В плену твоего дыхания

Дождь стучал по жестяному подоконнику так, будто кто-то бил по черепной коробке. Эва даже уже перестала дёргать привязанными к батарее руками. В комнате царил мягкий, приглушённый полумрак. Старый ночник с матовым стеклянным абажуром в форме гриба горел на низком столике у дивана. Свет от него был тёплым, янтарно-рыжим, растекался по стенам неровными пятнами и достигал подола её свадебного платья. Она сидела на полу, прислонившись спиной к холодной чугунной гармошке батареи. Белое платье — то самое, сшитое на заказ и ненавистное ей, с тончайшим кружевом на рукавах и атласной юбкой, — уже успело испачкаться и слегка порваться. Судя по всему, Амен вовсе не был осторожен, пока похищал её. И ей так было плевать. Она не была обычной невестой. Она была той, кто в душе был благодарен за это стечение обстоятельств. Подол смялся, один рукав сполз с плеча, обнажив ключицу и тонкую цепочку с небольшим ключиком, которую она носила с самого рождения. Эва верила, что его подарила мать, поэтому он защищал её от бед. Был ли сегодняшний день бедой? Руки онемели от того, что были заведены назад, запястья были стянуты верёвками — не слишком туго, но достаточно, чтобы начать ныть. Она осмотрелась вокруг. Квартира, несмотря на всё, странным образом дышала уютом. Или, возможно, это её больной мозг снова пытался ухватиться за что-то хорошее в нём? Вот плед в коричнево-бежевую клетку, небрежно брошенный на продавленный диван. Вот кружка с недопитым кофе, судя по всему, который он пил, пока она была без сознания. Книги, стопками лежащие на полу у стены. Запах мокрого асфальта, пробирающийся через окно, смешанный с ароматом его парфюма… Даже облупившаяся краска на батарее казалась здесь не убожеством, а какой-то честной старостью. Из коридора доносились тяжёлые шаги по старому паркету, а потом голос — низкий, родной, усталый, с хрипотцой человека, который уже третьи сутки почти не спал. Он говорил по телефону резко, иногда переходя на шёпот, от которого становилось особенно не по себе. Амен мерил комнату шагами. Тизиан орал на том конце, и имел на это полное право. Амен прекрасно понимал это. — Ты блять в своем уме? Ты ведь должен был забрать своего племянника, какого хрена у нас оказалась Эва? — Нико теперь его единственный наследник мужского пола, Саамон сожжет всё, чтобы его достать. А если ему придётся своими руками обменять его на Эву, это останется законом. Блять, Тиз, я знаю законы Кольца, ясно? — Амен, сам то веришь в то, что сказал? Ты похитил её в день, блять, свадьбы. Мне хотя бы не ври. Ты уверен, что обменяешь её на Нико? — Ты сейчас говоришь о моём племяннике, сука, я обменяю весь мир на него. — Я надеюсь, это так…потому что нам не нужны дополнительные проблемы с Саамоном и, уж тем более с Ашем, который сейчас поднимет все кланы, чтобы достать «сбежавшую невесту». Ты когда с Саамоном свяжешься? — Я свяжусь с ним завтра. — Блять ты охуел? Какое завтра, Амен! Послышался и голос Агнии. — Он там совсем сошел с ума? Это всё из-за этой девки, да? Я скажу «Фараону», что у него помутнение рассудка. Клянусь, если он не отдаст девчонку сегодня же… — Тиз, мне насрать, ясно? И Агнии скажи, что её мнения никто не спрашивал. «Фараону» передай, что звонок с Саамоном завтра. Это моё дело, моя миссия, моя месть и мне решать. Всё. Он швырнул телефон на кровать, в которой не спал целый год. Целый год, проведенный в доме Меренсета ради того, чтобы разрушить весь его мир. Казалось он уже и человеком другим стал. И казалось, что и его мир рушился, хотя он никогда не обладал таким. Эва всё слышала. Слёзы застыли в её глазах, когда он вошёл. Она не дала им волю. Лишь отвернулась, чтобы он не видел. Амен остановился в дверном проёме — высокий, в чёрной водолазке, которая обтягивала плечи и грудь, выдавая постоянное напряжение мышц. В правой руке он держал пистолет, ствол