Часть 17. Рядом с её болью

Стоило двери приоткрыться, как Дайго сразу толкнул её шире, входя без привычной деликатности, и уже в следующую секунду остановился резко, будто его буквально ударили. Обычно собранный, с этим своим раздражающим самоконтролем, он замер в абсолютной тишине, просто глядя на неё: опухшие от слёз глаза, сбившееся дыхание, дрожащие пальцы, ткань, прижатую к руке, сквозь которую уже проступало красное. Именно тогда выражение его лица изменилось настолько заметно, что даже сквозь собственную истерику Иори это увидела. Взгляд стал пустым всего на долю секунды — от того страшного внутреннего удара, когда сознание отказывается принимать увиденное. А потом в нём резко вспыхнуло что-то куда более опасное: не злость в привычном понимании, а глубокий, пугающий срыв под идеально выстроенной выдержкой. — Какого… — начал он тихо, но осёкся, будто слова внезапно стали бесполезны. Дверь за его спиной захлопнулась резко и Иори дёрнулась. — Ты издеваешься? — голос сорвался глухо, с треснувшей изнутри хрипотцой. Он резко сократил расстояние между ними, быстрым движением убирая её руку с пореза, и на скулах тут же дёрнулись желваки. — Ты, блять, серьёзно сейчас решила, что это выход? — Дайго, я… — голос Иори сорвался мгновенно, но договорить он не позволил. — Нет, — отрезал он жёстко, впервые перебивая её, и поднял взгляд, в котором за привычным спокойствием сейчас бушевало что-то болезненное. — Даже не пытайся мямлить мне про «всё нормально», «случайно» или любую другую чушь, которую люди говорят, когда делают с собой такое. Я ведь чувствовал, что нельзя оставлять тебя одну. Знал, чёрт возьми, и всё равно дал тебе закрыться здесь одной. Он схватил её за запястье осторожно ровно настолько, чтобы не причинить лишней боли, но достаточно крепко, чтобы она физически почувствовала — отстраниться он не даст. — Ты хоть понимаешь, — голос стал тише, но в этой тишине напряжения оказалось ещё больше, — насколько меня сейчас напугала? Это прозвучало грубо, рвано и совсем не напоминало красивое признание, которыми обычно бросаются в романтических сценах. В его голосе слышалась злость, перемешанная с паникой, и именно поэтому каждое слово било так честно. Потому что за всем этим стоял настоящий страх. Иори задохнулась новым всхлипом. Именно эти слова, а не собственная боль, окончательно что-то в ней сломали. — Я не хотела… я просто… — она качнула головой, зажмурившись, потому что объяснить этот хаос словами казалось невозможным. — Я не знала, как это остановить… На секунду его лицо дрогнуло. Совсем едва заметно. Злость в нём не исчезла — она сменила направление. Уже не на неё. — Он настолько тебя уничтожил за один день? — спросил Дайго глухо, и впервые в его голосе проскользнуло нечто по-настоящему тёмное. — Или ты всё это время была на грани, а я просто, как идиот, решил, что твоё “я в порядке” действительно что-то значит? Он дёрнул головой, сбрасывая с лица напряжение, затем нервно провёл рукой по волосам, словно пытался удержать внутри что-то опасно рвущееся наружу, и без лишних слов потянул её к кровати, усаживая рядом с собой. — Сиди. Молча. Хоть раз, Иори, просто перестань убегать в истерику и дай помочь. В его движениях не было привычной нежности — только болезненно натянутая собранность. Он резко выдвигал ящики один за другим, с глухим стуком захлопывая пустые, цеплялся пальцами за упаковки, что-то ронял на пол и раздражённо отшвыривал в сторону, продолжая искать аптечку с нервной поспешностью, едва удерживаемой под контролем. Когда нужная коробка наконец оказалась у него в руках, движения стали точнее: рану он обрабатывал сосредоточенно, с осторожностью человека, запретившего себе паниковать раньше времени. И лишь напряжённые пальцы, тяжёлые вдохи и непривычно долгие паузы перед морганием выдавали, насколько сильно его самого трясёт изнутри. — Послушай меня внимательно, — произнёс он наконец, перевязывая её руку и поднимая на неё взгляд, прямой, тяжёлый, без возможности спрятаться. — Мне плевать, насколько тебе больно из-за него