Беглец

— О, Лейн, привет! Жан Кирштайн помахал мне рукой, а затем чуть ускорил шаг, сворачивая ко мне по плавной дуге. Он, по всей видимости, делал обход, проверяя, все ли хорошо и нет ли жалоб пассажиров на нарушение правопорядка. Мы встретились на закрытой палубе второго класса, которая напоминала галерею в архитектурном смысле. Со стороны бортов располагалось довольно длинное закрытое ограждение, разделенное на прямоугольные пролеты со скругленными краями. Эти пролеты были открытыми «окнами», между которыми переплетался свежими потоками морской ветер. Нижняя часть палубы была полностью закрытой: ни решетки, ни лееров, сплошной металл. Я наблюдала за невысокими волнами вдалеке, когда Жан, очевидно, меня заприметил. — Добрый день, Жан, — я вовремя спохватилась, чтобы не назвать его «мистером Кирштайном», ведь он уже несколько раз меня одергивал, когда я обращалась к нему слишком официально. — Сегодня замечательная погода, правда? Парень снял кепку и слегка пригладил встрепанные волосы, чуть прищурившись. Я отметила короткую стрижку, которую он явно старался аккуратно причесать, однако ближе к вискам, в челке и на макушке волосы все равно слегка топорщились. — Солнечно, — отметил он, делая из руки козырек и бросая тень на глаза. У меня промелькнула мысль: «А зачем он вообще снял кепку?» Впрочем, у его кепки был короткий козырек, который, видимо, достаточной тени не давал. — И не очень ветрено. Странно, что ты в такую погоду не рисуешь на палубе, — он усмехнулся, смеряя меня внимательным, знающим взглядом. Я улыбнулась и указала на портфель, в котором был спрятан альбом с карандашами. — Рисовала с утра, а сейчас решила немного пройтись по кораблю, — пояснила я, а затем добавила, слегка склонив голову: — От хобби иногда тоже можно устать. Жан с пониманием кивнул, поигрывая кепкой в руках, очевидно, чтобы просто чем-то занять пальцы. — Но я собираюсь продолжить рисование чуть позже, — сообщила я, потому что пауза в разговоре показалась мне слегка затянувшейся, а мне… было что говорить? Пожалуй, так. Журналистский навык неожиданно проявился, хоть я не была на работе и, в общем-то, довольно редко к такому прибегала в повседневности. — Если меня, конечно, не позовут снова на какой-нибудь банкет. Мой выдох после этих слов получился слегка дрожащим — воспоминания покалывали на кончиках пальцев волнением. Приятным волнением. По спине пробежались мурашки — так, словно теплая ладонь капитана снова прикасалась к моей обнаженной коже, открытой вырезом вечернего платья. Я постаралась взять себя в руки. Воспоминания были приятными, только незачем Жану смотреть на мое, должно быть, мечтательное выражение лица. Даже если мечтательности там лишь легкие блики, мне думалось, он, как полицейский, мог уловить и это. Жан то ли ничего не заметил (и я могла погордиться тем, как вовремя спохватилась и не выдала себя даже в мелочах), то ли сделал вид, что не заметил. Он, глядя на меня, усмехнулся одним уголком губ и заинтересованно приподнял брови. — Банкет? — спросил он. — Этот тот, что ли, что в первом классе вчера был? Ты там была? — Да, — я медленно сдержанно кивнула, улыбаясь. — Меня позвала моя… — я задумалась, как бы лучше сказать о Лите. Вспомнив ее словно нарочито беззаботное «Мы же подружки!», я задумчиво отвела взгляд в сторону. Конечно, наверное, я могла бы показаться ей невежливой, будь она здесь, но назвать ее подругой я все еще не могла. Потому ограничилась более нейтральным словом. — Моя приятельница. Она предположила, что мне как журналистке будет там интересно, — я тихо рассмеялась — слегка неловко. — И что? — подмигнул мне Жан, его усмешка стала вызывающей, но по-доброму. — Было интересно? — О, да… — я повела взглядом по диагонали. На ум в какой-то момент протиснулось воспоминание об инциденте с мистером Гамильтоном, но это не омрачило впечатление, которое