На кончине собственной воли

If this fire is wrong, let it burn till the end

Последующие часы тянулись для Эвы как наказание. Амен исчезал в другой комнате, и оттуда иногда доносились глухие, металлические звуки: лязг затвора, щелчок обоймы, шорох патронов, которые он перебирал. На улице выл ветер ещё более злобно, ноябрьским холодом пробирался в квартиру сквозь щели в старых рамах, задувал под тонкую ткань платья, заставляя кожу покрываться мурашками, а потом и настоящей дрожью. Тизиан звонил ещё лишь раз, чтобы сообщить, что Саамон вместе с Ашем подняли уже на уши всех. Что если кто-то найдёт их, ворвётся сюда и всадит Амену пулю в лоб? Как быстро разорвётся сердце Эвы на части от этого? Её начало колотить от холода, оттого и мысли в голове были такими жуткими. Зубы стучали, пальцы немели. На улице был чёртов ноябрь, а на ней это дурацкое, открытое платье, которое просто издевалось над ней, как и весь договор брака — сплошное издевательство. Эва сжалась, насколько позволяли связанные руки, прижалась спиной к стене, пытаясь сохранить хоть каплю тепла. Потом не выдержала. — Ты бы сообщил, что собираешься похищать, — выкрикнула она в сторону приоткрытой двери, чтобы он услышал. — Я бы надела спортивный костюм и что-нибудь потеплее. Хотя бы куртку или… чёрт, хоть носки! Амен, чёрт тебя подери! Он знал, какой она была занозой в заднице. Даже сейчас не переставала быть. Из соседней комнаты донёсся короткий, сухой смешок без веселья, но и без злобы. — Я рад, что ты не ревёшь, — отозвался он спокойно, почти буднично. — Как обычно должны делать похищенные. Эва фыркнула. — Я не из таких. Ты должен был давно уже понять. Он появился в дверном проёме, его пистолет был спрятан за пазухой. Он посмотрел на неё долго, молча, а потом кивнул, будто соглашаясь с чем-то, о чём она даже не говорила. Бойкая, цепкая, умная. Дочь ублюдка — Саамона. Дико красивая. — Конечно. Ты даже однажды отвесила мне пощёчину. — В его голосе мелькнуло что-то похожее на воспоминание. — С такой силой, что я на миг растерялся. Эва отвернулась к окну. Она почувствовала, как к горлу подступал ком. — Хотела бы я вернуть тот холодный ум, — прошептала она, почти неслышно, но он услышал. Её сердце давно билось в огне. Она помнит, как рука хлестко легла на его щеку за то, что он поцеловал её тогда против её воли. Наглый, жёсткий, как казалось Эве. Она и не ожидала, что то прикосновение губ, перевернёт в ней всё. Амен подошёл ближе, почти неохотно, словно каждый шаг давался ему с боем. Остановился перед ней и опустил взгляд на её запястья. Красные, воспалённые полосы от верёвок врезались в нежную кожу, местами даже проступила кровь. У неё была такая тонкая кожа… Что-то внутри него сжалось болезненно, как будто кто-то стиснул кулак вокруг сердца. Приди в себя, тряпка! — мысленно рявкнул он на себя. Но это не помогало. Ни капли. Её плечи подрагивали едва заметно, но он видел. Она выглядела такой измотанной, такой… маленькой. Когда-то она была неприступной крепостью: идеально уложенные волосы, кожаные куртки, красный мотоцикл, взгляд, который мог разрезать на части, и язык - слишком острый. Принцесса клана Меренсетов — холодная, гордая, недостижимая. Студентка художественного. Её и будто рисовал художник. Теперь эта же девушка сидела перед ним на холодном полу, в свадебном платье, которое он возненавидел всей душой, ведь надето оно было для другого. И всё равно она держала голову высоко, с чуть приподнятым подбородком — как и полагалось той, кто родился с короной на голове, пусть и невидимой. И всё равно она оставалась красивой. Слишком красивой. Опасно красивой. Эва проследила за ним усталым взглядом. Амен исчез в другой комнате на пять долгих минут. Она слышала, как он роется в шкафу, как что-то шуршит, падает, как он тихо ругается себе под нос. Потом дверь скрипнула, и он вернулся с одеждой в руках. Вязаные штаны тёмно-серого цвета и мягкий жакет с высоким воротом. Агния бывало оставляла здесь свои вещи, наивно надеясь на что-то большее. Запах ткани для Эвы был чужим, женственным, с ноткой лаванды и чего-то сладкого. И этот парфюм Эва отлично помнила на Агнии. Она поморщила нос. Жест показался Амену даже смешным. — Серьёзно? — с усмешкой произнесла она, посмотрев ему в глаза. — Мне одеться в одежду женщины, которую ты потрахиваешь, когда тебе одиноко? — Как ты вообще… — Её сладкий запах невозможно ни с кем спутать. У меня хорошая память на запахи, Амен. — Да ты просто овчарка, — усмехнулся он. -— Если не будешь делать глупостей, — произнёс он спокойно, почти буднично, — я развяжу тебя и позволю переодеться в это. Эва чуть приподняла бровь. — Глупостей? — переспросила она с лёгкой издёвкой. — Каких, например, Амен? Предположим. Будет очень занимательно посмотреть, как девчонка, которая еле достаёт тебе до плеча, отнимет у тебя пистолет. Или убежит через дверь, ключи от которой у