Девяносто восемь

Пьеса — это то…

Сцена 1

Тревога крайняя. В кабинете разыгрывается мрачная постановка.

Входит ГЕРМИОНА.

      Она была неопытной актрисой, дающей экспромт-спектакль: с оперной страстью она мерила шагами пространство перед пробковой доской.       Дождливое воскресенье добавляло теней и звуковую дорожку неумолимой бури.       К понедельнику после полудня, когда солнце ненадолго и кокетливо появилось, прежде чем вновь скрыться, Гермиона закончила первый акт. К полуночи она сидела на полу, в левой части авансцены, у ножек кресла Драко, держа в руках первый черновик своего сценария.       Во вторник утром зловещая сова сыграла спонтанную роль. Она постучала в окно, проухала загадку, оставила таинственный сверток и улетела.       Папа прислал ей свой плеер, крошечные наушники, миниатюрный микрофон и чистые кассеты. К записке было приписано:       «Приложи ухо к собственной душе и слушай внимательно».       Энн Секстон.       Мама говорила ей это перед каждым дурацким школьным сбором, каждым балетным выступлением, каждым разом, когда она мучилась с домашним заданием…       [Ремарка: Гермиона черпала вдохновение в викторианских мелодрамах, одновременно сетуя на степень продуманности родительской заботы. Свою благодарность она выразила словами, явно ей не соответствующими. Письмо — реквизит — уносят со сцены.]

Сцена 2

Вторник после полудня. Через камин

входит ГЕРМИОНА.

      Слабый ручеёк солнечного света сочился сквозь окна гостиной. Она села прямо в этом пятне и ела сэндвич капрезе — тот самый, что Драко швырнул ей, когда она мчалась через атриум Министерства. Она перечитала сценарий пятнадцать раз.       Понадобились часы запинок, заиканий, неправильных ударений, спотыканий о фразы и пропущенных слов, прежде чем ей удалось получить связную запись всей этой канители…       …И только после этого она осознала, что обладает самым невыносимо раздражающим голосом, какой когда-либо осквернял эту какофоническую землю. Её голос был ленточным червём среди продольных волн. Неудивительно, что люди переставали её слушать, стоило ей заговорить. То, как она произносила «кроме того», — да, ладно, Северус, — было невыносимо.       Она страдала. Много раз. Правила текст, заменяя все «кроме того» на «а также».       К двум ночи она закончила четвёртую запись.

Сцена 3

Среда, вскоре после полудня. Кабинет. Демонстративное отсутствие пышности.

      Был отвратительно ясный и холодный день, свет был так же резок, как и воздух. День для долгих прогулок, туманных выдохов и чая в пластиковых стаканчиках… с холодной и язвительной компанией.       Гермиона оставалась пленницей своего Театра Испытаний. Одинокий Призрак в собственной опере.       Голова и плечи лежали на кресле Драко, ноги — на её кресле; она провисала между ними, как гамак. На животе лежали три свитка.       Разум отказывался успокаиваться. Он был живым и скачущим — как те мерзкие щупальцевидные твари, что плавали в Отделе Тайн.       1 день, 23 часа и 25 минут до слушания.       Она заставила себя сесть. Свитки упали на пол, но она не стала их поднимать: она утратила само понятие действия. Если включить лампу, она может стать прожектором — и время для монолога будет подходящим.       Но ни вдохновения, ни рвения у неё не было.       Она пошевелила пальцами, и над ладонью загорелось маленькое синее пламя. Она поднесла его как можно ближе к глазу и попыталась различить все его цвета, как делала это бесчисленное количество раз. Расфокусировав взгляд, она могла представить, что смотрит на волны — пляж Ментон при ярком дневном свете. Электрический синий, лазурный, небесный, аквамариновый, крошечные вкрапления павлиньего синего, мимолётные намёки на тёмно-синий, яркие нити чистейшего белого…       Это сопоставление холодных цветов и жара огня и было основой её очарования этим заклинанием. Огонь водяных оттенков. Противоречие в ладони.       Пламя жизни внутри неё не было синим. Это был инсендио.       Когда-то оно было приручённым жёлтым мерцанием в её сердце — источником энергии для цикла Ренкина, который поддерживал её в движении. Но где-то в тот момент, когда она ввязалась в Эльфийское предприятие великого смысла и величия… или в тот миг, когда впервые испытала поцелуй, перекроивший её… или когда задалась вопросом, где заканчивается она и начинается синяя бабочка… это маленькое мерцание превратилось в адское пламя. Она стала полым стволом, наполненным лишь раскалённым добела огнём.       И вдруг она ощутила — с сокрушительной полнотой — каждый обожжённый орган, кости, ставшие пеплом, и вздувшуюся плоть. Она содрогнулась, когда боль рванула сквозь тело…       …И прошла.       Тише.       Нырни обратно в синеву.       Её синее пламя было пассивным. Горячая звезда, но холодный огонь. Его можно было формировать и удерживать, но никогда — коснуться.       Она легко подула на него. Оно подпрыгнуло и вспыхнуло ярче.       Колокольчиковое пламя не могло и мечтать о разрушении, на которое способен инсендио, не говоря уже об адском пламени или греческом огне.       Другая Гермиона — та, из античности, — по меркам греческой трагедии прожила после большой войны довольно тёплую, умеренную жизнь. Её это вполне устраивало: жизнь цвета синего пламени.       Хотя кто сказал, что даже Гекуба или Медея жили столь катастрофично, как утверждают пьесы?       Целые пантеоны самых обычных магов были романтизированы — нет, мифологизированы — и превращены во что-то куда большее, чем они были на самом деле.       Что бы Афина подумала о том, что её объявили мудрейшей? Могущественной, мстительной — грозной и на полях брани, и в познании, превращающей женщин в пауков, — тогда как на деле она была ведьмой. Женщиной. Такой же одержимой совами, как Амбридж — своими котятами. Иштаран сходил с ума по своим змеям.       Великий Мерлин был чрезмерно привередлив в еде. У него болело колено, но он игнорировал это, потому что проблема становилась «настоящей» лишь тогда, когда мешала ему функционировать.       Через годы будущие поколения будут читать о Горации Слизнорте — боге засахаренного ананаса.       Её смех прокатился над пламенем и заставил его танцевать.       Ещё одно движение пальцев — и оно исчезло.       1 день, 22 часа, 40 минут.       Она подошла к столу и вынула из ящика свой АБГ. Она поставила его на беззвучный режим — и не зря: он был почти полностью заполнен болтовнёй Тео.       Не желая подвергать никого — включая себя — собственному голосу, она ответила пером.       Меня крутит и выворачивает. В общем, всё идёт как и ожидалось.       Теодор Нотт: Ты справишься блестяще, подружка. Твои выкрутасы всегда окупаются. И через пять дней мы увидимся и съедим целый торт — только ты и я.       Она слабо и рассеянно улыбалась его словам несколько минут.       1 день, 22 часа, 33 минуты, а дух по-прежнему не желал сотрудничать.       Скрибо Драко Малфой.       Перо дрогнуло в её пальцах — Я лезу на стены, — написала она.       Она стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу… Боясь, что два глаза, щурящиеся от солнца, увидят ад внутри нее… Огненные зрачки и красный карбункул.       1 день, 22 часа, 45 минут. Поторопись, червивый цветок.       1 день, 20 часов, 50 минут.       Со стола вспыхнула карбункульно-красная вспышка. О, внимай! Свитки вновь полетели на пол, когда она бросилась посмотреть, что это было.       Драко Малфой: Приходи.       Было далеко за полдень. Что значит — приходи? Куда приходи?

