Часть 18. Шаг до тебя

День, начавшийся с напряжения, которое буквально резало воздух, постепенно  растворился в монотонной, выматывающей работе, где кипа за кипой старых отчётов, показаний, архивных сводок и формальных заключений вытесняла лишние эмоции хотя бы потому, что мозг рано или поздно был вынужден переключиться с внутреннего хаоса на сухую аналитику.  Первые часы шли тяжело — раздражение ещё ощущалось в редких взглядах и коротких паузах, в самой манере, с которой Бакуго порой шумно выдыхал, листая очередную папку, словно сама бумага лично виновата в его плохом настроении, а Дайго держался подчеркнуто отстранённо, явно сознательно не позволяя себе ни лишних комментариев, ни новых провокаций. Иори поначалу тоже оставалась заметно тише обычного, будто всё ещё берегла силы просто на то, чтобы держать лицо, не рассыпаясь под пристальным внутренним контролем. Однако сама структура работы неожиданно сыграла им на руку: огромное количество однотипных дел, похожих формулировок, бесконечных несостыковок и бюрократической пыли постепенно затянули настолько, что личное пришлось временно отодвинуть хотя бы ради результата. Лемиллион, как и ожидалось, оказался единственным, кто сохранял более-менее стабильный настрой почти весь день, периодически подбадривая команду, переключая внимание или просто не позволяя атмосфере окончательно скатиться обратно в конфликт.  К обеду раздражение уже не стояло в центре комнаты. К середине дня даже Бакуго, который изначально воспринимал задачу как издевательство, неожиданно втянулся — во многом из-за собственного упрямства, потому что чем больше он замечал одинаково странные детали в закрытых делах, тем сильнее включался его болезненный азарт докопаться до сути. Иори к вечеру тоже ощутимо изменилась. Утренний надлом не исчез полностью, но словно отступил глубже, перестав читаться в каждом движении. Она уже реже теребила рукава, чаще включалась в обсуждения, делала пометки, иногда даже сама первой обращала внимание на детали, которые кто-то другой мог пропустить. Это не означало, что внутри всё внезапно наладилось — скорее, её привычка собирать себя в рабочем процессе снова начала спасать. К концу дня она выглядела уставшей, но уже живой, а не эмоционально опустошённой оболочкой, какой пришла утром. Общение между всеми свелось исключительно к делу, однако именно в этой сухости неожиданно появилось нечто рабочее. — Здесь снова одинаковая формулировка, — Иори нахмурилась, перелистывая несколько страниц подряд и пододвигая папку ближе к центру стола. — “Недостаточно оснований для продолжения расследования”, хотя до этого указаны свидетели и повторяющиеся жалобы. — Дай сюда, — Бакуго, уже без привычной резкости, забрал папку из её рук, быстро пробежался взглядом по тексту и нахмурился сильнее. — Хрень какая-то. Тут половина причин для закрытия будто под копирку написана. — Я о том же, — спокойно кивнул Дайго, не поднимая головы от своих документов. — Причём даже стиль отчётов местами меняется, будто часть выводов дописывали отдельно. — То есть кто-то либо ленился, либо намеренно чистил выводы, — подвёл Лемиллион, задумчиво постукивая ручкой по столу. — И мне второй вариант нравится гораздо меньше. — Мне вообще ни один не нравится, — буркнул Бакуго, делая пометку на полях. — Но если тут правда что-то замяли, значит, копать надо глубже. На секунду повисла короткая тишина, и Иори, сама того не ожидая, чуть заметно усмехнулась уголком губ. — Надо же, архивная крыса всё-таки адаптировалась. Бакуго медленно поднял на неё взгляд, и в его лице на мгновение мелькнуло знакомое раздражённое выражение, но уже без прежней остроты. — Не обольщайся. Просто теперь мне тоже интересно, кто здесь настолько охренел. К вечеру всем пришлось признать неприятную реальность: за один день приблизиться к разгадке настолько, как хотелось бы, не получилось. На руках оставались лишь догадки, повторяющиеся элементы и несколько странных несостыковок в старых отчётах. Этого хватало для интереса, но было недостаточно для серьёзных выводов или резкого продвижения вперёд. Работа вымотала всех, при этом разожгла азарт ещё сильнее. Когда день наконец подошёл к концу, усталость ощущалась уже физически — тяжестью в плечах, резью в глазах и раздражением от бесконечных страниц текста.  