был опущен, но палец лежал вдоль спусковой скобы так естественно, словно это была часть его тела. Из голенища правого ботинка торчала матовая рукоять ножа. Как всегда. Свет ночника падал на него сбоку, мягко обводя резкую линию скулы. Он посмотрел на неё. Очень долго. Слишком долго. Пистолет в его руке чуть качнулся, но Эве не было страшно. Перед ней всё ещё был человек, который жил с ними под одной крышей весь год. И который, чёрт возьми, так охотно кидался под пули ради неё. Работа ли была это? Человек, которому она доверяла. До того дня, пока не узнала, кто он и за чем он гнался. А потом Амен тихо, почти беззвучно произнёс: — Потерпи до завтра. Нужно заставить твоего отца немного понервничать. Как только он согласится на обмен по всем законам Кольца, всё закончится. Эва смотрела в эти серые глаза — те самые, которым позволила пробраться под кожу. Глаза, в которых она видела когда-то не только ярость, но и что-то тёплое, почти человеческое. Теперь эта вера казалась ей такой глупостью — детской, наивной, болезненно-смешной. Как будто она могла поверить, что волк перестанет быть волком, если дать ему поесть с руки. — Кажется, твои напарники не очень рады твоим действиям, — сказала она тихо, почти без эмоций, но с той острой точностью, которая всегда попадала в цель. Она так хорошо умела его раздражать. И не только. Она умела делать с ним всё. Но, слава богу, она не до конца осознавала это. Амен напрягся. — Молчи, — бросил он, пройдя к окну, чтобы закрыть его плотнее. — Это тебя не касается. Но Эва не могла молчать. Не теперь, когда правда висела между ними, как натянутая струна, готовая лопнуть от любого вздоха. — Нико принадлежит и нашей семье тоже, Амен, — продолжила она ровным голосом, в котором не было ни мольбы, ни угрозы, лишь факты. — Мой отец не отдаст тебе так просто своего первого внука. И, судя по всему, последнего. Последние слова она добавила уже тише. Реммао был мёртв. Рэйммс был за решёткой, а Эва была бездетна. Наказание ли это за все грехи её отца? Он резко повернулся. Глаза сузились. — Нико — мой. По крови. По праву. И он не будет расти среди тех, кто вырезал мою семью. Кто убил его мать. — Но будет расти с тем, кто убил его отца. — Законы Кольца — кровь за кровь. К тому же, твой брат был самым настоящим ублюдком. — Тем не менее, он был отцом, Амен. Наш племянник не должен был оказаться жертвой ваших больных законов! Он дёрнулся. Резко опустился на корточки перед ней, угрожающе. Она упомянула то, что всегда разрывало его на части. Она напомнила, что в пятнадцатилетнем Нико, текла кровь не только Мемфисских, не только покойной сестры Амена, но и Реммао, которого Амен ненавидел всей душой, даже после того, как отправил его на тот свет. — Ничего, что осталось от моей святой сестры, не может принадлежать роду Меренсетов, тебе ясно? Я заберу у вас Нико. Она покачала головой с усталой улыбкой. — И после этого успокоишься? Ты уже убил Рема, ты посадил в тюрьму Рэйммса, заберешь Нико и остановишься? Правда остановишься? — Твой папаша вырезал всю мою семью, Эва, — произнёс он голосом низким, надтреснутым, словно слова царапали горло изнутри. — Крики моей сестры… они до сих пор здесь. — Он постучал дулом пистолета по виску, будто пытался выгнать звук наружу. — Даже после того, как я прикончил твоего ублюдка-брата спустя столько лет. Всё ещё здесь. Каждую ночь. Так что да, будет справедливо, если я сделаю с вашей семьёй то же самое. Может, мне стоило начать с тебя. Раздеть, сломать, заставить твоего брата смотреть, как я… Дуло пистолета скользнуло вниз — холодный металл коснулся подола её платья, медленно, почти нежно задрал ткань по бедру. Загорелая кожа вспыхнула в полумраке, притягивая взгляд, как всегда притягивала. Запретная, жгучая, знакомая до дрожи. Эва не отшатнулась. Только дыхание её стало глубже, прерывистей. — Возможно, — выдохнула она, глядя