Уходит.

Сцена 4

Гостиная в квартире Драко, у Косого переулка. Комната обставлена роскошно и безлико. ДРАКО стоит у камина в рабочей мантии, с портфелем в руке. Входит ГЕРМИОНА.

      Она едва не врезалась в него.       — Что происходит? Что-то случилось? — спросила она, оглядывая его, отмечая одежду, причёску, комнату.       — Нет.       Она кивнула на портфель.       — Почему ты не на работе?       — Я ушёл, — небрежно ответил он. — Кенни всё ещё оправляется от пищевого отравления, а мне было нечем заняться.       — Понятно?..       Он оглядел её в ответ — чтобы соблюсти баланс. Она знала, что выглядит так же, как и чувствует себя. Отговорит ли это его от предложения «восстановить её душевное равновесие»?       Хотя она не думала, что на этой точке невозврата его вообще возможно восстановить.       О, светлый Драко, в молитвах своих помяни все мои грехи.       — Подожди здесь, — сказал он.

Уходит.

      1 день, 20 часов, 45 минут, и она понятия не имела, что он затеял, зачем она ждёт, зачем вообще пришла, и почему вдруг так выгорела — ведь она никогда не выгорала.       43 минуты.       Процессия сов пролетела мимо большой стены, неся между собой огромный свёрток. Что в нём? Та, что была женщиной… но, упокой её душу, она мертва.       40 минут.       37 минут.       Входит ДРАКО, в другом пальто, с шарфом вместо галстука, и в руках у него…       Что-то мягкое с размаху врезалось Гермионе в лицо. Мир потемнел, а обоняние получило несравненные благословения. Она потянулась и сняла с лица куртку Драко — ту самую чёрную, в которой они шли по Уистманскому лесу.       — Надень, — приказал он, и она надела.       Удивительно тёплая и пахнущая им — как ощущение пробуждения в его объятиях. Пришлось закатать рукава, чтобы добраться до рук, и молнию она застегнула с третьей попытки — настолько была одурманена.       Когда она закончила, он протянул руку.       Он протянул её, как Орфей, готовый вывести её из ада.       Она уставилась на ладонь — вверх, неподвижную — и протянула свою, вниз, касаясь лишь кончиков пальцев к кончикам его. Её были холодными, его — тёплыми. Их нервные окончания нашли друг друга. Она провела пальцами вдоль его пальцев, затем по ладони, пока не коснулась запястья, и её ладонь прижалась к его. Обе были тёплыми. Его пальцы сомкнулись на тыльной стороне её руки.

Уходят.

Сцена 5

Лес. Грачи подняли шум, встревоженные звуком аппарации.

