Часть 1

      Всё было нормально — как много смысла и полнейшее ничто значили эти слова.       Сколько всего, а на деле пустой звон.       Под ногами татами, напротив зеркало. Ты снова маленький ребёнок, на дворе две тысячи третий, в голове уже как второй месяц две тысячи двадцать четвёртый.       Твоему телу два года, за душой неполные прожитые четверть века.       Вокруг просторно, но уныло. Не в плане интерьера, а скорее в том, что комод, татами и низкий журнальный столик — совершенно не то, что ты привык видеть каждое утро. По крайней мере, отсутствие творческого бардака, в котором было так легко ориентироваться, больше не было.       Где-то за тонкими стенами картонного дома засвитывал ветер — то что это реальность всё ещё не верилось. По крайней мере ещё, да...       Ты совершенно один, у тебя никого нет, в углу витрина, трельяж или буфет — не помню, как это называется — внутри фотографии в чёрных рамках. В углу портретов чёрные ленты. Приэтом взгляд блуждает то с одного на другое, никак ни за что не цепляясь. Хотя смотришь в упор и видишь: мужчина в рамке — молодой ещё, сказала бы, что парень лет двадцати пяти — двадцати восьми — совсем ещё молодой — и женщина неопределённого возраста, что на общих снимках была рядом. Отчего-то не могу сообразить, кто эти люди. Но тупое осознание размытыми воспоминаниями помогает допетрить до нужной мысли. От чего сообразить, что к чему, как раз таки получается, что так же не дает мне ровно ни-че-го, кроме попыток в смех, да из горла сыпался рваный кашль и подскакивающее на постели тельце. От ритмичных ударов о деревянные доски, то в верх, то в низ, начинали побаливать рёбра и лопатки, но это ничто, пока мысль о том, что это сон, имела смысл. Но лишь до тех пор, пока сон не проходил ни через час, ни через минуту, а морок не был разрушен шуршанием в коридоре и звоном удара ключей о столешницу.       Мои размышления не имели толку, кроме того, что это мне всё это совершенно не нравится. С кряхтением пытаюсь перевернуться, чтобы лучше видеть эти сомнительные рожи, но ничего не получается — противные пелёнки-простыниʼ мешали двигаться и устраивать дебошь!       Раз, два — вздох. Тудум — удар сердца.       Тело не слушалось.       Смотрю вниз, маленькие ноги согнуты в коленях, гляжу на маленькие ручки малыша. Снова выдох.       Я влипла.       Ком из воздуха застревает в глотке.       Нет смысла горевать, нет смысла противиться.       Что не сделано, то к лучшему.       Повторяю словно мантру.       Что случилось, не воротишь.       Как бы ни так, закатай губу, Судьбинушка. Думала нашла дуру?       А вот хрен там плавал.       Я знаю, где я.       И мне от этого не легче. Не легче и не проще, так ведь?       Ведь. И ещё как.       Просто захотелось на ещё одну "чуточку" сдохнуть.       Хочется протяжно взвыть и материться до посинения на великом и могучем. Единственное, что младенческий рот не предназначен пока что для подобных эпитетов и словосочетаний, да и детям таких слов лучше не знать.       А я и подавно ребёнок. Тот самый, к сожалению, которому материться физически противопоказано... Поросёнком на закланье всего предстоящего трындеца быть решительно не хотелось, а того чувака, что родил меня в этот мир, мне от чего-то захотелось экзетологически грохнуть...