тебя в кармане. Или, может, я просто наброшусь на тебя с криком и разобью тебе нос? Эва совсем его не боялась. Он смотрел на неё несколько секунд, молча, внимательно. Потом уголки его губ дрогнули против воли. — Мне нравится, что ты реально оцениваешь свои способности, Эва! — сказал он тихо. — И очень наблюдательна. С этими словами он опустился на одно колено перед ней. Пальцы его, грубые, в старых шрамах, коснулись верёвок на её запястьях. Он развязывал медленно, почти осторожно, будто боялся сделать больнее, чем уже сделал. Узлы поддавались не сразу — он слишком сильно затянул их вначале, в ярости. Когда последняя петля упала, Эва невольно выдохнула. Запястья горели. Она начала тереть их друг о друга, пытаясь вернуть кровоток. Плечи затекли так, что казалось, кто-то вбил в них гвозди. Ноги онемели, колени дрожали. У неё еле хватило сил встать, Амен приподнял её удерживая под локоть. Он смотрел на неё напряжённо, не отрываясь. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на вину и жалость. Он протянул ей вещи. Она забрала их дрожащими пальцами и посмотрела на него, но без вызова, но и без просьбы. Он выгнул бровь и не двинулся с места, хоть и понял намек. — Что, прямо перед тобой? — раздраженно спросила она. — Мне тебя в примерочную отвести или что? — отрезал он, но в голосе не было прежней резкости. Только странное веселье. — Тебе вроде было холодно. — А тебе вроде должно быть всё равно. — Эва… — Боишься, что я задушу тебя со спины? Мне сначала запрыгнуть нужно будет. — Эва! Она сглотнула. Горло сжалось, но не от холода, а от внезапной, почти абсурдной мысли. Ей никогда ещё не приходилось раздеваться перед мужчиной. Никогда. Сегодня Аш должен был стать первым — в теории, в той жизни, которую ей навязывали. До дури смешно. Она представляла себе белое платье, свечи, его жадные руки… и внутри всё сжималось от отвращения. Она готова была умереть сегодня, если бы пришлось. Ни за что на свете она не собиралась принадлежать этому жадному, жестокому убийце. А убийце, который стоял сейчас перед ней с пистолетом в опущенной руке, с глазами, в которых мелькало что-то, похожее на нежность, — она, возможно, хотела принадлежать всем сердцем. Всем телом. Всем страхом. Но он, судя по тому, как крепко сжимал рукоять оружия, чтобы вдруг она не сбежала, не собирался её брать. Ни сегодня. Ни завтра. Может быть, никогда. Эва опустила взгляд на вещи в руках. Потом обратно подняла глаза на него. Она медленно, почти ритуально, подцепила пальцами оставшуюся бретельку свадебного платья. Ткань заскользила вниз очень мягко, предательски и с издевкой. Чашки, заменявшие бельё, сползли вместе с платьем, обнажая грудь. Всё тело напряглось от холода, от стыда, от его взгляда. Платье упало к её ногам. Амен не отвёл глаз от её лица. Но дыхание у него всё равно сбилось. Коротко, резко, почти неслышно, но она это услышала. Только она заметила, как его кадык дёрнулся один раз. Сильно. Если бы Эва только знала. Он столько раз представлял её именно такой. Обнажённой. Дрожащей. Чтобы она смотрела на него снизу вверх. Только в его фантазиях не было пистолета. Не было ни страхов, ни слёз, ни ненависти. Голые чувства в тишине. И она будто прочитала его мысли. — Можешь взять меня, — выдохнула она, почти не размыкая губ. Голос дрожал, но слова вышли твёрже, чем она ожидала. — Если хочешь. Тишина стала осязаемой. Она слышала своё собственное сердце. И звук дождя, что барабанил по подоконнику. Чертовски громко. То ли её сердце, то ли её дождь. То ли…его дыхание. Да. Слышно было и его дыхание — оно стало чуть чаще, чуть глубже. Он молчал. Секунда. Она всё равно не сможет полюбить никого другого. Пусть лучше возьмёт он, чем кто-то другой. Две. Её руки висели вдоль тела, всё ещё красные от следов верёвок. Грудь поднималась и опускалась слишком быстро. Кожа покрылась мурашками, и не только от холода. Три. Амен наконец опустил взгляд. Четыре. Медленно. По её шее, по ключицам, по красивой груди — задержался на мгновение дольше, чем требовалось. По животу, который втянулся от одного этого внимания. Ниже. Ещё. Туда, где её бёдра слегка дрожали. Пистолет в его руке тоже дрогнул, кажется, первый раз за всё время. Совсем чуть-чуть. Но она заметила. Между её бёдер стало влажно, и не от желания даже, а от самого факта его взгляда, от того, как он пожирал её глазами, не позволяя себе ни единого движения. Он хотел её. Она видела. Знала. Она хотела его тоже. И, к сожалению, только его. — Эва… На выдохе, слегка мотнув головой. Словно он пытался отогнать её образ. На раздражении и возбуждении. На кончине собственной воли. Глаза его снова вернулись к её глазам. Его теперь горели отчаянием. — Ты ведь хочешь? — тихо произнесла она, сделав шаг и сократив расстояние между ними. — Ты всегда смотрел, когда я рисовала на балконе. Ты всегда играл для меня музыку мамы. Ты всегда приходил, когда я была