      Вдруг стало куда холоднее, ярче, резче. Дыхание Гермионы вырвалось густым облаком. Земля была твёрдой: грязь, лёд, сухие листья, побелевшие кусты, кочки мха и россыпи мела складывались в неровный узор. Повсюду тянулись стройные, высокие дубы с широко раскинутыми тёмными ветвями. Терновая решётка силуэтов легла на бледно-голубое небо. Над ними кружили грачи. Контраст резал глаза.       — Где мы? — спросила она.       — Лес Гофер, — ответил Драко. — Глубоко в заднице Уилтшира. Пошли, сюда.       Он зашагал по не-тропе — уверенно, как горный козёл, и был самым великолепным зрелищем, какое только могло появиться среди этих древних деревьев. Они прошли немного, и земля хрустела, ветки ломались под подошвами. Он шёл на несколько шагов впереди, и ни разу не обернулся.       — Летом я летал здесь, — сказал он. — Когда всё покрыто колокольчиками.       Гермиона остановилась. Что-то затрепетало в её костях. Он шёл дальше…       Она тряхнула головой и снова пошла.       Дыхание стало чаще и глубже. Они миновали резкие тени, искривлённые поваленные ветви, куски кремня, стайку дубоносов…       — Здесь, — негромко сказал он и резко свернул влево, к устью глубокой колеи.       Земля по бокам поднималась высоко, а деревья, обрамлявшие её, будто склонялись внутрь, образуя жёлоб — тоннель к Эльдорадо.       Время остановилось. Мир сжался до одной точки. К ней они и шли…       Просто шли — теперь рядом.       Она подняла взгляд на переплетённые ветви — как влюблённые, сплетающие пальцы, — и потёрла руки, ощущая мягкость его куртки. Огонь внутри неё смягчился. Узел в груди слегка ослаб.       Спустя какое-то время над ней дрогнула тень. Сверху донёсся странный трепещущий звук… и скрип…? визгливое… хихиканье?       Гермиона снова подняла голову. И закричала.       Злорадно ухмыляющийся пикси цвета перезревшей смородины завис высоко над ними, держа тяжёлое гигантское бревно…       Её грубо оттолкнули в сторону, и она ударилась о земляную стену на краю углублённой тропы. Раздался глухой удар — она резко обернулась и увидела Драко, распластавшегося на земле и в ужасе уставившегося вверх…       — Редукто! — закричала она, целясь палочкой в бревно, и…       Остолбеней! — подумала она, взмахивая рукой в сторону пикси.       Древесина рассыпалась в мелкую пыль и пролилась дождём на Драко. Пикси кувырком полетел вниз и отключился. Это был шестипалый киноварный пикси, обитатель Северных Уэссекских холмов. Эти мерзавцы считались редкостью.       Едва он коснулся земли, всё внимание Гермионы вновь было приковано к Драко.       Он всё ещё не поднялся, был полностью покрыт пылью и смотрел на неё с широко распахнутыми глазами и приоткрытым ртом — выражением, выходящим за пределы шока и оцепенения.       — Ты в порядке? — спросила она. Но даже она пока не могла отлепиться от края дороги: ноги дрожали.       Он несколько раз моргнул, возвращая глазам привычный размер.       — Ты сейчас… — он резко выдохнул. — Ты только что наложила два совершенно разных заклинания одновременно?       У неё будто выскользнула почва из-под ног, словно земля начала двигаться. Она неловко крутанулась, цепляясь за дёрн, пока наконец не смогла встать. Затем уставилась на свои руки — одну с палочкой, другую без.       — Полагаю, да, — прошептала она.       Господи. Она действительно это сделала. Создала два полностью раздельных магических канала, используя два совершенно разных заклинания.       — Как давно ты так умеешь?       Он тоже начал подниматься — неловко, словно только что узнал, что у него очень длинные ноги.       — Я не знала, что умею.       Они обменялись ошеломлёнными взглядами.       — Ты не ранен? — спросила она.       — Нет.       И тут же он нахмурился, глядя на бессознательного пикси. Гермиона подняла дрожащую руку и левитировала его прочь из колеи.       — Что ты делаешь? Изгони этого чёртова недомерка!       — Нет необходимости. Он оглушён.       — Оглушение может пройти, — отрезал он.       — Но не моё.       Он шумно фыркнул от раздражения.       И именно в этот момент этот идиот наконец решил вытащить палочку, чтобы убрать пыль со своей драгоценной персоны. Гнев закипел у неё под кожей. Она ринулась к нему и схватила за рукав.       — Что с тобой не так?       — Что? — рявкнул он. Его лицо говорило: Ты с ума сошла?       — Какой смысл в быстрой реакции, если ты замираешь при опасности?       — Я среагировал раньше тебя!       — Почему ты не вытащил палочку?       — Я, мать твою, упал!       — Почему ты не откатился в сторону?! Ты просто лежал и прикрыл голову рукой, будто ожидал лёгкого дождичка, а не падающее бревно!       Он вырвал рукав из её хватки и зашагал прочь той медленной, гордой походкой, которую предпочитают юные короли.       — Я оживлю пикси, прежде чем мы уйдём! — крикнула она ему в спину.       — Не будь дурой, — сердито бросил он.       — Я сделаю это!       — Тогда ты будешь вести себя по-идиотски.       Несколько шагов она кипела, представляя его распростёртым, с неестественно вывернутыми конечностями и кровью, скапливающейся под головой.       Потом окружение снова поглотило её. Запах его куртки. Она украдкой взглянула в его сторону и увидела, как кровь приливает под кожей его щёк.       — Спасибо, что оттолкнул меня, — пробормотала она.       — Хмпф, — отозвался он. Его ноздри слегка раздулись.       — Куда мы идём?       — Увидишь.       Сначала она не столько увидела, сколько почувствовала — тонко заряженные волны магии, дрожащие в воздухе. Драко остановился, как только она различила едва заметный блеск магического барьера.       — Давай, — кивнул он.       Она шагнула.       Вау.       Было так много в магическом мире, чего она не знала. Так много магических ландшафтов, которые она не исследовала. Так много магических тайн, что никогда не шептали ей на ухо.       