Расходились они значительно спокойнее, чем встретились утром. Каждый уходил со своими мыслями, подозрениями и вопросами, на которые пока не находилось ответов.                                                                         *** Следующий день вошёл в привычный ритм почти обманчиво спокойно. Недавние эмоциональные перегрузки, внутренние срывы и напряжённые столкновения временно отошли на второй план, уступив место усталой, но уже знакомой последовательности: занятия, дорога, агентство, кипы старых дел, сухие отчёты и попытки выцепить из десятилетней пыли хоть что-то, способное сдвинуть расследование с мёртвой точки. После пар Иори и Дайго пришли вместе, как-то естественно оказавшись рядом по пути. Они почти не разговаривали, но тишина между ними давно перестала быть пустотой, превратившись в привычное пространство, где каждый мог оставаться со своими мыслями.  Бакуго, как и ожидалось, оказался в кабинете раньше. Когда они вошли, он уже сидел за столом, листая документы со сосредоточенной раздражённостью, которая за последние сутки стала почти привычной частью его рабочего состояния. Лемиллион ненадолго отлучился, оставив их троих в кабинете, и атмосфера, вопреки возможным ожиданиям, не трещала от конфликта — наоборот, всё выглядело буднично. Они без лишних комментариев заняли свои места и снова погрузились в работу. Бумаги шелестели, ручки царапали поля, иногда кто-то коротко уточнял даты, фамилии или детали, но в целом кабинет жил в той редкой, продуктивной тишине, где каждый был занят делом достаточно, чтобы не создавать новых проблем.  Примерно через три часа, когда напряжение от бесконечных архивов уже начинало давить на виски, телефон Дайго внезапно завибрировал. Он посмотрел на экран, и в следующий момент его взгляд стал собраннее. Перемена оказалась едва заметной, но от Иори не ускользнула. Молча поднявшись, он принял звонок и продолжил разговор вполголоса, сохранив его содержание только для себя. — Да, буду, — произнёс он ровно. — Сегодня один… набери ему сам. Всего несколько слов. Но почему-то именно они зацепили сильнее, чем должны были. Возможно, потому что фраза прозвучала знакомо, как нечто уже сказанное раньше. Как часть какой-то другой, отдельной от неё жизни, о которой она знала далеко не всё. Дайго завершил звонок и вышел из кабинета, оставив после себя ощутимое напряжение. Иори проводила дверь задумчивым взглядом, сама не до конца понимая, что именно сейчас почувствовала — подозрение, интерес или банальное внутреннее беспокойство. Пять минут спустя он вернулся. Целенаправленно подошёл к своему месту и начал собирать вещи, явно собираясь уходить. Иори нахмурилась почти сразу, откладывая ручку. — Ты куда? — вопрос сорвался раньше, чем она успела его смягчить, и в голосе прозвучало больше удивления, чем ей хотелось бы. Дайго поднял взгляд, но ответил почему-то исключительно ей. Присутствие Бакуго в кабинете на секунду перестало иметь значение. — Справишься без меня? — спросил он спокойно, застёгивая сумку, и в голосе проскользнуло нечто извиняющееся, хоть внешне он оставался привычно собранным. — Мне правда нужно срочно уйти. — Я… да, конечно, просто… — начала Иори, машинально пытаясь понять, что вообще происходит, но договорить не успела. — Надо же, — сухо, с привычной колкостью вмешался Бакуго, даже не поднимая головы сразу, продолжая листать бумаги так, будто происходящее интересовало его исключительно из спортивного раздражения, — а я-то думал, ты сейчас распишешь ей маршрут, оставишь инструкцию по выживанию и драматично пообещаешь вернуться. Дайго перевёл на него прохладный взгляд, но вступать в перепалку не стал. Вместо этого произошло то, чего Иори не ожидала вообще. Он подошёл к ней. Настолько естественно, что это не требовало объяснений или лишних пауз. Остановился рядом, наклонился ближе прежде, чем она успела осознать происходящее, и мягко, почти невесомо поцеловал её в макушку. Этот жест выбивал почву именно своей простотой. Без намёка на игру или желание произвести впечатление. И, возможно, именно поэтому цеплял сильнее. — Не сиди допоздна, — произнёс он тихо, и этот тон оказался заботливым. — И напиши, как будешь в общаге, куколка. Я буду ждать. Мир будто на секунду дал сбой. Иори застыла. Буквально. Тысяча вопросов вспыхнула одновременно, сталкиваясь друг с другом с такой скоростью, что ни один не успел оформиться в слова.  “Куда?”, “Что это было?”, “С каких пор…?”, “Он сейчас серьёзно?”  Но главная проблема заключалась в том, что задать хоть один она просто не успела. Потому что Дайго выпрямился, подхватил вещи и, бросил напоследок короткое: — До завтра. Уйдя, он закрыл дверь, оставив после себя новую тяжёлую тишину, плотную и ощутимую. Иори ещё несколько секунд смотрела в сторону выхода, не успевая мыслями за произошедшим, затем медленно повернулась обратно и в этот же момент обратила внимание на Бакуго.  Его реакция оказалась сдержанной лишь внешне: он оставался на месте с документами перед собой, но страницы в его руках начали переворачиваться с излишней резкостью, пальцы сильнее сжимали бумагу, челюсть напряглась, а на скулах проступили жёсткие линии. Взгляд упорно держался на отчётах, будто любое отклонение в её сторону могло выдать больше, чем он позволял себе показать. Лист за листом уходил слишком быстро, и Иори, наблюдая за этим, чувствовала, как недоумение постепенно превращается в ясное понимание: его задело сильнее, чем он собирался показать, и это раздражение он тщательно удерживал внутри, не давая ему выйти наружу. Бакуго молчал, и это молчание постепенно превращалось в раздражение, которое накапливалось внутри методично и цепко, прилипая к самым простым деталям, задевавшим именно своей естественностью, спокойной уверенностью, вызывающей и слишком уместной в том, что происходило. И хуже всего было то, что избавиться от этого ощущения не получалось, как ни пытался он отстраниться, убеждая себя, что происходящее не имеет к нему никакого отношения. Спустя примерно час, за который один и тот же абзац приходилось перечитывать снова и снова без малейшего понимания, Бакуго с резким выдохом захлопнул очередную папку, чуть сильнее, чем требовалось — Он всегда так делает? — спросил он внезапно, не поднимая взгляда сразу, но в голосе уже ощущалась та характерная шероховатость, за которой обычно скрывалось не праздное любопытство. Иори нахмурилась, медленно отрываясь от документов. — Кто? Бакуго наконец перевёл на неё взгляд, и выражение его лица само по себе уже говорило, что уточнять ему, вообще-то, противно. — Не беси меня, — процедил он сухо. — Хаттори. Он всегда так… — Бакуго раздражённо дёрнул плечом, будто сам факт необходимости озвучивать увиденное уже действовал на нервы, — выделывается? Иори несколько секунд просто смотрела на него, явно не испытывая ни малейшего желания облегчать ему задачу. — Удивительно, — отозвалась она без особого энтузиазма, возвращаясь взглядом к бумагам, — тебя правда это волнует? — Меня волнует, когда кто-то начинает вести себя так, будто… — он осёкся на долю секунды, явно раздражаясь уже на самого себя за выбранную формулировку, затем зло исправился: — Будто у него резко появились лишние права. Иори коротко усмехнулась, но без веселья. — Лишние права? Серьёзно? А ты сейчас точно не перегнул с формулировкой? — Я сейчас, блять, пытаюсь понять, — Бакуго подался чуть ближе, упираясь локтем в стол, и взгляд стал ощутимо тяжелее, — это его привычное поведение или показательное выступление исключительно для определённой аудитории? — Господи, — Иори устало прикрыла глаза на секунду, будто уже сама жалела, что разговор вообще начался, — какое тебе вообще дело? — Да никакого, — мгновенно огрызнулся он, и именно поспешность ответа выдала больше, чем хотелось бы. — Просто раздражает. — Конечно, — сухо бросила она. — Тебя же вообще ничего не цепляет, кроме раздражения. На этом моменте их привычное напряжённое общение действительно