сегодня, завтра или через месяц. Мне плевать, насколько ты сейчас разбита. Но если ты ещё хоть раз попробуешь сделать это с собой, я лично разрушу всё, что посмело довести тебя до такого состояния. И начну не с тебя только потому, что ты сейчас и без того едва держишься. Последние слова прозвучали резко и жёстко, но осторожное движение ладони, которой он убрал прилипшие к её лицу волосы, выдавало совсем другое. — Ты могла накричать. Могла ударить стену. Меня. Его. Да кого угодно, — выдохнул он уже тише, с едва сдерживаемой болью. — Но не себя, Иори. Только не себя. Поздний вечер медленно перетёк в ночь, а Дайго за всё это время так и не ушёл, будто сама мысль оставить её одну после произошедшего вызывала внутри почти физическое отторжение. Комната погрузилась в приглушённую тишину, нарушаемую лишь редким шорохом ткани, её сбивчивым дыханием и едва слышным звоном стекла, когда он в очередной раз менял воду или поправлял что-то на столе, лишь бы занять руки и не позволить мыслям окончательно разорвать выдержку. Иори уснула далеко не сразу — измотанная, эмоционально выжженная, с покрасневшими глазами и той хрупкой уязвимостью, которую днём прятала так отчаянно, словно признание собственной боли означало поражение. Несколько раз она вздрагивала во сне, хмурилась, продолжая даже бессознательно проживать случившееся, и каждый раз Дайго невольно напрягался, поднимая взгляд с пола или стены, где бездумно удерживал его последние минуты, чтобы убедиться — она всё ещё просто спит. В какой-то момент, когда её дыхание наконец выровнялось, а пальцы перестали судорожно сжимать край одеяла, он позволил себе впервые за весь вечер по-настоящему посмотреть на неё без срочной необходимости что-то делать. И именно тогда внутри стало особенно паршиво. Потому что больнее самой ситуации неожиданно оказалось осознание причины. Не просто того, что она сорвалась. А из-за кого. Это выматывало его с пугающей силой — глубоко, вязко, болезненно навязчиво. Бакуго присутствовал даже сейчас. Физически отсутствовал, однако ощущался так отчётливо, словно весь воздух вокруг был пропитан его влиянием. Слёзы Иори, её разбитое состояние, рваный порез на руке — всё сводилось к одному человеку, сумевшему толкнуть её к грани, где отключается здравый смысл. Дайго пытался удержаться за рациональность, напоминал себе, что чужие чувства не дают права на собственнические выводы, однако одна мысль всё равно оставалась до отвратительного ясной: между Иори и Бакуго тянулось что-то болезненно прочное, выводящее из равновесия даже в моменты, когда со стороны между ними ничего не происходило. Какая-то уродливо крепкая связь, которую невозможно было свести к интересу, привычке или затянувшейся недосказанности. Она цепляла его всё сильнее. Выбивала почву из-под ног. Заставляла возвращаться мыслями туда, куда он изначально смотреть не собирался. И хуже всего оказалось осознание собственной реакции, потому что впервые за долгое время Дайго начал чувствовать угрозу уже не со стороны соперника, а из-за собственной вовлечённости. Когда он только перевёлся в академию, всё выглядело предельно ясно.  Он пришёл с чёткой установкой — держать дистанцию, не позволять кому-либо становиться критически важным, не врастать в чужую жизнь и не повторять старых ошибок, после которых эмоциональная привязанность превращалась в уязвимое место. Люди могли вызывать интерес, приносить пользу, временами становиться дорогими, однако никогда — жизненно необходимыми. Это правило работало без сбоев ровно до момента, когда в его жизни появилась Иори со своей раздражающей способностью рушить выстроенные конструкции даже тогда, когда сама ничего не замечала. День за днём она занимала в его мыслях всё больше места. Её реакции, взгляды, упрямство, хрупкая уязвимость и то влияние, которое она начала оказывать на него, становились всё заметнее. И что хуже всего — он это осознавал. Но остановить процесс уже не мог. Сегодняшний вечер стал почти издевательской точкой, где всё, что он так старательно держал под контролем, впервые по-настоящему пошатнулось. Потому что, сидя рядом с ней до глубокой ночи, поправляя одеяло и следя, чтобы она просто дышала спокойно, он ясно понял одну опасную вещь: если она действительно сможет однажды разбить ему сердце, он, вероятно, даже не заметит момент, когда дал ей на это право. Эта мысль вызвала внутри тяжёлую, холодную злость — прежде всего на самого себя.  