Мир был поистине необъятен.       — Я нашёл это место летом перед пятым курсом, — сказал Драко, останавливаясь рядом с ней.       Первое лето после возрождения Воландеморта. Нашёл ли он его до или после того, как был представлен ему?       — Это невероятно.       Леденящий февраль исчез — Хей-хо, хей-хо, хей-нониней — вместо него пришло изобилие конца апреля, веселье мая.       Дубы были полны листьев самого свежего, нового, зрелого зелёного цвета, дышащих весенней силой. Их ветви были оплетены агрессивным свинчатковыми с милыми бело-голубыми цветами. У подножия деревьев росли густые заросли переливчатых трепетливых кустиков. Склоны дороги были устланы магическим мхом, светящимся синим, и невероятно высокими стеблями лунной росы, светящимися белым, и грибами «фейские шлемы», светящимися сиреневым. Среди них гнездились светлячки и кусты кружевных гортензий.       Это место, должно быть, оживает с наступлением темноты.       — Это охраняемый Министерством заповедник фей, хотя по какой-то причине их защита не включает чары, мешающие мальчишкам на мётлах просто влетать сюда. Думаю, они про него попросту забыли.       Гермиона с трудом оторвала взгляд от картины.       — Фей?       Он улыбнулся и жестом предложил ей идти дальше.       Тропа начала довольно круто спускаться. Она так отчаянно хотела впитать каждый дюйм вокруг, что шла нарочито медленно, почти боком, короткими перекрёстными шагами. Над ними ветви всё ещё смыкались, но теперь — полные листвы и цветов, словно головы влюблённых, склонённые друг к другу. Они образовывали решетчатый свод, тонко процеживающий солнечный свет.       Постепенно показался конец пути. Там стоял один из самых больших дубов, что она когда-либо видела. В каком-то смысле он был мёртв — давно лишён листьев… но при этом полон жизни. Он был испещрён глазками — крошечными окнами — от корней до самых ветвей, покрыт свинчатковыми и мхом и кишел крошечными порхающими, мерцающими, стрекочущими феями. Перед деревом был ещё один барьер — такой, который определённо нельзя было пересечь, — поэтому Гермиона подошла настолько близко, насколько могла.       Сотни, а может, тысячи светящихся шариков разного размера влетали в дерево и вылетали из него, оседали на мху и внутри цветов.       И свет, который они излучали… он был…       — Почему они синие?       — Они питаются исключительно тем, что их окружает, — ответил Драко.       Полый ствол, наполненный маленькими синими огоньками цвета колокольчиков.       Пускай в земле лежит она;       И от её прекрасной и непорочной плоти       Пусть… колокольчики… взойдут!       Она обернулась. Из неё вырвался слегка истерический смешок.       Он наколдовал два кресла с высокими спинками, поставил их под углом — не совсем друг напротив друга, но и не спиной к дереву. Сам он уже удобно устроился в одном из них и наливал из термоса дымящуюся жидкость в две кружки, зависшие в воздухе перед ним.       Она буквально растеклась во втором кресле, а когда кружка подплыла к ней, обхватила её двумя холодными ладонями.       Горячий шоколад. Густой, насыщенный, с ароматом — точь-в-точь как тот, что она когда-то пила в маленьком бистро в Марселе, по дороге в аэропорт.       Она откинулась назад, посмотрела на кишащее жизнью дерево и почувствовала полное, безоговорочное довольство.       — Если ты собираешься говорить — а ты собираешься, потому что ты всегда это делаешь, — настоятельно прошу поставить звукоизолирующий щит. Это деликатная среда, а у тебя есть склонность… греметь.       Она уставилась на него с неприлично большим количеством нежности.       — Я вполне способна осознавать своё окружение.       Обычно. Более-менее. Точно не тогда, когда он рядом.       Её попытка незаметно наложить заклинание провалилась: чары отреагировали на окружающую магию и, распространяясь, затрещали. Губы Драко дрогнули за кружкой.       Солнце опустилось ниже. Оно было где-то у них за спиной, скользило между деревьями и отталкивало их тени в сторону домика фей.       — Можно я пройдусь по ключевым пунктам своей аргументации? — спросила она. — Я немного не уверена в последовательности.       Он поправил позу, устроившись в углу кресла и повернувшись к ней всем корпусом. Подбородок опустился — внимательно, сосредоточенно.       Она улыбнулась самой скромной улыбкой из всех возможных — и начала.       Смотреть на него… иногда — на голубые искры, иногда — на густую темноту в своей кружке… это снимало тяжесть задачи. Она говорила так медленно, как того просил пейзаж, так взвешенно, как того заслуживала её цель, так честно, как были честны её намерения.       — Не упоминай маггловские законы, — сказал он, когда она закончила.       Она одновременно ощетинилась и сникла.       — Почему же?       — Каким бы просвещённым ни был твой слушатель, — спокойно продолжил он, — общее мнение о том, что магглы находятся в некоем… хм, врождённом невыгодном положении и функционируют с пониженной эффективностью, всё равно будет присутствовать. Ссылки на их законы одни воспримут как шутку, другие — как лёгкое оскорбление.       Она ощетинилась уже по-настоящему.       — А какое отношение магические способности имеют к базовым гражданским правам?       — Вот именно, — сказал он. — Ты не успеешь дойти до третьего пункта, как тебе бросят в лицо ложную эквивалентность. Маггловское рабство касалось людей.       — И тогда я спрошу их, почему они ожидают, что все существа будут подчиняться человеческим законам, если им не предоставляют человеческих прав.       — Ты можешь спросить это, не ссылаясь на маггловские законы.       — Я магглорожденная. Я буду говорить о своём опыте.       — И должна. Обо всём, что ты видела и чувствовала, как магглорожденная. Не как маггл. Начни отсюда, Грейнджер. Преодолей этот порог сначала.       