начало возвращаться в знакомое русло — с колкостями, скрытыми поддёвками и тем странным балансом, где раздражение почему-то постоянно соседствовало с вовлечённостью. Возможно, именно поэтому следующий момент произошёл настолько резко. Потянувшись за одной из тяжёлых папок сбоку, Иори неудачно задела рукой металлический угол стола ровно там, где под тканью всё ещё скрывался вчерашний порез. Боль прострелила мгновенно. — Ай… — всхлип сорвался прежде, чем она успела его сдержать, и рука автоматически дёрнулась обратно к себе. Реакция Бакуго последовала быстрее мысли. Он напрягся буквально весь. — Че с рукой? — голос прозвучал требовательно. — Ничего, — быстро ответила Иори, уже инстинктивно прижимая пострадавшую руку ближе к себе и отворачиваясь к бумагам. — Забей. Это короткое «ничего» сработало хуже любого признания. — Покажи, — отрезал он сразу. — Сказала же, всё нормально. — Я не спрашивал, нормально там или нет, — Бакуго нахмурился ещё сильнее и резко подался вперёд, прежде чем она успела нормально среагировать, цепляя пальцами край её рукава и задирая ткань выше. — Эй! — Иори дёрнулась мгновенно, но на секунду оказалось поздно. Взгляд, брошенный мельком, оказался достаточным, чтобы всё внутри резко изменилось. Бакуго застыл, и в этом застывшем состоянии челюсть напряглась сильнее, а брови сошлись так, что на лице проступила тяжёлая тень раздражения и контроля, который едва держался. Несколько рваных следов тянулись по коже, ещё свежих, не успевших поблекнуть, поверх них повязка лежала неровно, скрывая часть, но не убирая сути происходящего. И это уже не выглядело случайностью, не тянуло на обычную бытовую царапину или неловкое движение — чёткие следы, явный характер повреждений, то, что невозможно было списать на простое «ничего». — Это че за херня?.. — голос впервые за весь разговор изменился по-настоящему. Раздражение осталось, но теперь в нём появилось что-то куда тяжелее. Жёстче. Иори резко выдернула руку обратно, будто само его прикосновение сейчас бесило сильнее боли. — Отвали, — бросила она зло, поднимая на него взгляд, в котором вспыхнуло всё накопленное раздражение разом. — С чего это вдруг у тебя появился интерес? — Ты можешь сейчас поменьше пиздеть? — рявкнул он жёстко, уже без привычной игры в сарказм. — Дай руку нормально. — Да пошёл ты, — выпалила она мгновенно, отодвигаясь вместе со стулом. — Где именно был весь этот интерес, когда тебе было удобно творить что угодно, а теперь ты решил включить заботливого героя? — Я сказал. Дай. Сюда. Руку, — каждое слово стало жёстче предыдущего. — А я сказала нет! — Иори сорвалась уже громче, вскакивая на ноги. — Ты не имеешь права вот так резко лезть, будто тебя это касается! — Меня касается то, что ты сидишь передо мной с рукой, которая выглядит как какой-то пиздец, и пытаешься делать вид, что всё под контролем! — Тебя это бесит только потому, что ты не понимаешь, да?! — её голос дрогнул от всплеска эмоций. — Потому что тебе обязательно нужно всё контролировать, всё знать, во всё влезть тогда, когда тебе удобно! — Да потому что ты несёшь хуйню! — Бакуго тоже поднялся так резко, что стул с глухим звуком отъехал назад. — Я, блять, пытаюсь понять, какого хрена с тобой произошло! — Поздно пытаешься! — почти выкрикнула она, тяжело дыша, прижимая руку к себе так, словно теперь защищалась уже не от боли, а именно от него. — Понимаешь?! Поздно! Тишина, пришедшая сразу после её слов, оказалась тяжелее любых криков и разом заполнила пространство так плотно, что в ней исчезли даже остатки воздуха. Бакуго смотрел на неё — разгорячённую, дрожащую, с раной, которую она так упрямо пыталась скрыть, — и впервые за всё время привычное раздражение внутри начало ломаться, уступая место ощущению, которое не вписывалось ни в одну знакомую реакцию и выбивало из привычного равновесия своей резкой, неприятной ясностью. Это чувство поднималось медленно, но неотвратимо, становилось плотнее с каждой секундой, давило изнутри и не имело привычного выхода через злость или резкость, как бывало раньше, оставляя после себя