осталось у меня от вечера. Потому что… приятных моментов ведь было гораздо больше. — Да, было довольно интересно, — я уже собиралась поведать Жану о некоторых довольно занятных разговорах, в которых я имела возможность поучаствовать на банкете. Однако он не стал этого дожидаться, ухмыльнулся еще шире и спросил: — А весело? — Простите? — тут же недоуменно ответила я. Я не совсем понимала, что он имел в виду. То есть, как бы понимала, но вопрос мне казался странным. Ведь обычно светские вечера не проводятся конкретно с увеселительными целями. Этикет, негласные и объявленные правила, чинность и подчеркнутая элегантность — это все делало такие вечера изысканными, но о весельи говорить было в таком контексте, пожалуй, странно. Несмотря ни на что, я провела время на удивление чудесно. Но я не сказала бы, что это было именно весело. Жан, увидев мою растерянность, теперь рассмеялся с каким-то пониманием. Покачав головой, он поправил кепку у себя под мышкой и, взглянув в сторону, произнес: — Бывал я на этих банкетах в первом классе. По долгу службы иногда доводилось, — он махнул рукой в неопределенную сторону. — Вчера там дежурил Марко, я не стал заглядывать. Скука та еще. Манеры, этикеты, все друг с другом такие правильные, а как только отвернутся друг от друга — поливают грязью… — закатив глаза, он вздохнул. — В общем, мне там заняться нечем. Там даже драки случаются редко, — его губы снова тронула усмешка, и я тоже улыбнулась, хотя меня, признаться, отсутствие драк как раз радовало. — Куда веселее в третьем классе, — Жан посмотрел на меня и чуть приподнял брови. — Ты там бывала? Я покачала головой, издав слегка неуверенный смешок. — Не доводилось… А что, драки там случаются чаще? После моей реплики Жан расхохотался и чуть не упустил кепку. — Да, определенно чаще, — ответил он. — Но дело не в этом, — не знаю, почему он решил меня обнадежить, я ведь вроде не выдала явно свою нелюбовь к дракам. — Там просто как-то… душевнее, что ли, — он пожал плечами. — Пляски такие искренние, а не всякие напыщенные вальсы. Я на удивление быстро заметила, как после упоминания о вальсе на моих губах появилась легкая мягкая улыбка. Никогда не думала, что буду с таким удовольствием вспоминать о танцах. Я все еще была уверена, что танцы сами по себе мне не нравятся… Но, пожалуй, если бы мне снова довелось танцевать с Эрвином, я бы не отказывалась. — Загляни как-нибудь, — Жан кивнул мне, и я не сразу поняла, о чем он говорит. Кажется, я успела потеряться в своих мыслях и, возможно, пропустила что-то еще. Это было… весьма неловко. — А? — переспросила я с очень глупым, наверное, лицом. — В третий класс, — снисходительно рассмеялся парень. — Кстати, у них гулянка намечается вроде сегодня. Я, быстро вдохнув, решительно кивнула, хотя такой решительности, какую вкладывала в кивок, на самом деле не ощущала. — Хорошо, — произнесла я с улыбкой, сжав ручку портфеля обеими руками. — Я… подумаю над этим. Мне казалось, я подумала недостаточно серьезно, когда приняла решение все же спуститься в столовую третьего класса ближе к вечеру. Быть может, днем или утром это была нормальная столовая. Утром точно была (я вспомнила визит сюда с Микасой после моей экскурсии по кораблю). Сейчас же это место было в гораздо большей мере «из тех, которые я не люблю посещать», чем банкет в первом классе. Здесь было невообразимо шумно, людно, дымно от сигарет, пахло алкоголем и какими-то соленьями, а еще кто-то так и норовил толкнуть, пихнуть и подвинуть. Конечно, обычно за это извинялись — люди здесь оказались улыбчивые и доброжелательные. Иногда предлагали в качестве извинений угостить выпивкой. Я отказывалась, так как, во-первых, редко пью алкоголь. А во-вторых, если бы соглашалась на такое во всех сегодняшних случаях, когда мне кто-то это предлагал, я бы очень скоро была настолько пьяна, что Жану снова