Она снова услышала грачей — громко. И ещё одну птицу, более сладкоголосую, где-то вдали.       Феи начали отрываться от дерева небольшими группами, собирая мох, цветы и грибы вокруг.       — А остальное? — пробормотала она. — Это… допустимо?       Ставь стопу нежнее …       — Однозначно, безупречно исследовано, сокрушительно искренне и переполнено фирменным — утомительным — грейнджеровским перфекционизмом.       Её плечи расслабились. Она улыбнулась.       — А если честно… — она поколебалась. — Это что-нибудь изменит? Я до них достучусь?       Он некоторое время взвешивал ответ, делая длинные глотки из кружки.       — Бруствер достаточно справедливый малый. Как и Огден. Твой начальник, Макмиллан, оба Шафика и Стокке — будут слушать и голосовать соответственно. А вот остальной Визенгамот — это спектр дряхлых закостенелых задниц. С ними ты должна учитывать всю политику этого дела… и факт в том — несмотря на повестку Скитер, — что публика в данный момент не хочет видеть, как Гермиона Грейнджер терпит неудачу.       — Уф. — Её улыбка перекосилась. — А ты как думал, почему я хочу втиснуть в этот контракт всё, что можно? У меня за спиной Главный мракоборец, а сам Министр следит, чтобы вся эта гоблинская заварушка оставалась самой охраняемой тайной Министерства.       — Вообще-то самая охраняемая тайна Министерства — это армия гелиопатов.       — Я думала, это личный Чертохолопый головосек Министра.       Он фыркнул.       Их кружки снова наполнились. Он вытянул ноги — длинные, прямые.       Солнце, должно быть, коснулось горизонта: небо зарделось, и ржавый свет окрасил всё в пурпур. Шляпки грибов стали зеркалами.       — Чего ещё хочет публика?       Казалось, что это произнес ребёнок — немного потерянный, немного испуганный и отчаянно ждущий ответа.       По его профилю прошла лёгкая рябь реакции, но он продолжал смотреть на фей. Гермиона проследила за его взглядом: голубые искры собрались у основания дерева и медленно закружились вокруг него, поднимаясь спиралью. Это был идеально синхронизированный, почти ритуальный танец.       — Насколько обобщённо? — спросил он. — Публика как институт коллективного безмыслия? Или люди на пару градусов ближе? Девушку вроде тебя просто топят в ожиданиях, знаешь ли.       — Дай мне золотую середину, — сухо сказала она.       — Хорошо, — весело согласился он. — Они хотят, чтобы ты шла на них, на этих злодеев и противников, свирепая, как Энио, топала изящными ножками и всех побеждала.       — Я даже не смогла собрать подписи под петицией.       — Тогда они будут ждать фокуса… капли убедительного зелья. — Он не соизволил повернуться к ней. — Есть ещё твой привычный метод — поджигать люд…       — Не привычный! — рявкнула она. — Я так не делаю! Это просто       (Просто что?)       — Люди становятся жертвами механизма Вселенной, который гарантирует, что любой, кто перейдёт тебе дорогу, самовозгорается, — любезно подсказал Драко.       — Если бы это было правдой, ты бы не дожил до двенадцати.       Он ухмыльнулся.       — У меня иммунитет.       — Невозможно.       — Вселенная путается, сталкиваясь со столь симметричным совершенством.       Он наконец посмотрел на неё и провёл рукой по лицу. Она не удержалась от смеха.       Раздался писклявый щебет. Феи разделились на группы и начали медленно кружить вокруг каждой ветви своего дерева.       Клочки неба между переплетёнными кронами были фиолетовыми и розовыми. В этих цветах Драко выглядел мягким. Опасным. Прекрасным.       Он наклонился через подлокотник с ухмылкой.       — Я уверен, что общее мнение — даже среди самых близких тебе людей — таково: через десять лет Баррос будет давно забыта, размытое пятно в коллективной памяти. Она будет сидеть в какой-нибудь лачуге, с соломой в волосах, рыдая… А самым грозным юридическим отделом в Министерстве будет руководить мадам Грейнджер.       (О, ей безумно понравилось, как он это сказал — с подчёркивающим изгибом одной брови.)       — Ещё через десять лет Бруствера сошлют в какой-нибудь глухой угол Плимута, где он будет играть в плюй-камни в одиночестве и разговаривать с чайками. Министерство вступит в новую эру тиранического равенства, огненной эффективности и практичных портключей — под руководством Министра Грейнджер.       Она сжала губы, пытаясь выглядеть неодобрительно, и покачала головой. Поставила пустую кружку в сторону и тоже наклонилась вперёд.       — А за эти двадцать лет ты наконец избавишься от Кенни?       — Дай мне хоть немного кредита доверия, Грейнджер. Он исчезнет к концу года.       — Правда?       — Я же пишу за него отчёты. Я постепенно перехожу от дипломатии к полной честности.       — Я бы хотела почитать один.       — Могу показать последний.       — Покажи.       Его план действий был поразительно похож на тот, с помощью которого она избавилась от Стемпа. Вместе они могли бы вычистить Министерство от всех гнилых яиц.       Она оказалась права — место оживало по мере того, как день темнел. Примерно через полчаса они окажутся в террариуме, набитом биолюминесцентной флорой, фауной и грибами.       Листья трепетливых кустиков в дикой природе были куда живее. Они подпрыгивали, дрожали гипнотически и стремительно меняли оттенки.       — Помнишь, мы говорили о «Теогонии»? — спросила она. — О том, как обычных ведьм и волшебников обожествляла история?       — Да.       Красивые, красивые трепетливые кустики.       Гермиона тяжело сглотнула и задала вопрос, который тогда не решилась задать…       — Спустя годы и годы… богиней чего буду я?       Она услышала, как он медленно вдохнул, затем выдохнул с низким, задумчивым «хмм».       Через несколько секунд он сказал:       — Ты будешь богиней ума, разумеется. Добрых дел и практичности. Учёности. Плохих каламбуров. Решимости и соревновательности. Бесконечных амбиций и стремления реализовать их любыми средствами.       