ему прямо в глаза, без тени страха, только с какой-то горькой, всепонимающей печалью. — Возможно, ты и мог бы. Но разница в том, что ты не такой. И тогда, к её сожалению, чёртова соленая вода скатилась по щеке. Но это не был страх. Это было сердце, которое сочувствовало его судьбе. Он был так одинок в своей боли всю жизнь. А теперь, когда ей хотелось бы разделить с ним эту боль, она не могла, потому что её фамилия и была причиной. — А вдруг ты ошибаешься? — холодный металл продолжал подниматься вверх, пока не коснулся края белья, на котором был зацеплен нож. Им же когда-то подаренный. Подарок, который он зачем-то сделал. Подарок, что не должен был делать человек, работающий на её отца, как ей казалось тогда. Подарок, что дочь главы мафии не должна была принимать от «правой руки» отца. Она ожидала от той коробочки что угодно. А там был нож. Чтобы защищаться. Им же теперь похищенная. Глаза Амена сузились. — Ты с подаренным мной ножом собиралась произносить клятву перед богом и потом ложиться под Аша? — он усмехнулся своим же словам. А потом странная догадка коснулась его. — У тебя было ровно три секунды, чтобы его применить на мне, как я тебя и учил. Почему не сделала? В момент, когда он вошёл в комнату, где она надевала свадебное платье. В момент, пока платок с хлороформом коснулся её рта и носа, было ровно три секунды. Но она видела его в зеркале. Это был он. И она позволила этому случиться. — Потому что это не для защиты, а для убийства того, кто собирался меня сегодня коснуться. Мысль о том, что эта хрупкость перед ним действительно собиралась — или всерьёз верила, что способна — убить Аша, заставила Амена на мгновение замереть. Его захлестнул дикий страх за неё. — Собиралась убить Аша? — усмехнулся он, не подавая виду. — Серьёзно? Да ты правда дочь своего отца — абсолютно безумна. — И абсолютно слепа в доверии. Мой отец впервые так сильно доверял незнакомцу. Мне иногда даже казалось, что он доверяет тебе больше, чем Рему. Амен хохотнул, покачав головой. — Не представляешь, как приятно смотреть, как каждый мой шаг разрушает его. Эва улыбнулась ему, той самой ненормальной улыбкой, и на глазах снова проступили слёзы. — Но ты еще не понял самого важного, Амен, — она придвинулась к нему, насколько позволяли верёвки. — Ты отнял у него сыновей, отнимешь и Нико, но ничего из этого его не разрушит. То, что может разрушить Саамона Меренсета, находится перед тобой. Удивительная схожесть её лица с лицом покончившей с жизнью матерью всегда была её проклятием. Для отца существовала сначала Эва, а затем весь остальной мир. И он готов был сжечь этот мир ради неё. И стоило однажды Амену понять это, как его месть приобрела абсолютно другой смысл. Однако, весь парадокс заключался в том, что перед Аменом тоже находилось то, что способно было разрушить и его. — Я знаю, поэтому ты здесь. Твой отец отдаст за тебя что угодно. — Я здесь в день своей свадьбы. Ты знаешь правду уже давно. Ты мог похитить меня и раньше, или позже. Почему сегодня, Амен? Ответ был так прост. Он похитил её, прежде, чем она вышла к алтарю. Потому что… — Люблю создавать шоу, — усмехнулся он. — Брось. За этот год я выучила тебя достаточно. Ответь мне…честно. — Разве ты выдержишь правду? Ты просто оружие в этой мести. — А ты? Твоя месть, разрушающая всё на своём пути, выдержит эту правду, если ты признаешься себе, наконец? Нет, я не оружие. Ты любишь меня. Он коротко усмехнулся, так безрадостно, будто смех застрял где-то в горле и вышел наружу кривым оскалом. — Я думаю, я позволил тебе слишком многое, раз ты наивно веришь, что знаешь меня, — голос его стал тише, но от этого только тяжелее. — Ничего из того, что ты думаешь обо мне — неправда, Эва. Ничего. Я обменяю тебя на Нико, вот и всё. Я не позволю, чтобы продолжение нашего рода осталось в ваших руках. Это всё, что меня волнует. Только это. Эва