4. Горы и море.

Кто такие бывшие? Однажды вы просыпаетесь, и понимаете, что влюбились. Мир вокруг сразу становится ярче. Без шуток. Каждый листок кажется зеленее, небо синее, звезды светлее. Симпатия, влюбленность, любовь. Что бы то ни было. Оно заставляет вас чувствовать себя живыми. Воодушевлённые чувствами вы начинаете делать всё, для чего раньше не было сил или настроения. А гуляя по улице, надеетесь невзначай повстречать объект обожания. Однажды вы просыпаетесь самым счастливым человеком, и не можете поверить, что всё взаимно. Готовя завтрак представляете, как мило будете в будущем готовить его с любимым. Засыпая предвкушаете, как когда-нибудь вас обнимут со спины и поцелуют в шею перед сном. Каждый день вы видите свою любовь, вы видите сверкающие глаза, направленные на вас, вы любите этот взгляд, полный обожания. Каждый день вы обнимаете того, кого отпустить из рук – уже хуже смерти. Каждый день рассматриваете черты лица, которые обязательно будете рисовать в голове, когда их не будет рядом. Каждый день вы целуете губы, которые слаще любого мёда, и далеко не из-за помады, они сладкие, лишь потому что желанные. Мир кажется вам раем на Земле. Но однажды вы просыпаетесь разбитым, ненужным и брошенным человеком. И краски уже не играют. И завтрак не вкусный. И дела не делаются. Картины не рисуются, стихи не пишутся, музыка не играется, задачи не решаются, танцы не танцуются. Тело не слушается. Хочется умереть, но получается только лежать и плакать в подушку. Везде он. Куда не посмотри: на стенах общие фото, на телефоне вновь счастливые лица некогда любивших друг друга людей, в скетчбуке каждый набросок, будь то глаза, нос, губы – все принадлежат ему. Все стихи и песни о нём. И некогда самая любимая музыка теперь ассоциируется лишь с человеком, который безжалостно растоптал твои чувства перечеркнув всё. Всё. Всего тебя. Всего Феликса Ли. И может было бы проще его возненавидеть, считать самым плохим человеком на свете. Но Чанбин был, есть и будет одним из самых светлых людей в жизни Феликса. Они были детьми. Слишком маленькими, чтобы думать о чувствах других, слишком глупыми, чтобы подбирать слова, слишком наивными, чтобы догадаться, что любовь не вечна. Чанбин… слишком красивый, слишком добрый, слишком заботливый… он слишком слишком, чтобы его забыть. Он извинился. Он извинился спустя два месяца за свои слова, за то, что вспылил. И, чёрт его побрал, лучше бы он этого не делал. Ведь разлюбить его после такого — практически невозможно. Кто такие бывшие? Наверное, те, кого в глубине души мы продолжаем любить. Нет, не той всепоглощающей и всепрощающей любовью. Мы любим их как опыт, как людей, которые когда-то делали нас счастливыми. Но иногда, лишь изредка, мы любим их как тех людей, которых бы с радостью впустили обратно в своё сердце, позволяя сломать его дважды. Но это точно не про Феликса. Точно?…

***

Очередной ничем не примечательный день. Вновь у доски на алгебре, вновь лучший в классе, вновь 7 сложных уравнений решены за 8 минут. Вновь пятёрка за урок. Когда-то математика была отдушиной. Когда-то примеры были чем-то безумно увлекательным и расслабляющим. Когда-то ровно до 10 класса. Знаете это чувство, когда ежедневно решаешь по 10 примеров на протяжении четырёх лет и знаешь программу на 3 класса вперёд? А я знаю. И в один момент некогда самый любимый предмет стал самым ненавистным. Это вечная проблема рутины. Когда то, что ты любишь, становится твоей постоянной обязанностью, то есть два варианта развития событий: – полное погружение в любимое дело, в следствии ещё больший интерес к нему; – полное отвращение от этого занятия. К сожалению, а может к счастью, я пережил второй вариант. И мечта стать экономистом сразу потеряла смысл. Теперь мечтаю быть архитектором. И не потому что нам с Хёнджином теперь поступать в один и тот же университет. Нет. Кстати про Хёнджина.       — Молодец Феликс, пять, садись, — помыв руки от мела, я вернулся на своё место, — Хван Хёнджин, — строго продолжила миссис Чхве (наша любимая математичка), — у тебя выходит твёрдое 2,60, — с некой издёвкой проговорила она. И если я считался её любимчиком, то Хёнджина она, по ощущениям, ненавидела, — к доске.       — Не хочу, — огрызнулся в ответ Хёнджин.       — Мне двойку тебе поставить? — намекая, что лучше выйти и сделать хоть что-нибудь.       — Ставьте, — он крутил в своих ахуительный пальцах ручку, и не думая вставать с места. Думаете он не знает математику? Глубоко ошибаетесь. Он её понимает и учит, но никогда не выходит к доске на уроках. Из принципа. Но сколько бы я не спрашивал, так и не узнал причину такого странного принципа. Из всего этого самое печальное, что его принципы его семью не особо волнуют, и ругать его за эти оценки будут не меньше, чем обычно. Каждый раз, когда я пишу ему, спрашивая, как дела, он отвечает, что ответит попозже, ведь у него дома «армагеддон», «V мировая», «место боевых действий». Но несмотря на все их семейные схватки, завтра они уезжают в горы, на лыжный курорт. Что ж, их финансы позволяют. И сегодня надо бы обязательно погулять. Ведь потом две недели его не будет рядом. Где-то на перемене, перед последним уроком, я выловил Хвана на подходе к всё той же пожарной лестнице.       — Хэй, Хёнджин! — позвал я его, заранее зная, какой будет ответ.       — Фел, что за кринж? — Хёнджина удивительно быстро можно было вывести на какие бы то ни было эмоции.       — Пойми, кринж приветствия и обращения – это искусство. Конечно я понимаю, что это кринжово и тупо, но от этого только смешнее.       — Понял, что надо удалить твой номер, — он всё же посмеялся, открывая обзор на ряд ровных зубов.       — Ты зачем сюда пришёл-то? — спросил я, когда мы уселись на ступеньки. Он посмотрел на меня взглядом, в котором читалось «ты сейчас серьёзно это спрашиваешь?», после чего вместо тысячи слов достал пачку сигарет.       — Вопросы есть? — уточнил всё же он, после своей пантомимы.       — Вопросов нет, — ответил я и достал из кармана джинс (форма для лохов) свой подик.       — Уже залил новую жижу? — спросил Хёнджин прикурив сигарету.       — Ага.       — Вкусно? — он посмотрел так заинтересованно и и даже обеспокоено, что я невольно улыбнулся.       — Очень.       — Я рад. Помню, что эта твой любимый вкус, но всё равно не знал брать или нет.       — Ты не прогадал, спасибо, — я боданул его головой в плечо (что не проблематично из-за большой разницы в росте, целых 14 сантиметров! Иногда он кажется мне великаном…). Не теряя момента, я всё же предложил:              — Пойдёшь гулять вечером?       — Не знаю, мне ещё чемоданы собирать, — неохотно ответил он, — а с кем?       — А меня тебе уже недостаточно?! — наиграно возмутился я. Люблю ловить весёлые нотки в его взгляде. Как, например, сейчас.       — Ты что, конечно достаточно-о! — протягивая гласные подыграл он мне.       — Ну вот и всё! — не прошло и 4 секунд, как я продолжил, — а если серьёзно, то хз. Думаю Йеджи выйдет, — не знаю, пытался ли Хёнджин скрывать свою симпатию к вышеупомянутой, но у него ужасно получалось. Не успел я назвать её имя, как его настрой изменился. Глаза засверкали чуть ли не в прямом смысле, тело немного напряглось, а губы тронула улыбка на долю секунды. Я сделал вид, что не заметил и продолжил, — Рю точно не может, у неё сегодня танцы.       — Минхо в зал идёт, — между делом добавил он, — я искренне не понимаю, как у этого хронического лентяя получается, не сбивая режим, ходить в зал, — и я полностью согласен. Минхо — ленивый до ужаса, но мысль «хочу накачаться» настолько плотно засела в его голову, что из спортзала его теперь не вытащить.       — Минхо – одна большая загадка, — мы вновь посмеялись, — ну так что, ты вечером пойдёшь?       — Да, пойду. И может, не знал бы я причину, удивился бы смене настроения Хёнджина. Но по нему всё видно. Открытая книга. Немного колит чуть левее от солнечного сплетения, но не хочется думать об этом… Этим вечером мы списались с Йеджи. И я как-то случайно упомянул, что умею играть на гитаре. И что вы думаете? Спустя минут 7 я уже играл нашу любимую песню в своём подъезде, пока Хваны покачивались в такт. Эхом прозвучал последний аккорд, и я поднял глаза на ребят. Йеджи смотрела с нескрываемым восхищением. Она всегда была такой. Ценительницей искусства во всех его проявлениях. А Хёнджин, впрочем как обычно, смотрел нечитаемыми глазами.       — Вау! Феликс, это так красиво! — Йеджи начала тихо хлопать в ладоши, пытаясь не уронить мою куртку (я попросил её подержать).       — Спасибо большое, — я каждый раз не знаю, как отвечать на комплименты, — тебе-то хоть понравилось? — посмеялся я, обращаясь уже к Хёнджину.       — Я просто в ахуе, — наконец его лицо озарила хоть какая-то эмоция – неловкая улыбка и удивлённые глаза, — как ты вообще это делаешь? Это очень круто.       — Хаха, спасибо! Это дело практики. Сначала вообще не доставал до нужных струн. В сопровождении разговоров о музыкальной школе, в которую я ходил, мы дошли до ближайшей пиццерии. Конечно, не всегда мы там что-то заказываем, зачастую, как и сегодня, просто сидим за столиком обсуждая всё на свете.       — Нет, я не понимаю, как ты можешь так говорить! — Йеджи кипела, но даже так выглядела спокойной, — волонтёрство – это потрясающе!       — Да я же не спорю! Но я бы не стал стоять в двадцатиградусный мороз на улице на протяжении 9 часов. Неужели тебе круто с отмороженными ногами? — я правда не понимал этого порыва.       — Ты бы видел счастливые лица марафонцев! Каждый улыбался во все 32 зуба, что первый, что последний были счастливы! — она мечтательно вздохнула, — я ради этих эмоций готова всё тело отморозить.       — Сумасшедшая, — я по доброму посмеялся.       — А вы, Хёнджин, как считаете? Хотел бы быть волонтёром? — она обратилась к залипнувшему в телефоне Хвану.       — Не знаю даже, — он поднял на неё взгляд, и я клянусь, его глаза засияли. Я никогда не видел, чтобы он смотрел на кого-то так, — я бы хотел попробовать, но только когда будет тепло.       — Когда начнётся летний сезон, запишемся вместе! — воодушевлённо предложила, нет, скорее утвердила Йеджи. Это было… мило? Наверное я мазохист. Но, когда я вижу их взаимодействия, в мою голову приливает столько же серотонина, сколько когда я сам контактирую с Хёнджином. Если проще – я сам не знаю, чего хочу больше, – свести Хванов или быть с Хёнджином.       — Кстати, не хотите завтра ко мне в гости? — предложила Йеджи.       — Я с родителями уезжаю в горы, — прояснил он девушке в ситуацию.       — Ааа, — восторженно протянула она, — зависть присутствует.       — Не особо, — вставил я.       — Ты не любишь горы, — обратилась ко мне Хван.       — Я не люблю горы, но безумно люблю море, — ответил я.       — А у меня с точностью наоборот. Не вижу ничего интересного в море, но за горы готова жизнь отдать. Хёнджин хоть и молчал, но было видно, что внимательно слушал. И по ощущениям, очень тщательно впитывал каждое слово. Попрощавшись мы разошлись по домам. Две недели без Хёнджина. Это даже звучит мучительно. Мне не обязательно было даже говорить с ним, чтобы чувствовать себя хорошо. Мне было важно хотя бы видеть его. А теперь это будет возможно – по моим личным меркам – нескоро. И возможно было бы не так обидно, если бы мы переписывались чаще, но раз в неделю – наш максимум. И я понял, что стою у него теперь уже на втором месте, когда, сидя в гостях у Йеджи через 5 дней после уезда Хёнджина, краем глаза (случайно!) увидел у неё в телефоне сообщения от Хвана. Хван Хёнджин: Подумал, тебе понравится *фото* Оказывается, все пять дней, что Хёнджин находился на курорте, он отправлял ей фотографии гор. И всё бы ничего, но я знаю, что горы он не любит. Он, как и я, любит… Море.