тяжесть, похожую на страх, с которым невозможно было договориться или отмахнуться от него привычным усилием воли. Едва ее последняя колкая фраза сорвалась с губ, Бакуго дернул её за запястье с такой резкостью, что Иори от неожиданности сбилась с дыхания, а в следующую секунду уже грубо, почти зло впился пальцами в бинт, будто пытался сорвать не ткань, а все то упрямство, которым она закрывалась от него последние дни. Белая повязка натянулась под его рваными движениями и слетела, открывая то, что на мгновение буквально выбило из него весь воздух: кожа, изрезанная куда глубже, чем он ожидал, красные полосы, следы, от которых внутри у него будто что-то резко провалилось вниз. Он застыл так внезапно, словно тело просто отказалось двигаться дальше, пальцы все еще сжимали край бинта, но уже ослабевали, а взгляд, еще секунду назад пылавший раздражением, теперь не мог оторваться от руки. В комнате повисла такая тяжелая тишина, что даже её дыхание звучало оглушающе. Иори болезненно усмехнулась, хотя в этой усмешке не осталось ни капли веселья, только усталость и какая-то надломленная горечь, от которой даже смотреть на нее становилось тяжело. — Все? Доволен теперь? — её голос дрогнул на последнем слове, но взгляд упрямо впился в его лицо, будто она требовала, чтобы он смотрел. — Чем я должен быть доволен? — отрывисто бросил он, вскинув голову так резко, словно ее слова ударили сильнее пощечины, и в следующую секунду голос сорвался на ярость. — Ты вообще головой думала, когда это делала?! Какого черта творится у тебя в башке, Цукими?! Это что, по-твоему, выход?! Или тебе показалось, что вот так будет проще?! Она молчала. Сначала только отвела взгляд, сжав губы до побелевшей тонкой линии, будто держала внутри что-то настолько острое, что одно лишнее слово могло разодрать ее окончательно. Его злость металась вокруг, билась о стены, требовала ответа, но чем дольше она молчала, тем сильнее в нем начинало подниматься уже другое чувство — куда хуже гнева. — Скажи хоть что-нибудь, — процедил он уже тише, но эта тишина звучала опаснее крика, когда его пальцы крепче сжали ее запястье, а затем вдруг дрогнули. — Что должно было произойти, чтобы ты… — А ты правда не понимаешь? — голос Иори сорвался неожиданно, резко, будто внутри нее наконец лопнула натянутая до предела струна, и она подняла на него глаза, полные такой боли, что Бакуго впервые за весь разговор ощутил настоящий холод. — Конечно. Откуда тебе. Для тебя же это был просто… Она осеклась, но этого хватило. Он замер. По-настоящему — от осознания. Слова не были сказаны прямо, однако перед глазами вспышкой встало все: тот момент, ее лицо после, собственная жестокость, импульсивность, поцелуй, который тогда казался ему оружием, способом задеть, наказать, доказать что-то самому себе. И внезапно стало тошно от самого себя. Его хватка исчезла сразу, будто он обжегся, а взгляд, еще недавно острый и тяжелый, впервые дрогнул так заметно, что Иори растерялась сильнее, чем от его крика. Виноватость на его лице выглядела страшнее ярости. — Иори… — ее имя прозвучало хрипло, надломленно, словно он сам не узнавал собственный голос. Он смотрел на ее руку, потом снова в глаза, и в этом взгляде впервые не было ни давления, ни привычной колючести — только оглушающее понимание того, к чему привели его собственные действия. Когда он заговорил снова, голос упал почти до шепота, такого тихого, что ей пришлось замереть, чтобы услышать. — Больно было?... — его брови дрогнули, будто сам вопрос причинял ему физическую боль. — Тогда… когда я… Иори коротко втянула воздух, а затем горько усмехнулась, хотя глаза предательски заблестели. — Не больнее, чем от поцелуя. Несколько бесконечно тяжёлых секунд после её слов разорвали привычную реальность на две части, и Бакуго, обычно находивший ответ даже в самой яростной эмоции, сейчас оказался обезоружен так бесповоротно, что единственным, на что его хватило, стало резкое движение вперёд, продиктованное уже не злостью, а чем-то куда глубже, болезненнее и страшнее для него самого. Он крепко, грубовато сжал её