молчала несколько долгих секунд. Потом спросила тихо, почти шёпотом: — Ты не будешь убивать моего отца? Он резко втянул воздух носом, будто от неожиданного удара. Усмешка исчезла. — А что такое? — бросил он, стараясь, чтобы голос звучал насмешливо, но вышла только горечь. — Больно стало за папашу? Она взглянула на него, без осуждения. Только печаль, глубокая. — Больно стало за тебя, — сказала она. Он замер на мгновение. Потом медленно, почти лениво, провёл дулом пистолета по её щеке, не нажимая, но и не убирая. Металл был холодным, чужим, и от этого прикосновения по коже Эвы пробежала мелкая дрожь, которую она не смогла скрыть. — Стокгольмский синдром? — спросил он, и в голосе его сквозила насмешка, но она вышла какой-то вымученной. Эва резко дёрнула головой в сторону, уходя от холодного металла. — Не болею таким, — ответила она спокойно, почти равнодушно. — Правда? — он усмехнулся. Дуло пистолета медленно скользнуло ниже, прошлось по её ключице, оставляя за собой невидимую дорожку мурашек. Потом ещё ниже, к тонкой золотой цепочке, что висела на груди. Он подцепил её кончиком ствола, слегка потянул — цепочка натянулась, кулон качнулся, поймав отблеск тусклого света. Эва дышала чаще. Не от страха. Что-то другое, более опасное, натянутое, тёмное, разливающее теплоту в животе, и какое-то волнение. Он видел это по её глазам: они не бегали, не прятались. Они смотрели прямо на него. — Защищает от всего, — произнёс он тихо, почти шёпотом, — но не от меня. Она не отшатнулась. Только губы чуть дрогнули в какой-то горькой, честной гримасе. И по тому, как дёрнулась маленькая родинка над губой. — Я сама решила не защищаться от тебя, — сказала она слишком прямо, слишком обнажённо. — Я молилась на него каждую ночь, чтобы свадьба сорвалась. Чтобы всё кончилось, не начавшись. Но я и представить не могла, что ты вмешаешься вот так… именно так, — она специально сделала паузу, будто пробуя слова на вкус. — Ты превзошёл все мои ожидания. Эва никогда не оставалась в словесном долгу перед ним. С первой минуты их знакомства. И по сей день. А ещё она точно знала — даже если бы он её не похитил, она бы сбежала сама. Или просто убила бы Аша. В её голове это всегда выглядело чисто, быстро, почти поэтично: один точный удар, тишина, свобода. И отцу пришлось бы защищать её от того, что настигло бы после. Правда, в глубине души она понимала, что всё было бы куда грязнее, кровавее и страшнее, чем ей представлялось в самых смелых фантазиях. Но это знание не пугало её так сильно, как другое, гораздо более опасное: Амен не мог отдать её Ашу. Не мог отдать никому. Ни одному мужчине. Он просто не смог бы. Ведь не смог бы? — Не надумывай себе лишнего, маленькая, — произнёс он раздражённо, почти рычаще, как будто её мысли жгли ему кожу. Он поднялся резко, одним движением, будто стряхивая с себя её слова вместе с пылью. Эва не отвела взгляд. — Ты мог забрать Нико, — сказала она тихо, но твёрдо. — Мог сделать это без всего этого. Без меня. Я не глупая, Амен. Я знаю, на что ты способен и, что ты никого не боишься. Ты мог взять то, что тебе нужно и уйти. Но ты не сделал этого. Амен замер. Его спина напряглась, плечи поднялись, как у зверя, который чувствует ловушку, но ещё не решил — рвануться или затаиться. А Эва не останавливалась. Ей так отчаянно хотелось услышать от него правду. Ту самую правду, в которую она верила всей душой, несмотря на кровь, несмотря на ненависть, несмотря на всё. — Ты не смог, — продолжила она, и голос её дрогнул только на последнем слове. — Не смог оставить меня там сегодня, правда ведь? С ним. С любым из них. Как же ты собираешься отдавать меня? Его рука сжалась на рукояти пистолета так сильно, что костяшки побелели. Он медленно повернулся к ней. Его взгляд был тёмным, тяжёлым, полным чего-то, что он сам давно запретил себе называть. — Замолчи, Эва, — выдохнул он сквозь