Её сердце упало куда-то к колену. Она не думала, что может ненавидеть ответ сильнее.       — Затхлых книг и ужасных волос, — пробормотала она, глядя на колено.       — Книг — да. Волос — нет.       Это не особо помогло. Всё равно копна, да?       — Я не чувствую себя обожествлённой, — тихо призналась она. — Я чувствую себя карикатурой.       — В этом и суть обожествления. Это кульминация поверхностных представлений, смешанных с теми надоедливыми ожиданиями, что были раньше.       Она подняла взгляд. Он смотрел на неё холодно и внимательно.       Это не то, что я имела в виду, хотелось крикнуть ей. Мне плевать на поверхностные представления.       Она хотела от него чего-то другого. И всегда — большего.       — Представления — глупы, — сказала она.       — Очень.       — А как воспринимают тебя?       Он пожал плечами, будто ему всё равно.       — «Исправившийся», в кавычках.       — Представления очень глупы. И невежественны.       Час подкрадывался к началу навигационных сумерек. Террариум пульсировал жизнью, и она бы с радостью проигнорировала всё вокруг, лишь бы смотреть, как он выглядит в этот момент.       — Ты — бог ужасной поэзии, превосходной музыки, экспертного нытья и острых граней. Ты… бог сюрпризов. Поразительной вдумчивости, неожиданной лёгкости, внезапных улыбок, ошеломляющей внутренней силы, резкой глубины и — и — симметричного совершенства.       Боже, какого чёрта, это резко свернуло не туда. И она сказала всё это без капли иронии. Её голос был мягким… чуть торжественным…       Он просто смотрел без выражения.       Ей казалось, что она сейчас взорвётся.       — Я не хочу быть Министром, — выпалила она в ужасе.       Он медленно сглотнул и спокойно сказал:       — И правильно. Из таких, как ты, Министров не делают.       — Если и сделают… — она запнулась, — то только после того, как высосут из меня всё стремление.       Она больше не могла выдерживать его взгляд. Повернулась к феям; их спиральный танец почти завершился. Они ярко мигали голубым среди верхних ветвей.       — Тебя невозможно остановить в стремлении, поэтому ты никогда не станешь Министром.       — И отлично, — пробормотала она. — Я же сказала. Я не хочу быть Министром.       Её тревога снова рассеялась в последовавшей тишине. Глаза закрылись.       — Чего ты хочешь? — спросил он.       Она приподняла веки и встретилась с тем же пугающим взглядом.       — Я хочу больше узнавать о Магии. Хочу вместе с Падмой создавать сканирующие устройства. Хочу дальше развивать АБГ и делать магические видеокамеры и проецирующие омуты памяти. Хочу организовывать культурные и образовательные мероприятия с ЛУМП и помогать ФСС расширяться за пределы Лондона. Хочу прокладывать путь, чтобы эльфы могли сами себя наделять силой. Хочу создать НПО, которая будет по-настоящему заботиться о таких охраняемых местах, как это, как поселение Федельм, которыми Министерство с радостью пренебрегает. Хочу основать организацию, способную нейтрализовать десятилетия экологического ущерба. Когда-нибудь хочу помочь улучшить учебную программу Хогвартса. Я хочу… делать. Я не хочу управлять.       Пауза.       — Этот план более слоёный, чем трайфл.       Она громко рассмеялась от неожиданности и склонила голову в его сторону. Бог неожиданной лёгкости — действительно.       И внезапных улыбок — как та, что была у него сейчас.       — Я знаю, что это невозможно, — признала она.       — Разве?       — Ты сам сказал, что я не могу всё.       Он снова задумался, чуть сдвинув челюсть.       — Это невозможно в том виде, в каком ты хочешь. Ты не можешь ставить галочки — довела до идеала, закрыла, дальше. Но если позволишь вещам быть хаотичными, будешь готова откладывать снова и снова и научишься… пробовать, то…       — …То?       — Ты одновременно выполнила два мощных, принципиально разных заклинания. И одно из них — без палочки.       — Не то же самое.       Он тяжело, устало вздохнул.       — Мерлин. Если бы ты просто перестала, чёрт возьми, зацикливаться на том, сколько ты делаешь, и начала смотреть на то, что ты можешь делать и уже делаешь, клянусь тебе, Грейнджер, со временем — и куда быстрее, чем ты думаешь — ты превзойдёшь даже собственные альпийские ожидания.       Он украл у неё голос. Она открыла рот — и ничего не вышло. Она смотрела на него, как фигура с полотен Эдди — обнажённая, умоляющая…       Голос вернулся с такой силой, что удержать его было невозможно. Слова вырвались, будто их катапультировали из горла.       — Я хочу иметь возможность всё обсуждать… проговаривать… с тобой, — сказала она. — Пока я делаю то, что делаю, и то, что могу. — Она посмотрела в небо. — Разговоры с тобой… это… помогает. Очень.       Она чувствовала вес его взгляда на каждом дюйме себя.       — Это осуществимо, — протянул он.       Закончив танец, феи оторвались от своего дома и отправились бродить. Они зависали под ветвями и светящимися цветами, как маленькие звёзды, созданные Драко.       За этими ветвями, в неровных пятнах индиго…       Когда на небе звезд сияет ряд,       В кустах ночные светляки горят       Подобно звездам, и, на первый взгляд,       Их тусклого горения хватило б,       Чтобы небесным подражать светилам,       Но эта роль им явно под силу.       — Нам пора уходить. Мне не хочется выяснять, что тут бродит после наступления темноты.       Она поднялась с огромным трудом. В тот вечер притяжение было особенно убедительным.       Драко посмотрел на кресло, вытащил палочку…       Посмотрел на Гермиону, подавил ухмылку и ушёл…       Оставив её смеяться про себя, пока она убирала оба кресла и кружки.       Она шла медленно, неохотно. Сопротивление, гравитация и подъём объединились в серьёзного противника.       