пришлось бы проводить меня до моей каюты. И я бы не удивилась, если бы в процессе я бы умудрилась назвать его… каким-нибудь другим именем. Жана, кстати, нигде не было видно. Конечно, сквозь такую толпу, какая развлекалась тут, могло быть сложно уловить взглядом определенного человека. Однако я заметила еще одного парня с полицейским значком — веснушчатого и улыбчивого, с добрыми черными глазами. Надо полагать, это и есть Марко, которого Жан упоминал в разговоре днем. На вчерашнем банкете я его не видела… или не обратила на него внимания. Кажется, я была увлечена… времяпрепровождением в высшем обществе. Хотелось бы мне так сказать, только воспоминания чаще всего подкидывали мне образ одного очень конкретного человека, с которым я провела на банкете немало времени. Куда больше, к примеру, чем с Литой, хотя это она меня пригласила. Впрочем, Лита, кажется не была обижена. По крайней мере, она никак не показывала что-то, похожее на обиду. Заколку я вернула ей через Дину сегодня утром. Хотела написать еще благодарственную записку, но Дина сказала, что передаст мои благодарности на словах. После нашего с ней разговора… я, если честно, подумывала, что ей будет стоит немалых усилий это сделать, но спорить с ней не стала. Быть может, это будет ее предлогом завести с Литой разговор, который постепенно перейдет к тому, о чем я ей говорила? На этой мысли я чуть улыбнулась и отпила сок из своего стакана. Мне повезло, что здесь в буфете соков было в изобилии: на вечеринки, где в основном развлекались взрослые, брали и детей, потому что пассажиры третьего класса редко располагали средствами, чтобы нанять няню — хотя бы на время путешествия. Детей нужно было чем-то угощать, потому здесь хватало и соков, и различных сладостей. Не таких изысканных, как в первом классе, но, надо сказать, очень даже вкусных. Пусть у детей здесь обычно не было нянь, и они бегали, перебрасываясь звонкими криками, словно совсем без присмотра, за ними все же присматривали. Я замечала, что в любой компании со множеством детей был один взрослый, который смотрел на них внимательнее, чем другие. Иногда он ходил вместе с шумной детворой по залу — неприметно, ненавязчиво. Словно стараясь, чтобы компания детишек его не замечала. Но иногда ему приходилось демонстрировать свое присутствие и свою ответственность за этих детей явно, а еще — быть арбитром в их ссорах и разнимать драки. К примеру, для уже знакомых мне детей, некоторых из которых я знала скорее издалека, своего рода «няней» была миниатюрная миловидная светловолосая девушка, которая, на самом деле, сама выглядела довольно юной, чтобы приставлять ее к детворе. И, кажется, с ней пытался флиртовать брат Габи — девочки, которая была подругой Фалько и ему очень очевидно нравилась. Сам Фалько вместе с Габи, а также с Удо и Зофией, которых я рисовала на палубе в первый день путешествия, как раз был здесь. Миниатюрная блондинка, по всей видимости, присматривала именно за ним и его компанией. Я не могла знать, просили ли ее об этом специально, но казалось, что ей самой присмотр за детишками доставляет удовольствие. Как я уловила из мимолетных разговоров, ее звали Хистория. Очень необычное имя, оно точно отложится у меня в памяти, я была уверена. А рядом с ней часто находилась высокая девушка с темными волосами, убранными в низкий хвост, и россыпью веснушек на щеках. И она, казалось, присматривает не за детьми вместе с Хисторией, а за самой Хисторией. Другие взрослые, которые были с Фалько и Габи, когда я встретила этого мальчишку на обзорной площадке Монте-Бразиль, тоже были здесь и, кажется, вовсю пользовались тем, что за детьми есть кому присмотреть. Они распивали вино и пиво, со стороны их компании был нередко слышен громкий смех и порой достаточно крепкие, не предназначенные для детских ушей выражения. Тетя Габи — я помнила, что ее звали