Уже поднимаясь с её кровати предельно тихо, чтобы не разбудить, он задержался лишь на секунду, задержав взгляд на её лице, и выражение его стало болезненно закрытым, словно в этот момент он сознательно пытался снова собрать рассыпающиеся внутренние границы. Дверь её комнаты закрылась за спиной мягко, бесшумно, но стоило ему оказаться в пустом коридоре, как ощущение выжатости навалилось с новой силой. Будто всё, что происходило внутри, осталось там вместе с ней, а ему досталась только опустошающая отдача.  Путь до собственной комнаты прошёл на автомате. Он шёл медленно, погружённый в собственные мысли настолько глубоко, что свет ламп и шум общежития проходили мимо сознания, пока внутри снова раскладывались по кускам все детали случившегося. Искали объяснение, которое почему-то не находилось. И чем больше он прокручивал в голове картину произошедшего, тем сильнее внутри поднималось раздражение, постепенно превращаясь в глухую ярость. — Если она тебе, к черту, действительно важна… — тихо, почти зло выдохнул он уже у своей двери, сжимая челюсть так, будто сдерживал желание ударить что угодно рядом, — тогда какого хрена ты ломаешь её именно там, где и без тебя всё держится из последних сил? Он прикрыл глаза, коротко усмехнувшись без капли веселья. — А если не важна… тогда я тем более не понимаю, почему ты вообще позволяешь себе так с ней играть. Вопросы оставались без ответа, и это раздражало едва ли не больше всего. В поведении Бакуго не чувствовалось равнодушие. Дайго видел равнодушных людей. Видел тех, кто пользуется, развлекается или лезет в чужие чувства ради самоутверждения. Здесь было другое.  Это начинало злить его всё сильнее, потому что с каждым новым наблюдением становилось очевидно: Иори задевала Бакуго гораздо глубже, чем задевают люди, к которым ничего не испытывают. И от этого вся ситуация выглядела только хуже. В глазах Дайго такая боль уже переставала быть обычной жестокостью — она начинала напоминать осознанное разрушение человека, который действительно важен. А позволять ломать Иори он больше не собирался.  Даже если для этого однажды придётся пойти против человека, которого академия привыкла считать неприкасаемым.                                                                                 *** Следующее утро встретило Дайго не ощущением нового дня, а вязкой тяжестью, будто ночь вовсе не закончилась, а просто сменила темноту на серый рассвет. Он спал урывками, если это вообще можно было назвать сном, постоянно переворачиваясь с боку на бок, раздражённо сминая подушку и в какой-то момент окончательно признав очевидное — мысли об Иори не собирались оставлять его в покое. Перед глазами упрямо всплывали её дрожащие руки, заплаканное лицо, тот страшный момент за дверью, который он едва не упустил, и чем отчётливее сознание возвращало детали, тем сильнее внутри поднималось глухое беспокойство, не позволявшее провалиться даже в поверхностный отдых. Уже ранним утром, когда за окном только начинал пробиваться холодный свет, он, раздражённо выдохнув, всё же взял телефон, несколько секунд просто смотрел в экран, будто сам себя мысленно одёргивал, а потом коротко написал. Сдержанно, без приторной мягкости и бесполезной жалости, но с тем вниманием, которое уже становилось опасно привычным: как она себя чувствует, сможет ли приехать в агентство, нужно ли зайти за ней или хотя бы дождаться, чтобы пойти вместе. Ответ пришёл позже, когда он уже успел собраться и убедить себя, что зря вообще полез. Иори написала ожидаемо в своём стиле — вежливо, тепло, благодарно, будто пыталась аккуратно сгладить произошедшее, не давая ему снова застрять в этом. Сообщение было болезненно