в бассейне. И всегда ненавидел всех: Пелийского, потому что он был моим лучшим другом. Аша, потому что меня ему обещали. И моего отца, потому что я любила его больше всех. Скажи, что это неправда, Амен. Её ледяные пальцы легли на его щеку. Он вздрогнул. От того, как нежно она коснулась его лица, словно он хрупкий, словно он может разбиться. Эта груда мышц, с жестокостью внутри. До боли. Он хотел её. Идеальную принцессу Меренсетов. В другой жизни, если бы он оставался одним из наследников Кольца, если бы у него было кольцо его отца, которое Саамон уничтожил, возможно он просил бы её руки. Да. В первый же день как увидел. Когда она зашла в кабинет. Когда он почувствовал запах ландышей. По всем законам Кольца он забрал бы её себе. Горькое осознание ударило, выбивая дух. Он никогда не хотел принадлежать Кольцу, но теперь, на долю секунды захотел этого всем сердцем. Грудь Амена поднималась резко, тяжело, каждый вдох давался с трудом. Рёбра ходили ходуном под её ладонью, когда она медленно, очень медленно вела пальцы вниз: по горячей коже шеи, по бьющейся жилке, по твёрдой груди. Дальше ниже, где мышцы уже дрожали от напряжения. Ещё ниже — до самого края брюк, где ткань натянулась до предела, выдавая, насколько сильно он уже готов разорвать всё на себе и на ней. Она была неопытна. Но в их семье трусость убивала быстрее ножа. Поэтому её рука не дрожала, когда она положила ладонь точно поверх выпуклости. Тепло её сквозь ткань обжигала его так, будто она прикоснулась голой кожей. — Завтра я заберу Нико, — его пальцы железной хваткой перехватили её запястье, останавливая. — Ты знаешь законы Кольца. Если это честный обмен, всё кончится там. Если нет — завтра кто-то умрёт. И даже если это буду не я… мы больше никогда не увидимся. Никогда, Эва. Тишина. Никогда. Только их дыхание: его рваное, её слишком ровное, будто она заставляла себя дышать медленно, чтобы не заплакать от его слов. — Тогда, тем более, — шепнула она, почти касаясь его губ своими, — тебе ничего не мешает взять меня. Прямо здесь и сейчас. Её вторая рука поднялась к его затылку, пальцы зарылись в волосы у корней. Она потянула его к себе, но не для поцелуя, а для того, чтобы он почувствовал, как её дыхание дрожит у его рта. Амен не двигался, но его тело уже не слушалось. Бёдра сами подались вперёд, прижимаясь к ней ровно настолько, чтобы она ощутила твёрдую, пульсирующую, невыносимо горячую правду. Снова молчание. Его льды против её озёр. — Ты же говорила, что хочешь по любви, — выдохнул он ей в губы, как с издёвкой. Или же он оставлял себе путь к побегу. Или, наоборот, хотел услышать то, что совсем опустит его на дно имени Эвтида. Пусть она передумает, потому что он не может. Эва подняла подбородок, её губы приоткрылись, влажные, чуть припухшие от одного только их дыхания, которое они делили на расстоянии меньше миллиметра. А это по любви. Но нельзя было этого говорить, иначе магия закончится и жестокая реальность ударит по ним. — Передумала. Хочу по тому, кто симпатичнее. Ты симпатичнее Аша. Это было сказано так просто, так по-детски дерзко — и в то же время так откровенно по-взрослому, что у него внутри что-то окончательно сломалось. Он был так извращённо красив в её глазах: платиновые волосы, упавшие на лоб, светлые, почти белые брови и ресницы, которые делали его взгляд ещё более обнажённым, и глаза — цвета её собственной потонувшей воли, серо-голубые, как штормовое море перед тем, как оно поглотит всё. Желание. Его холодные глаза горели желанием. К ней. Сын Кольца, у которого забрали на это право. Он не ответил. Просто смотрел на неё сверху вниз, как на что-то одновременно драгоценное и обречённое, как на приговор, который он сам себе вынес. А потом резко, одним мощным движением, его руки легли на её талию. Пальцы, всё ещё удерживающие пистолет, вонзились в мягкую, горячую кожу, сжимая так, будто она единственное, что держит его от падения в бездну. Он прижал её к холодной кирпичной стене всем телом, тяжёлой грудью к её груди, бёдрами к её бёдрам, так что она почувствовала каждый дюйм его твёрдости, каждый толчок пульса, который эхом отзывался в её собственном теле. Не больно. Но властно. Так, чтобы холод камня впивался в спину, а его жар в каждую клеточку спереди, не давая пошевелиться, не давая вдохнуть полной грудью. Пути назад больше нет — ни для неё, ни для него. Её дыхание сбилось. Она издала короткий всхлип, который не смогла удержать. Грудь вздымалась чаще, соски тёрлись о его водолазку, затвердевшие, чувствительные, посылая вспышки удовольствия прямо между ног. Он наклонился медленно, мучительно медленно, и провёл кончиком носа по линии её шеи — от ямочки под ухом, где бился пульс, до ложбинки между ключицами, вдыхая её запах так глубоко, будто хотел впитать его в кровь, разлить по венам. Его губы едва коснулись кожи, и горячее дыхание обожгло её, заставив выгнуться. Она задрожала всем телом. Кожа натянулась, как струна от ожидания его прикосновений, которых ещё не было, но которые она уже чувствовала. Страшно. Невыносимо страшно было впервые отдаться мужчине, почувствовать его внутри, его вес, его ритм. И невыносимо хотелось, чтобы это был именно он. Амен. Чтобы его руки сжимали талию сильнее, чтобы пальцы скользнули ниже. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. Эти озёра, зовущие, в которых он тонул весь год, без шанса на спасение. — Ты чистая, Эва, — прошептал он тихо, благоговейно, но в голосе дрожала тёмная, первобытная жажда. — Не такая, как мы все. Пока ещё не такая. Это было последнее предупреждение перед падением. Он давал ей последний шанс сказать нет. Возможно не с Ашем, но с кем-нибудь другим ей бы удалось в будущем… Эта мысль так сильно жгла Амена изнутри, что пальцы, удерживающие пистолет и сжимающие хрупкую талию, сжались сильнее, прижимая её к себе ближе. Его действия против его мыслей. — Тогда ты не должен был пачкать меня изначально. И я не о теле. Она о первом дне, когда он пожал её руку и посмотрел в глаза так, будто можно было потонуть в них. То ли ему, то ли ей. Он коснулся её своей грязной темнотой. Её губы нашли его. Сначала это было робко, почти невесомо, как будто просила разрешения на то, что уже было неизбежно. Амен замер на мгновение, пистолет в его руке дрогнул, но потом упал на ковёр с глухим стуком, потонувшим в их дыхании. Он ответил на поцелуй с такой силой, будто всю свою проклятую жизнь ждал именно этого момента. Он прижался к ней сильнее. Его язык ворвался в её рот, требуя, забирая, но в этой жадности была странная, почти болезненная осторожность, как будто он боялся, что она растворится под его руками. Её обнажённая грудь тёрлась о его, соски мгновенно затвердели от грубой ткани и от того, как он вдавил её в стену яростнее. Она ахнула ему в рот, так тихо и надломленно, что оно словно сломало в нём последнюю преграду. Амен оторвался от её губ только для того, чтобы провести открытым ртом по её шее вниз. Медленно, всепоглощающе, оставляя влажный след, касаясь цепочки. Когда он добрался до груди, то сначала просто выдохнул горячо на кожу, заставив её выгнуться навстречу. Затем жар разлился по её телу с новой силой, потому что его рот вобрал сосок, почти полностью и грудь, сжимая её снизу, будто пытаясь уместить её всю во рту. Эва всхлипнула, запрокинула голову, ударилась затылком о кирпич, но боли почти не почувствовала. Всё внутри неё пылало. И она так сладко отдавалась ему, что возбуждение Амена становилось с каждой секундой всё более невыносимым. Он издал низкий стон, и зубами, с диким наслаждением, провёл по соску, чуть прикусил, потянул, отпустил. Потом ещё раз. И ещё. Каждый раз сильнее. Эва впилась пальцами в его кожу на плечах, пытаясь втянуть воздух. Он поднялся обратно к её шее, прижался всем телом, и Эва почувствовала, насколько он твёрдый, насколько болезненно напряжён, и через ткань джинсов это ощущалось как раскалённый стержень, упирающийся ей в низ живота. — Эва… — голос у него дрожал, с хриплыми, рваными вдохами, — ты понятия не имеешь, сколько раз… Представлял, как ты стонешь подо мной. А узнав, чья она дочь, запретил себе это представлять. Но разум все равно сопротивлялся. Пальцы каждый раз болели от невозможности прикоснуться. Сердце ныло от мысли, что она никогда не будет его. Он бы хотел обрушить на неё ещё все другие свои грубые, грязные мысли. А ещё сказать ей, показать, как сильно он её любит. Не нежно и трепетно, а грубо, жадно, до пепла. Он бы хотел ей показать, каково это: брать не просто по любви, а брать потому что иначе уже невозможно дышать. Её руки поспешно потянулись к краю его водолазки и он позволил стянуть её с себя. — Хочу чувствовать тебя, — произнесла Эва с нескрываемым наслаждением. Она уже не раз видела его таким, не раз чувствовала его кожу под пальцами, когда делала ему перевязку, словно слуг в доме их не было. Но сейчас это было иначе. Сейчас его тело было для неё, с жаждой и готовностью. Эва провела рукой по многочисленным шрамам, что украшали накаченную грудь. Дальше вниз по торсу, и даже там были шрамы. Как и полагалось бывшему командиру группы спецназа. Амен тяжело дышал и смотрел на её ладонь, исследующую его, ласкающую неспешно и с ноткой страха. Эти её невинные действия ещё больше сводили его с ума, и брюки ещё теснее натягивались в паху. Это было не похоже ни на что ранее в его жизни. Ни мимолётные увлечения, ни эскорт, ни Агния. Он посмотрел в глаза Эве. Он впервые в жизни любил. Поэтому это ощущалось так иначе. Его ладонь скользнула меж её грудей, ниже, ещё, и пальцы зацепили тонкую кружевную кромку и потянули её вбок, медленно, миллиметр за миллиметром, словно растягивая это мгновение. Ткань с тихим шорохом оголила её, она была уже горячая, пульсирующая в ожидании. Когда подушечки пальцев