плечи, заставляя сесть на стоявший позади стул, словно боялся, что если она останется стоять, то расстояние между ними снова превратится в пропасть, которую он уже не сможет преодолеть. Иори даже не успела возразить — только вздрогнула от этой внезапности, растерянно вскинув на него взгляд, в котором всё ещё дрожали остатки боли, обиды и той усталой беззащитности, что ударяла по нему сильнее любого обвинения. Сам он почти сразу опустился рядом на колени, быстро, резко, как если бы положение выше делало его виновность ещё заметнее, и осторожно взял её раненую руку так, словно держал нечто хрупкое до болезненного страха сломать окончательно. Одна его ладонь крепко, но бережно поддерживала её за локоть, удерживая, не позволяя спрятаться или отстраниться, тогда как вторая медленно раскрыла её кисть в своей руке, горячей, сильной и при этом непривычно аккуратной, от чего внутри Иори что-то дрогнуло ещё сильнее. Она замерла просто потому, что в его лице вдруг исчезло всё привычное — резкость, раздражение, упрямство, даже гнев, которым он защищался лучше любых слов. Осталась только оглушающая сосредоточенность, от которой становилось трудно дышать. Его взгляд не отпускал её ни на секунду, удерживал крепче любых пальцев, требовал смотреть только на него, заставлял в этот момент увидеть и понять то, чего он никогда не произносил вслух. Медленно, так медленно, словно любое поспешное движение могло разрушить этот момент окончательно, он склонился ниже, не разрывая зрительного контакта до самого последнего мгновения, и его дыхание обожгло кожу рядом с тонкими полосами ран прежде, чем губы едва заметно коснулись места возле одного из порезов. Осторожно и невесомо. Но в этом прикосновении было столько внутреннего надлома, что у Иори сбилось дыхание. Он не целовал саму боль, инстинктивно обходя её, словно не позволял себе задеть даже след её присутствия, только рядом, как если бы пытался забрать, стереть, переписать уже случившееся собственным действием. Потом он поднял взгляд. Медленно. Тяжело. Его алые глаза больше не жгли — в них было нечто куда более опасное, потому что там впервые настолько открыто отражалась вина, настоящая, живая, та, что не пряталась за грубостью и не искала оправданий. Ещё один поцелуй — ближе к тонкой линии на коже, и снова этот взгляд вверх, без слов задающий один и тот же вопрос: можно ли хоть так, можно ли хоть чем-то уменьшить то, что уже произошло? Его пальцы на её локте дрогнули впервые, выдавая больше, чем он позволил бы голосу. Третий — уже у основания ладони, осторожный до болезненного трепета, и Бакуго на секунду прикрыл глаза, словно сам не выдерживал тяжести этого молчаливого признания. Иори сидела неподвижно, только пальцы её свободной руки судорожно сжались на краю стула, потому что происходящее било по сердцу сильнее любых извинений. Он не говорил «прости». От него это слово сейчас показалось бы пустым и недостаточным. Вместо этого с каждым новым прикосновением он отдавал то, что обычно скрывал глубже ярости — свою сломанную, жёсткую, невыносимую привязанность, которая в этот момент выглядела так, словно он действительно готов был опуститься перед ней ещё ниже, если бы это помогло забрать назад хоть часть её боли. — Если бы я мог стереть это… — хрипло выдохнул он, не отпуская ее руки, и его голос сорвался где-то между злостью на самого себя и тем отчаянием, которое он ненавидел показывать. Он снова коснулся губами кожи рядом с раной, дольше задержавшись в этот раз, и, подняв взгляд, болезненно нахмурился, как если бы её молчание ранило не меньше увиденного. — Хотя бы сейчас… не отворачивайся от меня. В его словах не было приказа, к которому она привыкла, только просьба, настолько непривычная в его исполнении, что Иори почувствовала, как внутри ломается что-то еще — уже не от боли, а от того, насколько страшнее оказалось видеть его таким. Потому что Бакуго, который обычно шел напролом, сейчас стоял перед ней на коленях не из слабости — из чувства, оказавшегося сильнее его гордости. Иори не шелохнулась ни тогда, когда его пальцы бережно