обычным: она поблагодарила за ночь, за помощь, написала, что с ней всё в порядке настолько, насколько сейчас возможно, а перед стажировкой ей хочется немного пройтись одной, привести голову в порядок, и в конце, будто специально пытаясь разрядить напряжение, добавила, что как-нибудь вечером обязательно угостит его ужином за заботу. Эта последняя фраза вызвала у него короткую, невольную усмешку, больше усталую, чем весёлую. В ней вся Иори — даже после эмоционального обвала пытается вернуть что-то к понятной, нормальной форме. Именно поэтому он решил отступить. Оставить её в тишине, прекратить сообщения и удержать себя от любого давления, пока она и без того едва справлялась с происходящим. По дороге в агентство Дайго насильно натягивал обратно свою привычную маску — собранность, иронию, дистанцию. Уже начал убеждать себя, что сегодня сосредоточится только на работе. Даже попытался отодвинуть мысли о Бакуго, вчерашнем вечере и той ярости, которая с ночи продолжала жечь изнутри. Но вся эта выстроенная конструкция рухнула буквально за секунду, стоило ему только переступить порог кабинета.  Лемиллион уже был внутри, как всегда энергичный, живой, что-то обсуждающий, а Бакуго… Бакуго выглядел так, будто мир вообще не имел права выходить из привычной оси. Он сидел, опираясь тазом на край стола, руки спокойно покоились в карманах, а в голосе звучала раздражённо-эмоциональная вовлечённость в какой-то разговор, который сейчас казался Дайго почти оскорбительным в своей нормальности.  Одного взгляда хватило. Одного чёртового взгляда на человека, из-за которого Иори вчера сидела в крови и слезах, пытаясь уничтожить собственную боль самым страшным способом из возможных.  Дальше тело среагировало раньше головы. Дайго рванул вперёд без малейшей попытки остановить себя и удар вышел мощным и прямым, с накопившейся за ночь злостью, и кулак врезался в лицо Бакуго с такой силой, что того ощутимо повело в сторону. Лемиллион даже не успел понять, что произошло. Бакуго пошатнулся, но уже в следующую секунду резко выпрямился, мгновенно переходя в ответную агрессию, и схватил Дайго за воротник так, что ткань натянулась. — Ты что, блять, в себя поверил, ублюдок? — прорычал он с такой яростью, что воздух в кабинете будто стал тяжелее. Но Дайго отступать не собирался. Наоборот — вцепился в его одежду в ответ с той же жёсткостью, дёрнув ближе. — Это я здесь ублюдок?! — процедил он сквозь зубы, и в его голосе впервые открыто прозвучало настоящее презрение. — Может, ты для начала башкой своей взрывной пользоваться начнёшь, прежде чем вести себя как конченый придурок? Бакуго дёрнулся вперёд так резко, что их лбы едва не столкнулись. — Че, блять, ты сейчас несёшь? — голос стал ниже, опаснее. — Решил, что можешь влезать туда, где вообще нихера не понимаешь? Или она уже успела тебе слёзно нажаловаться, а ты, герой херов, ринулся спасать? — Да пошёл ты, — выплюнул Дайго с ледяной злостью. — Мне не нужно, чтобы она что-то рассказывала, когда последствия твоих действий я своими глазами видел! Или ты реально настолько конченый, что даже не понял, что вчера сделал? На долю секунды в лице Бакуго что-то дёрнулось — незаметно, но достаточно, чтобы удар достиг цели. Однако именно эта секунда лишь сильнее разозлила его. — Следи за языком, — голос стал опасно тихим. — А ты сначала научись не разрушать всё, к чему прикасаешься, — жёстко бросил Дайго. — ТАК, ВСЁ! — голос Лемиллиона врезался между ними неожиданно громко, и уже в следующую секунду он буквально втиснулся между обоими, с куда большей силой, чем можно было ожидать от его привычной улыбчивости. — Вы оба сейчас либо отпускаете друг друга, либо я лично устрою вам такую стажировку, что патрули покажутся отпуском! — Лемиллион, отойди, — процедил Бакуго, не сводя взгляда с Дайго. — Нет, — неожиданно жёстко ответил тот. — Потому что, судя по вашему уровню самоконтроля, вас двоих на пять минут оставить нельзя… В  этот момент дверь кабинета открылась. Наступила абсурдная тишина. Иори вошла с внешне собранным выражением лица, которое