наконец легли на неё, прямо на эту мокрую, раскрывшуюся плоть, из его горла вырвался низкий, почти болезненный рык, прямо ей в шею. Он прижался губами к её коже и вдохнул её запах — сладкий, животный, его. Её влажность тут же обволокла его пальцы, горячо и обильно. Он не спешил входить. Сначала нужно было её подготовить. Его крепкие пальцы нежно размазывали её влагу по складкам, по всему входу, но внутрь он не двигался. Только дразнящие, скользкие круги вокруг клитора, лёгкие шлепки по набухшему бугорку, едва ощутимое сжатие между пальцами, и каждый раз её бёдра дёргались вверх, словно умоляя. Он наклонился ближе. Его горячее дыхание коснулось её приоткрытых губ, а кончик носа скользнул по щеке почти невесомой лаской. Амен осознавал: как бы ни было велико и дико их обоюдное желание, он обязан помнить — она всё ещё беззащитна и невинна, пленённая этими его грубыми, почти безумными прикосновениями. Пальцы снова прошлись по всей её длине — от самого входа, где она уже пульсировала и раскрывалась, до самого чувствительного места. Медленно. Очень медленно. Так, что она чувствовала каждую миллиметровую складочку его кожи, каждый изгиб фаланги. — Это то, что ты хотела… чтобы я с тобой делал, Эва? — спросил он, почти целуя её в губы. Эва приоткрыла глаза, в них уже плавился туман, но взгляд всё ещё оставался острым. — Это то, что ты хотел со мной делать, — прошептала она, и в голосе её сквозила одновременно покорность и вызов. Он тихо, хрипло усмехнулся, прямо в её рот. И только тогда, когда её бёдра уже тряслись непрерывно, а дыхание превратилось в сплошной стон, он наконец позволил одному пальцу медленно погрузиться внутрь — всего на одну фалангу, — и замер, наслаждаясь тем, как её стенки жадно сжимаются вокруг него, пытаясь втянуть глубже. — Амен! Её громкий стон, её пальцы впивающиеся в его плечи. Так красиво его имя звучало с её губ в этот момент. Как никогда раньше. Она выгнулась, пытаясь насадиться глубже, но он только чуть качнул головой и тихо, почти ласково произнёс: — Не так быстро. И медленно, даже мучительно, начал вынимать палец — чтобы она прочувствовала каждый миллиметр расставания. Когда он почти вышел, она жалобно всхлипнула. Тогда он снова вошёл на одну фалангу, но уже двумя пальцами, так же неспешно, и замер опять, растягивая её. Её стенки обхватили его жадно, горячо, влажно. И снова прерывистые стоны, только его имя, снова и снова, как заклинание. Её бёдра раздвинулись ещё шире. Он улыбнулся в её шею. А потом опустился ниже — целуя каждый сантиметр её тела по пути: ключицы, ложбинку между грудей, напряжённый живот, который дрожал под его губами. Когда он наконец опустился на колени между её ног, её запах ударил ему в голову — сладкий, тяжёлый, животный. Он вдохнул глубоко, почти застонав сам. На коленях. Прямо перед ней. Как грешник. Его грехи. Его молитва. Эва смотрела на него глазами, затуманенными от желания. Он раздвинул её бёдра, медленно, но властно. Платье её валялось у ног, тонкие трусики — единственное, что осталось. Его губы вновь коснулись её живота. Лёгкий, почти невесомый поцелуй чуть ниже пупка, будто он боялся, что она исчезнет, если он прикоснётся сильнее. Эва вздрогнула, и он замер, глядя вверх, прямо в её глаза. В его взгляде было всё: голод, вина, нежность, которую он прятал, и такая бездонная тоска, что у неё перехватило дыхание. Она почувствовала, как его пальцы на её бёдрах слегка сжимаются, словно он борется с собой, чтобы не сорваться слишком быстро. Когда он наконец отодвинул влажную ткань в сторону, открывая её плоть для своих ласк, он не сразу прикоснулся языком. Сначала просто провёл кончиком носа по её влажной коже, вдохнул ещё раз, посылая волну мурашек по всему её телу. Он хотел сказать ей, что она пахнет как грехи. Его грехи перед его обещаниями. Когда она оказалась полностью открыта перед ним, он замер на секунду, просто глядя. Её губы набухли, блестели, клитор напряжённо пульсировал. Амен тихо простонал и наклонился ближе, а затем закинул её ногу себе на плечо. Сначала он прошёлся языком по всей длине — от самого низа до верха, длинным, тяжёлым движением, собирая её вкус. Она ахнула, вцепилась пальцами в его светлые волосы. Он не спешил. Повторил то же самое ещё раз. Медленнее, сильнее нажимая языком. Потом сосредоточился на входе: язык скользнул внутрь, но неглубоко, скорее дразняще, кружа вокруг, проникая чуть дальше с каждым разом, пока она не начала мелко дрожать бёдрами и переносить свой вес на него. — Вот так… расслабься… дай мне всё, — бормотал он прямо в неё, вибрация голоса отдавалась внутри. Он вернулся к клитору, лёгкими, почти невесомыми касаниями кончиком языка, как будто пробовал её на вкус. Потом движения стали всё быстрее, шире. Когда она начала постанывать громче, он втянул её в рот, нежно и настойчиво посасывая. Её пальцы вцепились в его волосы. Бёдра дёргались навстречу