Карина, — сделала пару строгих замечаний двум братьям, один из которых явно был кавалером черноволосой девушки, которую я тоже видела на смотровой. Девушку звали Пик, ее я по имени тоже помнила, а вот ее молодого человека и его брата — я была не уверена. Что-то вертелось в голове, но мне казалось, что сейчас я перепутала бы их имена. Они не были близнецами, но внешне были очень похожи. Быть может, потому, когда я окинула их взглядом, у меня в мыслях возникла явная путаница. Райнер — старший брат Габи — сейчас снова был ближе к детской компании, чем к взрослой, потому что пытался ухаживать за Хисторией. А вот парочку, которая стояла чуть «с краю» от основной компании, я видела впервые. Когда мы с Фалько болтали на Монте-Бразиль, он упоминал какого-то Бертольда — друга Райнера, и Анни — девушку, которая этому Бертольду нравится. Стало быть, это и были те самые Бертольд с Анни… Оба молчаливые и немного хмурые. Я поймала себя на мысли, что им, наверное, достаточно комфортно молчать друг с другом рядом. Пожалуй, из этого могло бы вырасти что-то большее… Это все же приятно — найти человека, с которым комфортно и говорить, и молчать. Я чуть приподняла губы в мягкой улыбке и опустила взгляд в стол, на светлые деревянные разводы. Мне в который раз вспомнилась наша с Эрвином прогулка на Азорах. Человек, с которым легко и говорить, и молчать… Я все еще ощущала это странным, но… именно таким он для меня и был. Мне просто было в его компании… легко. Мне очень быстро стало в его компании легко, и какая-то часть меня относилась к этому с недоверием, но другая часть — она хотела продолжения этого ощущения. Даже несмотря на то, как стремительно оно разрослось в моей душе, пустив лозы. Я с легким недоумением признавалась себе, что скучаю по вчерашнему дню. Быть может, здесь, в третьем классе, и правда царила более веселая атмосфера, как и говорил Жан. Только в первом классе вчера было несколько танцев, которые я в другом случае бы скорее ненавидела, а вчера неожиданно нашла потрясающими. С человеком, с которым я почему-то могла почувствовать любовь к совершенно несвойственным мне занятиям. — Я здесь присяду, если Вы не возражаете. Я тотчас же подняла взгляд на голос и на тень, которая в первое мгновение, закрывая довольно яркую лампу, показалась мне сплошной. Кажется, на самом деле спрашивающему мое разрешение не требовалось — я не успела и рта раскрыть, как он сел напротив меня. Вообще-то такое мне всегда казалось возмутительным. Такая формулировка как формальная вежливость, на самом деле означающая, что выбор мне давать и не собирались. Я уже хотела было достаточно язвительно ответить или просто сухо сообщить, что я кого-то жду. Только сразу же обратила внимание, что мой собеседник был достаточно пьян, чтобы это могло спровоцировать его на не самые адекватные действия. Потому я просто сухо кивнула и, взяв свой стакан с соком, сделала пару глотков. У мужчины, приземлившегося на стул напротив меня, в стакане было вино. Темно-малиновая жидкость пропускала желтые лучи ламп, отбрасывая на столешницу цветные блики. Когда она колыхалась, светотени танцевали, перемешиваясь, а затем останавливаясь каждый раз с новым узором. Это было красиво… Это в какой-то мере увлекало. Первое время я рассматривала именно эти блики, каждый раз наблюдая за ними после того, как мой сосед по столу отпивал из своего стакана. А затем я уже стала рассматривать его самого, стараясь делать это аккуратно и ненавязчиво. На первый взгляд этому мужчине можно было бы дать лет сорок или больше. Его одежда, стрижка, которую обычно носили степенные джентльмены, аккуратная густая борода — недлинная, но кажущаяся очень тщательно оформленной, — это почти сразу превращало его в человека явно постарше. Но если приглядеться повнимательнее, то можно было заметить, что на его лице нет обычно присущих такому возрасту