говорило о приложенных усилиях. Спокойный взгляд и ровный шаг создавали ощущение, словно вчерашнего вечера никогда не было, а окружающие понятия не имели, какой ценой ей давалась эта показная собранность. — Доброе утро, — произнесла она даже с привычной вежливостью, переводя взгляд с одного на другого, словно не замечая напряжения, буквально висящего в воздухе. Дайго почувствовал, как вся его злость резко сталкивается с чем-то куда более тяжёлым. Потому что, глядя на неё сейчас — стоящую ровно, спокойную, собранную заново за одну ночь, — он видел не только эту маску. Он хорошо помнил, что было под ней. Его хватка ослабла первой. Он отпустил Бакуго резко, словно тот в один момент перестал быть главной целью его ярости, выругался себе под нос с таким раздражением, что слова слились в невнятный рык, и просто отошёл. Перед тем как занять своё место, он задержал взгляд на Иори, и в этой усталой тяжести мелькнуло то, что он сам в себе терпеть не мог — болезненная жалость. Последнее, чего ему хотелось, — чтобы она ощущала себя разбитой. Но вместо слов Дайго лишь молча сел, резко откинулся назад, стараясь держаться из последних сил, чтобы снова не сорваться. Напряжение после короткой, но ощутимой вспышки никуда не исчезло — оно лишь сменило форму, растянувшись по кабинету плотной, тяжёлой вибрацией, от которой воздух будто стал гуще. Лемиллион ещё удерживал ситуацию на грани управляемости исключительно собственным присутствием, однако Бакуго, отступивший ровно настолько, чтобы формально прекратить драку, явно не собирался считать конфликт закрытым. Он медленно поправил воротник, куда Дайго успел вцепиться, затем повернул голову в его сторону и, чуть склонившись ближе, процедил так тихо, что со стороны это могло показаться обычной фразой, если бы не интонация, в которой буквально звенело обещание: — Я ещё, блять, не закончил с тобой. Это не было пустой угрозой, сказанной на эмоциях. Скорее отложенный удар, сохранённый на потом. Дайго ответил ему лишь холодным взглядом, в котором раздражение всё ещё опасно искрило, но на этот раз промолчал — скорее не из уступки, а потому что сейчас его внимание уже невольно сместилось туда же, куда через секунду посмотрел и сам Бакуго. Иори. Сначала Бакуго зацепился взглядом просто машинально, по привычке, скорее проверяя её реакцию на происходящее, но уже через пару секунд заметил детали, которые раздражающе быстро начали выбиваться из общей картины.  Глаза.  Красные. Не просто уставшие после плохого сна — воспалённые, будто ночь оказалась куда тяжелее, чем должна была.  Пальцы.  Она постоянно сжимала край своей кофты, нервно дёргая ткань так часто, что это выглядело попыткой хоть как-то удержать внутреннее напряжение под контролем.  И главное — взгляд.  Пустой. Настолько непривычно отстранённый, что Бакуго сразу внутренне напрягся, сам того не желая. Она даже не смотрела на него.  Иори явно держалась в стороне. И после вчерашнего это ощущалось куда острее, чем он ожидал. Мысль вспыхнула резко, неприятно царапнув внутри, а следом сразу потянулась другая — о чём, чёрт возьми, говорил Хаттори? Его срыв выглядел до подозрительного осознанным, а желание врезать именно сегодня — очевидным и необъяснимо личным. И Бакуго, как бы ни бесился, не был идиотом. Он прекрасно чувствовал, когда за чужой агрессией стоит что-то конкретное. Однако времени разбираться не дали. — Итак! — голос Лемиллиона прозвучал нарочито бодро, с тем самым профессиональным усилием человека, который прекрасно понял: если срочно не переключить этих троих, кабинет рискует стать местом второго раунда. — Раз уж утро у нас началось… эмоционально, предлагаю направить ваш разрушительный потенциал хотя бы в полезное русло. Он подошёл к столу и демонстративно хлопнул ладонью по внушительным стопкам старых папок, которые уже ждали своего часа. Бумаги было столько, что даже Иори на секунду подняла взгляд чуть внимательнее. — У нас новая задача. Аналитики подняли несколько закрытых дел примерно десятилетней давности. На первый взгляд — отдельные