгляд, взбешённая.       — Нам с Грейнджер нужно поговорить, и будет куда менее неловко без публики.       Пока бедная Твила повиновалась, Гермиона немного остыла и изучила самую агрессивную из своих детских обидчиц. В подростковом возрасте Милисент прятала лицо в волосах, всегда сутулилась. Но теперь она стояла прямо, уверенно занимая пространство. Красно-белое платье колыхалось вокруг ног. Волосы были аккуратно убраны.       — Хорошо, — сказала она, когда они остались вдвоём. — Я уже извинялась, но ты сделала вид, что не слышишь, так что повторю. Мне жаль, как я вела себя в детстве. У меня было полно комплексов, и ты особенно сильно их задевала, поэтому я тебя за это наказывала.       Гермиона медленно вдохнула и решила позволить Милисент похоронить своё прежнее «я».       — И, как я это вижу, — продолжила Милисент, — если ты простила Драко настолько, что готова стоять с ним плечом к плечу…       — О, Гермиона с ним трётся куда теснее, чем плечами!       Падма — и Трейси — появились из ниоткуда, и Гермиона скривилась от их ухмылок.       Падма была откровенно злорадной.       — Вот как? — заметила Миллисент с широко раскрытыми глазами. — Ну надо же! Браво, старина. Обязательно пожму ему руку при следующей встрече.       Хихиканье этой весёлой парочки начинало раздражать Гермиону своей знакомостью. В ходе дальнейшего общения оно станет ещё привычнее. Оно заполняло все — все до единой — неловкие паузы.       Гермиона прочистила горло.       — Трейси… Милисент. А вы были на вечеринке у Александрии Гринграсс?       — С чего бы меня туда пригласили? — хихикнула Трейси.       — Я перестала ходить на подобные мероприятия, как только Теодор перестал появляться, — сказала Милисент. — Он единственный делал их выносимыми.       Хихиканье.       — Ну, э-э… — Гермиона притворно кашлянула. — Как там, хм, леди Клементия Уигглсуорт?       Милисент обмахнулась ладонью.       — Удобряет крокусы в нашем саду.       Хихиканье.       Группа заиграла Born To Be Wild.       Гермиона снова прочистила горло. Кто-нибудь сейчас предложит ей стрепсилс.       — Так… Милисент. Как ты дошла до того, чтобы пожертвовать офис Фонду поддержки сквибов?       Милисент обмахнулась и тяжело закатила глаза.       — Это была квартира моей тёти. Я была её наименее любимой племянницей. Понимаешь, Гермиона, тётушка называла меня на девяносто пять процентов сквибом. Такая у неё была шутка. О, Милисент — мартышка с палочкой. О, Милисент, приземистая сквибоватая ведьма, зачем вообще было отправлять её в Хогвартс? О, давайте сделаем Милисент ученицей Филча. Когда она составляла завещание, она оставила мне эту квартиру — чтобы мне было где стареть и толстеть, сказала она.       Затем она повернулась к несуществующему пятому человеку в их кругу и смерила его высокомерным взглядом.       — Прости, тётушка, если твои кости гремят. Я танцую на твоей могиле.       Падма и Гермиона обменялись тревожным взглядом. Трейси улыбалась так, словно всё это было абсолютно в её стиле.       Спустя какое-то время Гермиона заметила вспышку своего личного Бэт-сигнала: выражение отчаяния на лице Гарри Поттера. Она извинилась и пробилась к нему сквозь рой «журналистов» и фотографов.       Она наложила щит, оттолкнув всех прочь.       — Спасибо, бог, — выдохнул Гарри, подбирая соте с её тарелки. — Чёртовы стервятники. Я даю тебе полное разрешение запихнуть каждого журналиста здесь в любой контейнер по твоему выбору.       — Твой начальник уже предупредил меня, что я на тонком льду, Гарри. Твоё разрешение ничего не значит.       Пузырь усиливал музыкальные вибрации, словно они стояли внутри бас-барабана.       — Хотя бы проследи, чтобы Рон сегодня кого-нибудь подцепил. Я больше не могу смотреть, как он хандрит дома.       — Ты переоцениваешь мои возможности.       — Никогда. Подожги ему чресла или что-нибудь такое.       — Где Рон?       — Помогает Джорджу. Карточные фокусы и цветные платки сейчас нарасхват. Но скажи мне — о чём ты, чёрт возьми, говорила с Булстроуд?       Когда она рассказала, он рассмеялся.       — Я, кажется, никогда не перестану удивляться тому, в чьей компании вдруг тебя обнаруживаю. Неожиданные слизеринцы, суперзвёзды квиддича…       Горечь вспыхнула из ниоткуда. Может, если бы он обращал внимание —       Она отогнала мысль смехом, прижалась к нему боком и рассказала о дате слушаний. Он ласково прижался в ответ и сказал, что у неё всё получится блестяще.       — Кстати, ОМП только что заказал двадцать АБГ с чарами приватности. Почему ты никогда о них не упоминала?       Они погрузились в привычную, комфортную тишину, наблюдая, как люди приходят и уходят, разговаривая о… да какая, к чёрту, разница.       Она ненадолго впустила Дина в пузырь щита. Он был в хлам пьяный, носил красный шарф и очень лихой чёрно-золотой гусарский мундир. Потом — Парвати, за ней туда-сюда ходил Симус, потом Джастин…       Когда фронтмен затянул песню про Dancing with myself, это стало сигналом всем танцевать вместе. Парвати была в самом центре — такая же счастливая, как когда-то в спальне с Лавандой. А Гермиона наблюдала за ними из-за книги.       — Если бы Джинни была здесь, она бы заставила тебя танцевать.       — Как же печально, что я бы с радостью это стерпел, лишь бы она была здесь.       — Я скучаю по тому, как ты танцуешь. Особенно по тому танцу на одной ноге со щёлканьем пальцами…       — Эй! Ни слова больше.       Незнакомая женщина утянула Рона в самую гущу.       — Пожалуйста, — тут же сказала Гермиона, и Гарри шутливо фыркнул.       Вечер перетёк в ещё один костёр.       Гарри увели одуванчик и лопух и какие-то дела с Game Boy и «финальным боссом, которого может победить только Избранный». Гермиона снова оказалась в компании Эдди и Мари, слушая истории о Магическом Па-ри.       Она скучала по Франции. По горам Прованса. По хлебу и сыру, которые мама нарезала толстыми ломтями, напевая бессловесную мелодию.       Группа достала акустические гитары и спела песню о том, что «Не будет дождя». Ненужная провокация, подумала Гермиона, глядя на тяжёлое, грохочущее небо.       Она лежала в постели, слушая тот же гул, думая о Драко и о том, как его мать «уничтожила его самообладание». В переводе с оригинального драко-языка это вполне могло значить: она делает мне, блядь, больно.       Было поздно, он, наверное, спал… а если не спал?       Она не могла перестать думать.       Она шагнула в камин, в слишком длинной пижаме, с волосами, пропахшими дымом.       В гостиной было темно, дальше — тоже темно, но Драко стоял, мощным силуэтом в свете в конце коридора. Она осторожно подошла. Его руки упирались в дверной косяк, будто он пытался не пустить её в комнату.       — Ты спал? — прошептала она.       — Нет.       Он был зол. Гудел от недовольства. Она попыталась выглядеть успокаивающе и как-то… неуверенно подошла ближе, показывая, что хочет пройти.       — Чего ты хочешь? — резко спросил он. — Я выжат, Грейнджер.       — Я тоже.       Она потерла пальцы, дважды качнулась на месте, потом подняла маленький пластиковый пакет.       — Я принесла тебе ассорти маггловских сладостей.       Он сердито посмотрел. Через несколько секунд, с явной неохотой, принял пакет и пропустил её.       Она забралась к нему в кровать, и её душа — чем бы она ни была — задрожала от счастья. Она уткнулась лицом в подушку, вжала пятки в матрас, натянула одеяло до подбородка. Огромное, сокрушительное чувство комфорта, которое она испытывала… мой сладкий господь.       Драко рухнул на свою сторону, разворачивая Cadbury Flake. Рядом с ним парил бокал огневиски.       — Ты в порядке?       — Удивлён, что ты смогла оторваться от Поттера, — грубо сказал он и так же откусил шоколад.       — Его украл Game Boy, — вздохнула она.       Она ждала, что он сердито спросит, что такое Game Boy, но он… стоп.       — Ты был там?       — Совсем недолго. — Он нахмурился. — Макмиллан и Корнер накинулись на меня и не затыкались про свою мутную ставочную схему на следующий сезон квиддича, так что я ушёл.       Этого бы хватило.       Глаза Гермионы сомкнулись и снова открылись. Она посмотрела, как он делает глоток виски.       — Как… прошло чаепитие?       — Я не пошёл.       Что…?       — Почему?       — До матери не доходили мои слова, пришлось подать более наглядный сигнал.       — Это… плохо для тебя кончилось?       Он постучал по одеялу, будто по клавишам рояля. Челюсть ходила из стороны в сторону.       — Мы чудесно провели время. Она предупредила меня, что если я продолжу в том же духе, существует вполне реальная опасность, что отец от меня отречётся и лишит наследства до последнего кната. Единственный выход — взяться за ум, уехать из Лондона и направить мои юношеские излишества во что-нибудь продуктивное, вроде ухода за поместьем.       — И что ты собираешься делать? — пробормотала Гермиона.       