зубы. — Просто… замолчи. — Все те разы, когда ты спасал меня во время перестрелок… — продолжила она, и голос её дрогнул, но не сломался. — Когда ты подбирал мой ингалятор с земли. Когда ты… — она коротко, горько засмеялась, почти беззвучно, — когда ты целовал меня. Я верила тебе. Ты мог притворяться, что работаешь на отца, но ты не мог притворяться настолько хорошо. Он смотрел на неё сверху вниз, и в глазах его было что-то тёмное, почти звериное. — Надеюсь, ты больше не веришь, — отрезал он холодно. — Будет очень глупо верить человеку, который разрушил твою семью. Который продолжает вырезать корни твоего рода. Тошнота подкатила к горлу Эвы. Обжигающе. Она ненавидела всё, что он сделал. Каждую каплю крови, каждую могилу, каждый крик. Но её сердце… её сердце болело за него так сильно, что казалось, сейчас разорвётся. Боль, которую он таскал на своих плечах все эти годы, внезапно стала её собственной — тяжёлой, удушающей, невыносимой. — Твоя боль никогда не может стать оправданием твоего предательства. Потому что ты не такой. Он резко опустился к ней — одним движением, как хищник, который больше не может терпеть. Пальцы, покрытые буквами имён, сжались на её горле. Лицо его оказалось так близко, что она чувствовала жар его дыхания на своих губах. — А какой я, Эва? — прорычал он, и в голосе его впервые за долгое время что-то треснуло. — Моя семья была зарезана у меня на глазах, когда мне было столько же, сколько сейчас Нико. Я слышал, как они умирают. Один за другим. Позже мои напарники кричали в пытках из-за «операций», которые проводили твой отец и твои братья. Годами. Какой я, по-твоему, после всего этого? Скажи мне. Какой? Эва не дёргалась. Не пыталась вырваться. Только смотрела — прямо, без слёз, без страха, только с той же глубокой, раздирающей печалью. Его всё существо так сильно было сконцентрировано на мести, что он ведь даже не осознал, как превратил собственного племянника в сироту, убив Реммао. Плохой или хороший, но он был отцом Нико. А Эва знала другого Амена. Амена, который по вечерам у гостевого домика, играл на гитаре музыку написанную её матерью — «Ночь в Каппадокии». Амена, который прикрывал её собой, якобы, потому что это была его работа. Амена, который держал ингалятор у её рта. Амена, который целовал её страстно, так как никто и никогда в жизни, а потом извинился за это, ведь как посмел он тронуть что-то настолько ценное и недоступное для него. Это всё не могло быть хорошо продуманной игрой. — Хочешь казаться жестоким игроком, но ты не такой, — выдохнула она, и в её голосе смешались презрение и что-то болезненно-нежное, от чего у него внутри всё перевернулось. Тогда он решил показать, что это не так. Он впился в её губы — жёстко, глубоко, без предупреждения, без пощады. Поцелуй вышел грубым, односторонним, почти наказывающим: зубы царапнули её нижнюю губу, язык вторгся без спроса, пальцы другой руки впились в её волосы у затылка, фиксируя голову, не давая отвернуться. Она не могла оттолкнуть его, потому что руки были связаны за спиной, тело прижато к стене его весом. Не могла влепить пощёчину. Не могла даже поддаться, хотя вся её душа рвалась именно к этому. Она так хотела бы сдаться, растаять, забыть обо всём. Поэтому поцелуй получился именно таким: быстрым, злым, выжигающим. Он оторвался резко, оставив её губы припухшими, влажными. Амен криво усмехнулся, даже слегка триумфально будто бы, но в глазах мелькнуло что-то тёмное, почти испуганное. — Молодец, хоть что-то ты делаешь правильно, Эва. — Зато ты делаешь неправильно, — выплюнула она ему в лицо, тяжело дыша, срывающимся голосом. — Я и есть то последнее, что важно отцу. Если ты не убьёшь меня, твоя месть не будет иметь смысла. Давай же. Закончи это. Но ты не можешь. Ярость и отчаянное желание показать ему правду, ту самую, которую он отказывался видеть, затуманили ей рассудок. Воздуха вдруг