1.

Обычный город, обычный двор, одинаковые дома, подъезды с облупленной краской и запахом сигарет, который въедается в одежду быстрее, чем стиральный порошок. Утром кто-то тащит пакеты с рынка, днём дети носятся по площадке, вечером под окнами снова выясняют отношения так громко, будто от этого зависит судьба мира. Всё привычно. Всё знакомо. Всё как у всех. У меня полная семья, звучит прилично, если не вдаваться в детали. Они не монстры и не тираны из фильмов, просто люди, которые устали, разочаровались и теперь разговаривают в основном на повышенных тонах. В нашей квартире крик давно стал фоном, как гул старого холодильника. Иногда меня дёргали за руки, хватали за плечи, трясли, когда я в очередной раз «перегибала». До настоящих побоев не доходило, но ощущение грани, того самого шага, после которого всё станет по-настоящему жёстко, я знала слишком хорошо. Только дело в том, что внутри у меня к тому моменту уже что-то притупилось. Я не была глупой, наоборот, если нужно, я спокойно тянула учёбу, могла собраться, включить голову, выдать нормальный результат. Проблема была не в мозгах, а в том, что мне стало слишком безразлично, куда именно эта голова должна вести. А потом в моей жизни появился он. Такие парни не нравятся родителям ещё до того, как они узнают его имя. Худой, резкий, с вечно уставшими глазами и усмешкой он двигался чуть дёргано, говорил быстро, мог долго молчать, а потом выдать что-то неожиданно точное и неприятно правдивое.  Он жил на грани постоянно. Наркота для него давно перестала быть чем-то запретным или редким, это было встроено в его повседневность, как вечерняя сигарета или наушники в ушах. Вписки, крыши, холодные лавки во дворах, разговоры о будущем, в которое он сам явно не верил. В нём было то опасное спокойствие человека, который не строит длинных планов, и именно это почему-то тянуло сильнее всего. Рядом с ним я сначала чувствовала себя просто наблюдателем. Я ещё держала дистанцию, мысленно отделяла его мир от своего, говорила себе, что я просто рядом, просто смотрю. Потом начала оставаться дольше. Потом перестала замечать, где проходит граница. Сначала было страшно, тайно, с колотящимся сердцем и мыслью, что если родители узнают, дома начнётся настоящий ад. Потом стало проще. Потом привычно. Мир постепенно терял чёткость, проблемы звучали тише, мысли становились вязкими, а я всё чаще ловила себя на ощущении, что плыву куда-то без особого сопротивления. Я не стала такой же, как он, но уверенно двигалась в ту сторону. Мы выглядели как типичная подростковая история со стороны, только внутри это ощущалось как медленный съезд под уклон, где тормоза вроде есть, но рука к ним не тянется. Дома продолжали кричать. На улице меня ждал он. Внутри становилось всё пустее и одновременно шумнее. Так что когда я открыла глаза и по ощущениям оказалась посреди какого-то мегаполиса, я даже не особо удивилась, мозг лениво отметил смену декораций и решил, что это просто галлюцинация. Я глупо улыбнулась, приподнялась с земли, чувствуя под ладонями жёсткий, тёплый асфальт, и пробормотала, почти не раскрывая рта: — Ваня? Ты тоже это видишь? Голова была тяжёлая, веки будто с песком, я поплелась вперёд, периодически задевая людей плечом, кто-то цыкал, кто-то обходил стороной, но их реакции ощущались как через стекло. Город шумел, машины проносились, где-то пищал светофор, кто-то говорил по телефону, но всё это звучало так, будто находилось на другом уровне громкости. Это же бед трип, да, бывало и страннее. А потом передо мной появилось оно. И даже в моём состоянии стало понятно, что это перебор. Огромное, лохматое, мерзкого фиолетово-серого цвета. Морда перекошенная, влажная, из пасти тянуло такой гнилью, что желудок неприятно сжался. Я застыла, просто смотрела, как дура, а потом почему-то протянула к нему руку, медленно, неуверенно, как будто проверяла, не глюк ли это. В следующую секунду мир рванул. Что-то невидимое, будто бы чистейшая энергия, с силой врезалось в меня сбоку, ноги потеряли опору, земля ушла из-под них, и я грохнулась на асфальт так, что воздух выбило из лёгких. Ладони обожгло, в ушах зазвенело, я сдавленно выдохнула и вцепилась пальцами в ткань шорт, будто это могло вернуть контроль над ситуацией. — Полегче с дамами. Голос сверху был ленивый, спокойный, слишком чётким для галлюнов. Я попыталась поднять голову, но тело слушалось плохо, мир плыл. — Мешает. Другой голос, раздражённее. И вот тут внутри что-то неприятно ёкнуло. Слишком реально. Трип не должен так звучать.