Он резко повернул голову, глядя на неё с неверием.       — Ни хрена?       — М?       Глаза открылись, закрылись, открылись.       — Он не может опустошить мой сейф. Не может тронуть то, что оставили мне дед с бабкой, не может отобрать мой остров. Эту квартиру он тоже не тронет — она записана на Тео. Работу он у меня не отнимет. Единственные по-настоящему малфоевские вещи, которыми я владею, — это книги (а они обычно последнее, что интересует отца) и тот чудовищный сигильный кулон на собачьей цепи, который я никогда не надену, так что и хрен с ним. Но даже если бы он смог забрать всё это — это не имело бы значения.       — Но… ты…       — Ах да. Чуть не забыл. У меня ещё есть пустая бутылка вина, принадлежавшая ему. Я обязательно отправлю её совой в тот самый день, когда он выйдет из тюрьмы, — выплюнул Драко.       Он допил и взял книгу — толстую, на спирали, с закладкой цвета молодой зелени.       Она высунула руку из-под одеяла и мягко коснулась его руки.       — Ты в порядке?       — Великолепно.       — Хочешь поговорить о…       — Я хочу говорить ровно ни о чём из этого. Разочарование завершено окончательно, ясно? Не стоит мусолить.       — …Ладно.       Глаза закрылись. Так и остались закрытыми. Она открыла их.       Его взгляд был прикован к одной точке на странице. Костяшки побелели от напряжения.       — Ты перешёл к биологии. Интересно.       Судя по виду, он не разделял её энтузиазма.       — Ты уже читал о человеческом теле? О системах… сердечно-сосудистой, кровеносной…              — О крови, значит? — огрызнулся он.       Гермиона ненавидела Нарциссу Малфой. Возможно, в тот момент даже сильнее, чем её мужа.       — Обо всех, Драко. Нервной, пищеварительной и так далее. Магглы изобрели невероятно сложные камеры, позволяющие делать снимки сквозь кожу, плоть, кости… Мы с Падмой думали: а что если найти способ увидеть нашу магическую систему? Разве это не было бы потрясающе?       Он так не считал.       — Мы могли бы просканировать душу — чем бы она ни была. Понять, что это такое… как её можно разорвать на кусочки и спрятать… или повредить…       Её прервал собственный громкий зевок. Глаза сами захлопнулись. Открыть, открыть быстро.       — Ты ожидаешь, что я добровольно предложу свою повреждённую душу для твоего исследования?       — Твоя душа не повреждена, — отчитала она. — Может, моя — да. Я стала причиной того, что чья-то жизнь… пух.       — Важны намерения, Грейнджер. Твои не были убийственными.       — Ты тоже не намеревался убивать.       — Я намеревался, просто не смог вынести прямого участия. И у меня есть Тёмная метка — а это, безусловно, оставляет шрамы на душе.       — Ты не намеревался убивать. Ты сделал то, что намеревался. И у тебя была Тёмная метка. Сейчас она — Бледная метка.       Доооооолгий страдальческий вздох.       Глаза закрылись. Плотно. Навсегда.       — О чём ты читаешь?       — Я пытаюсь читать про меловой период.       — Ты восхищаешься титанозавром? — Ты читал эссе Скамандера о драконах и динозаврах? У меня есть несколько, я дам тебе…       — Мы могли бы сходить в Музей естественной истории — посмотреть на скелеты и окаменелости. Луна предлагала отвести меня летом в их другое, более страшное заповедное место… мы могли бы сделать из этого уик-энд.       Музей в субботу, заповедник в воскресенье.       — А потом мы можем… паб. Ужин — в моей коробке из-под обуви.

***

      Когда слепота сна отступила, она увидела круглый ворот его футболки. Неудивительно, что она снова перебралась к нему, лежа, зажатая между его руками. Она не знала, который час, но предположила — около шести: в это время её обычно будил внутренний будильник.       Медленно, предельно осторожно, она откинула голову назад. Драко спал мёртвым сном; лицо порозовело, выражение было гладким. Проснись он сейчас — он бы нахмурился, поймав её взгляд, будто видеть её лицо первым делом утром — худшее, что может случиться. Он бы выдал бессмысленные угрозы с участием наволочек и притянул бы её к себе, отправив её лицо в страну под своим подбородком.       Ей хотелось этой сырой наготы непрожитого утра; видеть и быть увиденной.       Пять дней. Пять дней до того, как ей придётся встать перед Визенгамотом и убедить их позволить ей изменить мир.       …Пять минут.        Просто… ещё пять минут. Всего пять…       Она смотрела, как он спит. Снаружи лил дождь.