морщин, а в волосах не пробивается еще заметной седины. Если не смотреть на стиль, присущий обычно мужчинам в возрасте, он бы сошел… ну, не за моего ровесника, но, пожалуй, за человека, которому только недавно исполнилось тридцать три или максимум тридцать пять. Конечно, мои предположения были лишь предположениями, и я могла ошибаться в том, что он моложе, чем о нем можно было подумать. Быть может, он был из тех людей, у которых возраст мало отражается во внешности. Одет он был неброско, очень небогато, но весьма опрятно. Даже при том, что выглядел он явно подвыпившим, его одежда оставалась аккуратной, неиспачканной и не смятой от того, что он мог где-то не очень удачно сесть или прислоняться долгое время. Длинный бежевый плащ был расстегнут и открывал белую рубашку из простой ткани и подпоясанные коричневым ремнем темно-серые брюки. Я обратила внимание и на то, что он ставит свой стакан на стол аккуратно, хотя отпивает из него чаще крупными, размашистыми глотками. А еще у него были весьма необычные очки. Их сложно было рассматривать исподтишка, потому мужчина пару раз поймал мой взгляд и улыбнулся мне. Я ответила нейтрально-вежливой улыбкой и продолжила смотреть то по сторонам, то на игру разноцветных отблесков на столе от его стакана. У меня не возникало желания уйти. Это было довольно странно — я предпочитала не находиться слишком близко к незнакомцам в подобных обстоятельствах, среди суеты, кутерьмы, шума и всеобщего развеселого, местами хулиганистого настроения. Однако, может, дело было в том, что я, наблюдая за здешней разношерстной публикой, уже привыкла в какой-то мере к окружающему гомону, к пляскам, к тому, что то тут, то там носятся дети и подростки, а иногда и взрослые люди. Мне, на самом деле, хотелось поприветствовать Фалько, но я не хотела вторгаться в его общение с другой ребятней намеренно. Возможно, эта девочка — Габи — потом снова на него обидится. Так что мешать их беседе и играм, которые сейчас казались мне со стороны очень теплыми и приветливыми, я не желала. Просто наблюдала иногда, а мальчишка, занятый своими делами, меня не замечал. Я тепло улыбнулась, глядя в сторону компании, в которой Фалько сейчас что-то активно рассказывал Габи, резво жестикулируя, а девочка, уперев руки в бока, слушала его с легким недоверием, но с явным интересом, отражающимся в больших карих глазах. Быть может, я не собиралась спешно пересаживаться в другое место еще и потому, что незнакомец, подсевший ко мне, не выглядел враждебным. Из-за первого впечатления я ожидала, что сейчас он начнет весьма развязно пытаться познакомиться, завязать беседу, не умолкая, заваливать меня вопросами, на которые у меня совершенно не было желания отвечать. Однако он просто пил свое вино, молча смотрел в зал, пару раз мне улыбнулся, когда поймал момент с тем, что я рассматриваю его очки. В его взгляде, который я замечала мельком при рассматривании очков, мне виделась какая-то тяжесть, груз, который он молча носил на себе — не скрывая специально, но и не облекая в слова. Он не разделял радости, царящей на вечеринке в третьем классе. Как мне казалось, он не разделял даже довольно теплой и свойской атмосферы, которая ощущалась здесь в воздухе, блестела в свете ламп, слышалась в задорных мелодиях, которые играли местные умельцы. Он… быть может, он пытался алкоголем заглушить что-то в своей душе, раз за разом выныривающее из ее глубин? Возможно, опьянение помогало… не думать. Не вспоминать, может быть. Не анализировать? Это был печальный способ, но… не все умели справляться более светлыми и правильными методами. Когда мужчина снова поймал мой взгляд, я не стала сразу отводить глаза. Мне хотелось понять. Я почему-то думала, что в глубине серой радужки найдется ответ, который я невольно искала. Что гложет этого человека? С чем внутри себя ему приходится сейчас