***

Я резко распахнула глаза и тут же села, судорожно хватая воздух, будто только что вынырнула из воды. Грудь ходила ходуном, в горле сухо, сердце колотилось так, будто пыталось выбить рёбра изнутри. Комната была ослепительно белой, свет бил по глазам, запах антисептика ощущался даже на вдохе. Рука неприятно ныла, тяжёлая, к вене тянулся катетер, закреплённый пластырем, и это зрелище мгновенно отрезвляло. Рехаб. Нет. Только не это. Всё, Анель, доигралась. — Добури дэнь. В палату зашла девушка, русский у неё был с заметным акцентом, слова звучали аккуратно, будто она боялась ошибиться. — Где я? Я выпалила это быстрее, чем успела подумать. — Вы в бор-ринице, мисс-у…? Она запнулась и посмотрела на меня ожидая, что я подскажу ей свое имя.  Я намёков не понимаю, простите. — В больнице? Это рехаб? Я больше не буду, честно. Никогда. Голос дрогнул сам по себе, в груди поднималась липкая паника. — Родители уже здесь? Скажите им, что мне плохо. Или вообще ничего не говорите, пожалуйста. Она смотрела на меня так внимательно, будто я была не с этой планеты. — Вашэ имья? — настойчивее спросила она, пропуская мой бред мимо ушей.  — Анель. А вы не знаете? — Ане..ру? Я уставилась на неё. — Да как угодно. Анер, Авель, неважно. Где родители? Где Ваня? Она ещё раз посмотрела на меня и вышла, ничего не объяснив. А я осталась сидеть на кровати и смотреть в пустую белую стену, чувствуя, как внутри медленно расползается холодная мысль. А если меня реально куда-то не туда занесло? Украли, чтоли?  Дни тянулись вязко. Я была как на иголках и ждала, что дверь в любую секунду откроется и родители влетят с криками и заслуженными люлями. Только никто не приходил. Ни родителей, ни моих вещей, ни хоть чего-то знакомого. — Так, — рассуждала я вслух, пиная табуретку, — если бы меня украли, то давно бы убили. Я в психушке? Собственный голос звучал странно в этой тишине. Больше всего хотелось телефон, просто написать Ванюше одно короткое и очень ёмкое сообщение: "Ты что, совсем офигел?" На шестой день пришла другая медсестра, и к моему несчастью, она не понимала меня вообще. Она только разводила руками и повторяла: — Сумимасен… вакаримасен… Я смотрела на неё и впервые по-настоящему чувствовала, как ситуация становится не просто странной, а неправильной. Потом пришли двое балбесов в костюмах, взяли меня под руки, не грубо, но так, что ясно, сопротивляться бесполезно, и повели в другую комнату. Больше похоже на жилую, кровать, стол, шкаф, даже телевизор, будто я не пациент, а участник какого-то сомнительного эксперимента. Один из дядек сунул мне в руки кнопочный телефон, буркнул что-то на японском и с громким: — Ас! Они вышли. Я включила Нокиа почти автоматически, просто чтобы занять руки, и зависла, когда увидела дату. 20 июня 2006. Я уставилась на экран. Очень смешно. Зашла в контакты и начала вбивать номера, мама, папа, друзья, Ванька… пальцы дрожали сильнее, чем хотелось бы. Номера были недействительны. Я вскочила и подлетела к зеркалу. Сердце колотилось где-то в горле. Оттуда на меня, слава Богу, смотрела та же я: тёмные, слегка волнистые волосы, большие глаза с намеком на азиатский разрез, немаленькие губы, вздёрнутый нос… Взор по привычке упал на высокий лоб, который я ненавидела, казалось, всю свою жизнь. Лицо было моё. Ощущения — не мои.