случаи. Но есть подозрение, что в некоторых отчётах прослеживаются повторяющиеся детали. Проблема в том, что расследования тогда почему-то систематически сворачивались. Причины закрытия либо формальные, либо подозрительно размытые. Он раскрыл одну из папок, пролистнул пару страниц. — Ваша задача — пересмотреть всё. Формулировки, выводы, странные несостыковки, любые детали, которые могли проигнорировать или намеренно не развить. Нам нужны зацепки. Если случаи действительно связаны, мы должны понять, почему это тогда похоронили. Бакуго посмотрел на стопки так, будто Лемиллион лично предложил ему добровольно умереть от бумажной скуки. — Ты серьёзно сейчас? — процедил он с откровенным раздражением, переведя взгляд на наставника. — Мы герои, а не архивные крысы. Хочешь сказать, мне надо сидеть и разгребать десятилетний мусор вместо нормальной работы? — “Нормальная работа”, — неожиданно ровно, но ощутимо прохладно повторила Иори, впервые подав голос, и хотя тон звучал спокойно, в нём уже чувствовалось напряжение. — То есть разбираться в причинах, которые могли стоить людям жизни, для тебя теперь мусор? Бакуго резко повернул к ней голову, и в его взгляде тут же мелькнуло знакомое раздражение, моментально смешавшееся с чем-то более цепким. — О, ну конечно, — протянул он с издёвкой, скрестив руки на груди. — Стоило мне открыть рот, как ты уже готова прочитать лекцию о великой миссии ответственности. — А тебе стоило бы иногда думать чуть дальше собственного “мне скучно”, — парировала она, всё ещё избегая смотреть прямо, но голос стал жёстче. — Если аналитики подняли это сейчас, значит, причина есть. — Спасибо за пояснение, без тебя бы точно не догадался, — хмыкнул он, чуть склонив голову набок. — Поразительно, как быстро ты научилась звучать как методичка. Дайго раздражённо выдохнул сквозь нос, уже явно собираясь вмешаться, но Лемиллион среагировал раньше. — Так, отлично, вижу, энтузиазм пошёл, — быстро вклинился он, хлопнув в ладони. — Раз направить энергию в работу всё же возможно, значит, начинаем. Делим материалы, ищем совпадения, отмечаем всё подозрительное. И желательно без убийств в кабинете хотя бы до обеда. Недовольство Бакуго никуда не делось, но спорить дальше он уже не стал — скорее потому, что продолжение сейчас означало бы признать, будто Иори действительно его задела. Стопки начали разбирать. Бумаги зашуршали. Напряжение не исчезло, просто осело глубже. Когда остальные уже формально включились в процесс, Бакуго вдруг повернулся к Иори чуть ближе, достаточно тихо, чтобы вопрос не стал достоянием всей комнаты. — С тобой всё окей? — бросил Бакуго с привычной кривой насмешкой, даже не поднимая взгляд от бумаг до конца, словно вопрос прозвучал между делом. Однако за этой показной небрежностью слишком отчётливо чувствовалось напряжение.  Пальцы Иори на ткани дрогнули заметнее. На секунду она словно вообще забыла, как дышать, потому что после вчерашней сцены в холле, того проклятого поцелуя и ночи, о которой он даже не догадывался, слышать от него подобное оказалось болезненно жестоко. Она медленно подняла взгляд — впервые за всё утро действительно посмотрев на него — пустота в её глазах на долю секунды ударила сильнее любого обвинения. — А тебе правда интересно? — спросила она тихо, спокойно, с выжженной усталостью в голосе, из-за которой каждое слово ощущалось тяжелее обычного. Бакуго резко нахмурился, дёрнув подбородком в её сторону, а пальцы на папке тут же напряжённо сжались. — Че за… — выдохнул он хрипло, уже без прежней насмешки, явно не успев скрыть раздражение и растерянность, мелькнувшие в голосе. — Всё нормально, — перебила она быстро, словно сама же оборвала опасную грань, затем натянуто, механически кивнула и отвела взгляд обратно к бумагам. — Правда. Давай просто работать. Фраза звучала убедительно, если бы не дрожь в пальцах и не то, как сильно ей пришлось вцепиться в первую попавшуюся папку, лишь бы сохранить лицо. И именно это “нормально” почему-то оставило после себя куда больше вопросов, чем если бы она просто сорвалась.