удерживали ее руку, ни в тот момент, когда его губы вновь и вновь касались кожи рядом с болезненными следами. С каждым этим прикосновением внутри нее затихало что-то рваное, кровоточащее, давно натянутое до предела. Она сидела неподвижно, словно любое движение могло разрушить это странное, почти невозможное ощущение, от которого по телу расходился трепет такой силы, что собственное дыхание начинало казаться оглушающим. Ей впервые подумалось совершенно безумное — если он продолжит, эти раны действительно исчезнут, просто потому, что под его упрямой нежностью боль почему-то отступала быстрее, чем под любыми словами. Мир вокруг сузился до его ладоней, осторожной тяжести руки на её локте, горячего дыхания, оседающего на коже, и взгляда, который после последнего поцелуя поднялся к её лицу окончательно, без возможности отступить назад. Бакуго замер, не выпрямляясь, удерживая её так, словно любое движение в сторону означало бы потерю контроля над чем-то важнее привычной выдержки, и впервые за долгое время между ними исчезли раздражение, споры, привычные столкновения характеров — осталось оголённое напряжение, от которого воздух становился ощутимо плотнее. Иори почувствовала это телом: между ними прошёл короткий, резкий разряд, выбивающий всё лишнее и оставляющий только его взгляд, который медленно, мучительно опустился с её глаз ниже, к губам. Это движение оказалось едва заметным, но от него сердце ударило резко, сжало грудь, и отстраниться уже не получалось. Она застыла, оказавшись внутри этих нескольких секунд, где каждый следующий вдох превращался в ожидание. Бакуго начал подниматься медленно, не разрывая напряжения, давая ей возможность остановить его, отказаться, отвернуться, но Иори продолжала смотреть в ответ, и время вокруг теряло привычные границы, растягиваясь до предела, в котором всё лишнее исчезало само. Его лицо оказалось совсем близко: тяжёлый взгляд, сдержанное дыхание, напряжённая линия челюсти выдавали борьбу, которую он не отпускал до конца даже сейчас. Ещё немного — и между ними не осталось бы ничего, кроме поцелуя, в котором больше не было бы места боли. — О, вы еще здесь? — Лемиллион, как всегда появившийся с этой своей ослепительной легкостью, шагнул в кабинет первым, придерживая дверь и пропуская внутрь мужчину постарше с папкой в руках, чьё выражение лица сразу выдавало человека, привыкшего к подобной работе. Его взгляд быстро, профессионально скользнул по помещению, хотя, к счастью, ни на чем лишнем не задержался. — Отлично, тогда вовремя. Я как раз хотел познакомить вас лично. Он доброжелательно улыбнулся, подходя ближе, и, как обычно, даже не подозревал, что вошел буквально в секунде от катастрофы совершенно другого рода. — Это аналитик, который занимался подобными делами несколько лет назад, — продолжил он уже более деловым тоном, слегка кивнув в сторону мужчины. — В свое свободное время он поможет вам разобраться быстрее. Думаю, с его опытом процесс наконец сдвинется куда увереннее. Аналитик коротко кивнул, спокойно поправляя документы в руках. — Надеюсь, сработаемся без лишних сложностей. Материалы получите завтра, а дальше уже посмотрим по вашей скорости. Лемиллион хлопнул в ладони, будто ставя символичную точку в этом дне, и с привычной теплой улыбкой перевел взгляд сначала на Иори, потом на Бакуго, который выглядел подозрительно молчаливым. — На сегодня все, так что можете идти. С остальным разберемся завтра. Иори медленно поднялась, чувствуя, как ноги вдруг стали непривычно тяжёлыми, а Бакуго лишь коротко кивнул, даже не взглянув в её сторону сразу, словно опасался, что один неверный взгляд вернёт его туда — в те несколько секунд до чужих шагов, где он позволил себе то, к чему шёл куда дольше, чем готов был признать. И только когда Лемиллион уже отвернулся к аналитику, Иори краем глаза уловила, как Бакуго всё же посмотрел на неё. Быстро. Жадно. С незавершённостью, от которой внутри снова опасно вспыхнуло. Они оба прекрасно поняли одно и то же: их остановили буквально за мгновение до того, как между ними изменилось бы уже всё.