стало катастрофически мало. Грудь сжало, как тисками, знакомая тяжесть навалилась, но на этот раз она не стала бороться с приступом. Наоборот, подтолкнула его ближе к краю. — Не провоцируй меня, принцесса Меренсетов, — прорычал он грозно, отстраняясь, потому что собственные мысли уже шептали ему о безумии: сорвать с неё платье, взять силой, сломать окончательно, чтобы она наконец замолчала. Он выпрямился, пока ещё не замечая, как её дыхание стало судорожным, хриплым, как грудь вздымается слишком часто и слишком резко. — А то я ведь могу и отправить тебя жениху запачканную, — добавил он тише, почти угрожающе. — Тогда ни один клан не возьмёт тебя в жёны. Никто. Первый настоящий хрип сорвался с её губ. Глаза расширились, губы посинели по краям. Она начала хватать воздух ртом, но каждый вдох выходил короче предыдущего. Он среагировал мгновенно. — Блять, — выругался он сквозь зубы и метнулся к карману своей куртки — именно той, в которой похитил её несколько часов назад. Пальцы лихорадочно нащупали знакомый пластиковый корпус. Глаза Эвы, уже затуманенные, следили за каждым его движением. Похититель, который так предусмотрительно прихватил её ингалятор. Поразительно. Он мог бы продолжать врать себе и ей. Мог бы смотреть, как она задыхается. Но нет. Он быстро приставил ингалятор к её губам. И тут случилось то, чего он не ожидал. Эва мотнула головой так резко и отчаянно, словно от этого зависела её жизнь. В данном случае — смерть. Она оттолкнула его руку локтем, насколько позволяли связанные запястья. Забилась ногами, пытаясь отодвинуться, оттолкнуть его тело своим. Ей нужно было ещё совсем немного — несколько секунд без воздуха, чтобы довести его до края, чтобы он наконец сорвался, чтобы правда вырвалась наружу вместе с его яростью или отчаянием. Но Амен хотел другого. Он хотел, чтобы конец этого дня для неё не наступил. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. Сжав её лицо пальцами, он зафиксировал голову и силой прижал ингалятор к её рту. Под натиском его тела сопротивляться стало почти невозможно: он навалился всем весом, прижимая её к стене, коленом раздвигая её ноги, чтобы она не могла оттолкнуться. — Ты сошла с ума? — в его голосе смешались злость и страх, настоящий, неприкрытый страх, который он уже не мог спрятать. — Эва, дыши, мать твою! Слёзы даже застыли в её глазах от этого «дыши». Слово вырвалось у него так отчаянно, так искренне, что на секунду она почувствовала, как внутри что-то треснуло — не у неё, у него. Он так отчаянно хочет, чтобы она дышала. Разве он сможет причинить ей боль ради мести? Разве сможет смотреть, как она угасает, если один её хрип заставляет его срываться на колени? Он кивал на каждый её вдох — коротко, механически, будто вёл мысленный счёт: один… два… три… Да. Она должна дышать. Она не должна переставать дышать. Никогда. Сейчас она в его руках. Её дыхание в его власти. Или… наоборот. Совсем наоборот. Он — в её власти. Прямо сейчас. Полностью. Когда спазм наконец отпустил, а грудь начала подниматься ровно, глубоко, он медленно отстранился. Попятился назад, словно боялся, что прикосновение к ней снова сломает его. Устало опустился на пол напротив неё, прижавшись спиной к стене и подтянув колени. Он потёр лицо ладонями — сильно, будто пытался стереть с себя всё, что только что произошло. Лишь глубоко выдохнул, почти простонал, а потом поднял взгляд на неё. В её медово-зеленых глазах было на удивление столько нежности. Не жалость. Не торжество. Просто нежность. Тихая, всепрощающая, от которой ему стало ещё хуже. — Как же ты собираешься победить их, если ты так слаб, Амен? — спросила она тихо, почти ласково. — Что если и они знают твоё слабое место? Которым являюсь я. Он смотрел на неё несколько долгих секунд. Он был по-настоящему зол. — Тебе лучше заткнуться, — произнёс он хрипло и устало. — Потерпи эту ночь без глупостей.