Красоту вокруг было трудно осмыслить. Лёгкие наполнялись потоком пейзажа…       Драко снова шёл чуть впереди — Орфей, ведущий её обратно в ад. Если бы он обернулся — осталась бы она здесь навсегда?       Она резко остановилась.       И медленно — очень, очень медленно — повернулась, впитывая каждый слой окружающего.       Земля, покрытая пульсирующим синим свечением мха, стебли лунной росы, так точно названные, сияющие лиловые грибы и ослепительные светлячки, ползущие от одного к другому. Трепещущие кустики мерцали синим, фиолетовым, бирюзовым, как неоновые огни. Древо Жизни вдалеке пристыдило бы рождественскую ёлку Трафальгарской площади. Да что там — любое дерево здесь.       А затем феи — крошечные, мерцающие колокольчики — свободные, дикие, летящие как угодно.       Завершив круг, она снова смотрела на Драко. Он стоял боком, заложив руки за спину, глядя вверх, на фей. Он отнимал у всего вокруг немного света, по крупице каждого оттенка — и превосходил их всех. Его кожа была покрыта лунной росой, глаза сияли пушечной сталью, волосы и одежда были до боли, до жжения синими.       Он был её синим огоньком, воплощённым в жизнь.       Взойди мне на ладонь, любовь моя.       Позволь мне различить все твои цвета.       Почувствовав её взгляд, он обернулся. Она улыбнулась ему — ослепительно, беспомощно, безмерно, не заботясь о том, что он увидит влагу, собирающуюся в её слишком ярких глазах.       Он не улыбнулся в ответ. Он просто долго смотрел — трезво, строго, возможно, чуть критично — пока ей не показалось, что вибрирующее сердце пробьёт спину.       Он отвернулся. Гермиона рванулась вперёд, обогнала его и, развернувшись, пошла спиной.       — Я не могу поверить, что это реально, — восторженно выдохнула она. — Это чертовски, чертовски, сногсшибательно невероятно.       Драко без особого энтузиазма промычал.       Он смотрел прямо перед собой — будто «глаза на цели», будто не мог дождаться, когда отсюда уйдёт. Чудак.       — Ты не согласен?       — Достаточно впечатляет, — признал он с крайним небрежением. — Я просто видел это много раз.       — А, ну да. — Она ухмыльнулась. — Драко Малфой быстро устаёт от природы и красоты.       Он бросил на неё косой взгляд, приподняв бровь.       Помнил ли он ту ночь — прекрасную ночь, красоту которой он не хотел признавать? Нет, он был недостаточно сентиментален, чтобы хранить их моменты, как цветы между страницами любимой книги.       В одном шаге от барьера Гермиона бросила последний жадный взгляд, вдохнула вечный весенний воздух — и шагнула спиной в зимний лес.       Темно. Тихо.       — Мы можем аппарировать прямо отсюда, — пробормотал Драко, пока её глаза привыкали.       Но почему? В конце концов, Данте и Вергилий…       — Пройдёмся немного? — предложила она. — В конце концов, Данте и Вергилий должны были пройти через тёмный лес, прежде чем войти в ад.       Он издал короткий, лишённый веселья смешок, но согласился.       И они пошли по тёмной лощине, такой жуткой теперь. Пальцы влюблённых превратились в демонические когти. Случайный треск веток и внезапные ухания сов усиливали мрачную атмосферу.       Гермионе не было страшно.       По тому, как склон постепенно выравнивался, она поняла, что они близко к месту назначения. Она остановилась — и остановила его лёгким касанием руки.       — Готова к аду? — едко спросил он.       — Насколько возможно.       Они потянулись друг к другу одновременно. Когда её пальцы нашли его (оба одинаково холодные), она подняла подбородок и отчётливо произнесла:       — Реннервейт!       Раздался взрыв громкого шелеста.       — Ты упрямая идиотка, — простонал Драко.       Смех Гермионы утонул в звуке аппарации.       Они появились в кабинете. Она была здесь лишь раз, мимолётно. Книжные шкафы от пола до потолка манили, обещая недели увлечения и восторга. Справа послышался скрип — Драко выдвинул ящик одного из столов, достал свиток и протянул ей.       — Отчёт Кенни по вылазке в Панах.       Гермиона улыбнулась и потянулась взять — но отдёрнула руку и сначала сняла его куртку. Они обменялись предметами, и она сказала:       — Спасибо.       Она крепко сжимала свиток, глядя, как он уходит.       — Драко, — окликнула она, когда он уже был у двери.       Он косо посмотрел через плечо.       — Спасибо.       Лоб его разгладился, и он снова долго посмотрел на неё.       — Спасибо, — повторила она, чуть тише.       Он кивнул один раз и ушёл.       Гермиона вдохнула — и начала читать отчёт.       Очень скоро она недоверчиво захихикала. Тон был таким же глубоко уставшим и раздражённым, как и его устные тирады, но манера письма была совершенно не характерная Драко. Искусственная, чрезмерно утончённая напыщенность и помпезная многословность — она ни за что бы не связала это с ним.       То, что Кенни описывался в третьем лице, было гениальным ходом.       Она закончила, фыркнув над строкой о «доблестном избиении креветки», и подняла глаза — Драко стоял в дверях.       — Это читается как блестящий фарсовый травелог. Это нужно публиковать. Я не могу решить, сделала ли я миру одолжение или медвежью услугу, познакомив тебя с Вудхаусом.       Он тонко улыбнулся. Выглядел он очень, очень уставшим. Возможно, это было воздействие её ужасно раздражающего голоса.       — Ну, — сказала она, стараясь понизить тон, — мне пора возвращаться к делам.       — Да.       Она оставила свиток на его столе и пошла к выходу — к нему — остановившись рядом.       Он нахмурился устало; не настолько, чтобы её тревожить, но достаточно, чтобы ей захотелось стереть это выражение. Вместо этого она обхватила его предплечье. Левое. Там, где была метка.       И слегка сжала.       С каждым шагом к камину она чувствовала, как с неё будто падает груз — откуда-то сверху.