его рту. Эва уже не сдерживала стоны, такие громкие, влажные, отчаянные. А он только крепче прижал её бёдра к себе и вошёл языком внутрь — жадно и глубоко, насколько мог, — вылизывая каждую каплю её желания. И только тогда, когда её тело начало мелко трястись, когда стенки сжались вокруг его языка в первом предоргазменном спазме, он поднял глаза и увидел, как она смотрит на него сверху вниз: губы приоткрыты, глаза стеклянные, щёки в пятнах жара. — Амен… — выдохнула она снова, почти плача. — Пожалуйста… В этот момент его два пальца вошли в неё — медленно, не до конца, и замерли внутри, растягивая и давая ей привыкнуть к полноте, но чтобы ей было приятно. Эва выгнулась сильнее и сильнее сжала его волосы. — Боже… Ей было так безумно хорошо, а внутреннее волнение уже готовило её к тому, что будет дальше, к более болезненному проникновению. Он начал двигать пальцем, тягучими движениями, заставляя её стонать и задыхаться. Его рот тоже работал без остановки: он глотал её. Не просто лизал — заглатывал каждую каплю, каждый всплеск её желания, словно хотел забрать в себя всю её суть. Губы его блестели от неё, подбородок был мокрым, и всё равно он не останавливался, лишь стонал тише, хриплее, когда чувствовал, как она снова истекает ему прямо в рот, как стенки сжимаются вокруг его языка в спазме, который был уже почти оргазмом. — Амен, я… Слова утонули на полпути. Эва закрыла глаза, потому что стыд и восторг смешались в одно невыносимое чувство. Она не знала, что можно стонать так громко, так бесстыдно. Не знала, что её бёдра могут сами раздвигаться шире, умоляя о большем. Не знала, что её собственная смазка может быть такой обильной, что она стекает по его подбородку, а он всё равно пьёт её, глотает, рычит от удовольствия. Он ускорил движения, его язык стал жёстче, пальцы слегка глубже, насколько позволяла её преграда внутри, ритм быстрее. Тогда она громко закричала, тело выгнулось дугой, ноги задрожали, оргазм прошёл по ней волной, заставив содрогаться от макушки до пят. В голове было абсолютно пусто, всё что она чувствовала это глубокое удовлетворение, которое ей принёс… ненавистно-любимый человек. Но он не останавливался: продолжал лизать её, пока она не обмякла, тяжело дыша. Только тогда Амен медленно вытащил пальцы и поднялся. Его губы блестели от неё. Он прижал свои губы к её — жёстко, давая попробовать себя на его языке. Она застонала в его рот, чувствуя собственный вкус, и это было так развратно, так ново, так…правильно. Не говоря ни слова, он подхватил её на руки и понёс к старому кожаному дивану, который Эва весь день сверлила взглядом. На котором она, как бы стыдно ни было признавать, представляла, как он мог бы её взять. Амен положил её на спину, сам навис сверху, опираясь на руки по обе стороны от её головы. Она лежала перед ним полностью обнажённая, кожа покрыта мурашками, грудь тяжело вздымалась от пережитого оргазма, глаза всё ещё в пелене возбуждения. Он расстегнул ремень, плавными движениями спустил штаны ровно настолько, чтобы освободить себя. Его напряжённый член, с выступившей каплей на кончике, упёрся в её живот. Эва затаила дыхание, чуть испугавшись его внушительных размеров. Его ладонь двигалась медленно, почти лениво, словно он хотел запомнить каждый миллиметр её кожи и успокоить, потому что он заметил её волнительную дрожь. Пальцы скользнули по внутренней стороне ее бедра. Выше, по мягкому низу живота, где мышцы невольно напрягались под его прикосновением. Потом к груди, обводя тяжёлую округлость снизу, будто взвешивая её в руке, прежде чем подняться к соску. Когда его пальцы легли на её шею — не грубо, но уверенно, — большой палец устроился как раз под подбородком, а остальные обхватили боковую линию горла. Лёгкое, контролируемое давление. Ровно столько, чтобы она почувствовала: он держит её пульс. Её жизнь. Её дыхание. Последний рубеж. Эва не отводила взгляд. В его зрачках плавал тёмный, почти чёрный голод. Она сжала его запястье своей рукой. Это было требование идти дальше, не останавливаться. Она хотела, чтобы он понял: она не просто разрешает. Она требует. — Возьми меня, — голос у неё был низкий, чуть хриплый. — Так, будто это последняя ночь на земле. Потому что… может быть, она и правда последняя. Он не ответил словами. Ворвался в её рот языком жадно и требовательно. Терзал её губы несколько долгих минут, пока стал спускаться ниже. Он втянул сосок в рот, оттягивая и покусывая, заставляя её становиться мокрой вновь. Её спина начала выгибаться сама собой. В ту же секунду его левая ладонь накрыла вторую грудь. Пальцы сжали — сильно, собственнически, но всё ещё на грани, где удовольствие не перетекает в боль. Большой палец лёг на сосок и начал тереть его сначала мягко, круговыми движениями, потом быстрее, настойчивее, с лёгким прижимом. Каждый скользящий проход посылал электрические разряды прямо вниз живота, заставляя её бёдра невольно сжиматься. Эва громко застонала. Она выгнулась под ним, подавая грудь ближе к его рту, к его пальцам, к его власти. Кожа горела. Соски пульсировали в такт его движениям — то влажный жар его языка, то сухое, жёсткое трение большого пальца. Он оторвался от одного соска всего на мгновение, чтобы перейти ко второму. Теперь он втянул его глубоко в рот, сжал губами у самого основания и провёл языком резкий, быстрый круг по кончику — раз, другой, третий, — пока она не начала мелко дрожать и не вцепилась ногтями в его плечи. — Ещё… — выдохнула она, почти не слыша собственного голоса. — Сильнее. Уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке. Понимала ли Эва, что глубоко внутри она хотела намного большего, сильнее, возможно жестче. Она была бы так идеальна для его ненасытной натуры. Но у них была всего лишь эта ночь. Одна. А потом он сжал её грудь ещё крепче, одновременно прикусив сосок, достаточно, чтобы острая вспышка пронзила всё тело от груди до самого низа живота. Эва задохнулась. Бёдра сами собой разошлись шире, приглашая, требуя, умоляя. Его рот оторвался от её груди с влажным, почти непристойным звуком. Он выпрямился над ней, упираясь одной рукой в матрас рядом с её головой, а второй всё ещё держа её за горло, но теперь мягче, большим пальцем поглаживая линию подбородка, словно успокаивая. Эва дышала тяжело, грудь ходила ходуном. Её бёдра были разведены широко, колени согнуты и прижаты к бокам — открытая, влажная, готовая. Она чувствовала, как между ног всё пульсирует, как от каждого его взгляда туда, вниз, мышцы внутри невольно сжимаются, словно пытаясь схватить то, чего ещё нет. Амен провёл ладонью по её животу вниз. Пальцы скользнули между ног — не сразу внутрь, а сначала просто вдоль, по скользким, набухшим складкам. Он прошелся лаской по ним дважды, медленно, размазывая её собственную влагу, пока она не начала мелко дрожать бёдрами и тихо скулить от нетерпения. — Смотри на меня, — тихо, но твёрдо сказал он. Эва послушно открыла глаза и подняла взгляд. Его глаза-ледники были почти тёмно-серыми, Он взял себя в руку — тяжёлый, горячий, уже мокрый на кончике — и провёл головкой по ней. Сначала просто вдоль, от входа до клитора и обратно, дразняще, надавливая чуть сильнее, когда проходил по самому чувствительному месту. Он нагнулся к ней, оставив нежный поцелуй на кончике носа. Эва затаила дыхание. И тогда он начал входить. Осторожно, медленно, не разрывая с ней зрительного контакта. Головка вошла легко — слишком легко, потому что она была уже полностью готова, раскрыта, скользкая. Он продвинулся на несколько сантиметров, чувствуя, как её стенки обхватывают его плотно, жадно, но потом пришлось остановиться. Эва сжимала его плечи пальцами, кусала нижнюю губу, но отголоски боли проявлялись в её сведенных бровях. Он дал ей секунду привыкнуть к растяжению. — Ты… такая тесная… — простонал он. — Боже, Эва… Она вдохнула глубоко, прижалась к нему, и он продвинулся ещё чуть-чуть. Теперь уже сильнее почувствовалось давление. Тупая, тянущая боль возникла где-то глубоко внутри, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Он наклонился и поцеловал её, отвлекая. Язык скользнул в её рот в том же ритме, в каком он начал двигаться дальше. Медленно, миллиметр за миллиметром. Она чувствовала, как внутри неё всё натягивается до предела, как жжёт, как тянет. А потом резкая, вспыхивающая боль, будто что-то порвалось внутри. Эва вскрикнула в его губы, тело напряглось дугой, ногти оставили красные полосы на его спине. Он целовал ее щеки, целовал в висок, пока замер внутри — до конца, всем своим размером. Горячий, тяжёлый, заполняющий её полностью. Боль пульсировала, но под ней уже проступало что-то другое: ощущение полноты, давления, близости. Её стенки сжимались вокруг него спазмами то от боли, то от внезапного удовольствия. Они оба замерли на несколько мгновений. Он внутри неё, она вокруг него, их тела соединились так плотно, что казалось, между ними больше нет воздуха. Сначала были едва заметные движения. Почти выходя и снова погружаясь на пару сантиметров. Каждый раз она вздрагивала, но уже не от боли, а от нарастающего ощущения. Он был таким большим, таким горячим внутри неё. Каждый толчок посылал волны по всему телу. Постепенно ритм стал чуть быстрее. Боль почти ушла, оставив после себя только лёгкое жжение. Эва начала двигаться навстречу. Её движения были робкие, возможно неумелые, но жадные. Её ноги обвили его талию, пятки вдавились в ягодицы, подталкивая глубже. Она отвечала на его каждую ласку: целовала его шею, плечо, кусала кожу, когда толчок был особенно глубоким. Его рука скользнула между ними, пальцы нашли клитор — тёрли кругами, в такт толчкам. Он наклонился ниже, прижимаясь грудью к её груди. Губы нашли сосок, чувствительный и набухший, и втянули его в рот. Одновременно он толкнулся глубже, сильнее. Эва