Уходит.

Сцена 6

Руины древнего амфитеатра. Входит ГЕРМИОНА, через камин, подавленная.

      Дом показался ей чужим. Ужасный беспорядок, который она оставила, напоминал рваный рельеф неизведанной планеты.       И одновременно — был до тошноты, до отвращения знакомым.       1 день, 16 часов, 35 минут.       Она решительно вернулась в кабинет, заняв своё место на сцене. Свитки лежали на полу; она подняла их и вычеркнула все упоминания об актах об отмене рабства и трудовом законодательстве.       Вот её список дел после принятия Эльфийского контракта:       Открыть давно забытую бутылку джина.       Подстричься.       Уехать на выходные. В отпуск — куда-нибудь в новое и красивое место. С Драко.

Сцена 7

Остаётся ли это гостиной, если ты мёртв?

      Гермиона была мертва.       Изнутри, разумеется.       Было три часа ночи.       8 часов, 30 минут и 0 секунд до начала.       Призрак Времени бесцельно шаркал где-то рядом.       Кто ты, без права в этот час ночной…       Ужасный, двусмысленный час.       Она не могла спать. Она даже не могла лежать в постели.       Она распласталась на сине-белом ковре, среди голубых стен, слушая собственный голос, говорящий на абракадабре.       Ей казалось, будто она лежит на абиссальной равнине, а на груди у неё — камень Сизифа.       8 часов, 29 минут и 59 секунд.       58 секунд.       57 секунд.       56 секунд.       55 секунд.

Занавес.