выгнулась, сладко застонала громче, теперь уже от удовольствия. — Амен… глубже… Он зарычал тихо, в её кожу. Движения стали увереннее, ритмичнее. Влажные звуки заполнили комнату: шлепки кожи о кожу, её прерывистое дыхание, его низкие стоны. Каждый удар посылал вспышки удовольствия, заставляя её сжиматься вокруг него сильнее. Боль растворилась в жаре. Осталось только ощущение того, как он в ней, полностью, без остатка. Она — его. Он — её. Эва задрожала, оргазм подкатывал медленно, но неотвратимо. Она вцепилась в него, шепча его имя снова и снова. — Я… сейчас… пожалуйста… Он не остановился. Только сжал её бедро сильнее, вошёл особенно глубоко и остался там, прижимаясь всем телом. — Да, вот так, моя… — прошептал он ей в ухо дрожащим голосом. Не его вовсе. Кольца. Эва кончила с протяжным, срывающимся стоном. Тело выгнулось, мышцы внутри сжались вокруг него волнами. Крепко, жадно, почти болезненно сладко. Она дрожала под ним, слёзы снова выступили на глазах, но теперь от переполняющего блаженства. Он выдержал её оргазм, не двигаясь, позволяя ей пережить каждую волну. Только когда она начала обмякать, тяжело дыша, он снова начал двигаться медленно, глубоко, смакуя. Каждый толчок теперь казался длиннее, тяжелее, словно он растягивал это мгновение до предела. Эва всё ещё дрожала после своего оргазма, её мышцы внутри были мягкими, горячими, но всё равно плотно обхватывали его, каждый раз сжимаясь чуть сильнее, когда он входил до упора. Амен дышал тяжело, рвано, и он еле сдерживался, чтобы не начать безрассудно вдалбливаться в её такое податливое и добровольно отданное ему тело. Его руки скользнули под её спину, приподнимая её чуть выше, меняя угол — теперь он входил ещё глубже, от чего она тихо вскрикивала каждый раз. — Эва… — выдохнул он хрипло, почти неузнаваемо. Она подняла руку, провела пальцами по его щеке, по губам, потом запустила их в его волосы и сжала у корней достаточно сильно, требовательно. — Не сдерживайся, — прошептала она, глядя прямо в его глаза. — Хочу чувствовать тебя… всего. Знать, какой ты. Когда во мне. Когда мой. Когда на грани. Это стало последней каплей. Его движения потеряли плавность — стали резкими, жёсткими, почти звериными. Он вбивался в неё глубоко, до предела, каждый толчок сопровождался низким, гортанным рычанием. Эва чувствовала, как он внутри неё набухает ещё сильнее, становится ещё твёрже, как пульсация становится быстрее, яростнее. Её собственное тело снова охотно отвечало ему. Её стенки снова начали сжиматься вокруг его члена, не от оргазма, а от чистого, животного желания принять его полностью. Словно она принимала и все его темные стороны, все грехи, все жестокости, что он обрушил на них. Амен наклонился, прижался лбом к её лбу, их дыхания смешались. Его губы нашли её губы — не поцелуй, а почти укус, стон, который он влил ей в рот. — Сейчас… — выдохнул он прямо в её губы. Последний, самый глубокий толчок, он вошёл до самого конца и замер там, прижимаясь бёдрами так сильно, что между ними не осталось ни миллиметра воздуха. Он громко застонал, не сдерживая себя. Эва почувствовала, как он пульсирует внутри — сильно, горячо, ритмично. Первая горячая струя ударила глубоко, заполняя её. За ней вторая и третья. Мощные, обжигающие толчки, от которых её собственное тело снова задрожало, мышцы сжались вокруг него спазмами, словно выжимая каждую каплю. Он продолжал стонать низко, протяжно, почти болезненно сладко, уткнувшись лицом в изгиб её шеи. Его бёдра мелко дрожали, тело напряглось как струна, пока он изливался в неё полностью, до последней волны. Эва чувствовала всё: тепло, которое разливалось внутри, как он становится чуть мягче, но всё ещё оставался глубоко, пульсируя слабее и слабее. Они лежали так — сплетённые, мокрые от пота, тяжело дышащие. Амен медленно поднял голову и посмотрел на неё. В её глазах было что-то новое: усталость, удовлетворение и какая-то щемящая нежность. Он не знал, что в его она заметила всё то же самое. Он лёг рядом, натянул клетчатый плед сначала на неё, а потом и на себя слегка. Эва почувствовала, как его руки эти сильные, надёжные, обхватили её ещё крепче. Не просто обняли, а прижали к себе так, будто Амен хотел вдавить её в свою грудную клетку, спрятать под рёбрами, где уже никто и ничто не достанет её. Его подбородок уткнулся в её макушку. Эва помнила только то, что она крепко прижималась к нему, зарываясь лицом в его шею, вдыхая его запах — пот, кожа, немного металла и что-то неуловимо родное, только его. Она была дико уставшей. Он понял это по её дыханию, что становилось ровным, когда она впадала в сон. — Давай, в следующей жизни будем детьми других семей, — произнесла она еле слышно. Но, даже если миры будут рушиться, она не забудет, что также слышала его тихий ответ: — Я люблю тебя, Эва. Даже, если ты будешь ненавидеть. Фраза, которая теперь навсегда выжжена в ней изнутри.