сталкиваться? Что говорит ему голос, который он пытается залить крупными глотками вина? Наверное, я всматривалась уже до неприличия долго, и мужчина приоткрыл рот — чтобы что-то сказать, как догадалась я. Наверное, сейчас последует вопрос, на который у меня ответа нет — ни на уме, ни в глазах, наверное. Но он озвучил не тот вопрос, которого я ожидала. — Мисс гостья, — обратился он ко мне. Я сразу же бросила взгляд на свою одежду. Мне казалось, что я оделась достаточно неприметно, чтобы казаться здесь «своей»… — Можете меня выслушать? В замешательстве я облизнула губы. Выслушать? Это выглядело довольно странной просьбой от человека, для которого я вполне вписывалась в категорию «первая встречная». Я не проявляла никакого любопытства к нему — ну, за исключением своих попыток что-то разгадать взглядом. Но его слова звучали не так, словно он удовлетворяет именно мой интерес. Более того: мне показалось, он моего интереса как такового и не заметил. Говорить хотелось ему — для самого себя. А я нужна была не как заинтересованное лицо. А как… наверное, как кто-то, кто мог бы подтвердить: он говорит не в пустоту. — Все просто, — мужчина усмехнулся одним уголком губ, и в этой улыбке я увидела столько боли, что невольно сжала губы в полоску на миг. — Я буду говорить, а Вы просто послушайте, ладно? Мне кажется, Вы очень хорошо умеет слушать. Я прав? — он чуть приподнял бровь. Я не сразу нашла, что ответить. Однако сориентировалась довольно быстро. Улыбнувшись, я слегка кивнула. — Давайте попробуем, — обозначила я свое согласие. — Посмотрим, насколько из меня хороший слушатель, — мне захотелось, чтобы мои слова прозвучали тепло. По-доброму. Потому что мне казалось, что человек в странных очках напротив меня будет рассказывать историю, настолько сотканную из тьмы, что даже единственный лучик света мог бы сделать ее проще. Хотя бы немного. Мужчина ответил на мою улыбку своим тихим, глухим смехом. Он снова поднес свой стакан к губам — там оставалась примерно половина вина. После его глотка осталось, быть может, чуть больше трети. — Что ж… начнем с того, что я дезертир, трус и предатель родины, — он снова сопроводил свои слова усмешкой. — Возможно, меня уже объявили в розыск. Я не могу сказать, насколько я мог бы быть полезен в грядущем безумии, я не обладаю и половиной талантов моего отца… Однако проверять мне не хочется, — он хмыкнул. — Я просто предпочитаю убраться подальше от всего, что затевается сейчас в Европе, и именно поэтому я на этом корабле. Я тихо сделала глоток сока из своего стакана, стараясь не сводить взгляда с моего собеседника. Точнее… с человека, слушателем которого я сейчас старалась быть. Достаточно ли было того, что я смотрела на него, чтобы ему было понятно мое внимание к его рассказу? Это было обычным приемом для журналиста, но сейчас я себя чувствовала не журналисткой. Я не брала интервью. Я не раскапывала тайны. Я не собирала информацию для статьи. Человек напротив меня сам нес мне то, что у него на душе, и просил лишь того, чтобы я выслушала. И я не понимала, достаточно ли того внимания, которое я сейчас могу ему дать. Не как журналистка, а как человек, которому, быть может, он впервые открывает все настолько искренне. — Я родился в семье военного, и, так как мой отец занимал довольно важную должность, моя семья, можно сказать, ни в чем не нуждалась, — он продолжил рассказ. Значит, возможно, заметил, что я готова слушать внимательно. — Я был единственным ребенком. Мы жили счастливо в особняке в Бранденбурге, рядом с озерами. Там, знаете, очень хорошо летом, прохладно… — улыбка незнакомца стала теплой, наполненной светлыми воспоминаниями… а во взгляде, устремленном вперед каплями дождя стекала горечь. Наверное, по тому, что эти воспоминания остались лишь воспоминаниями. — В лесах вокруг Бранденбурга водилось много дичи. Отец часто брал меня на охоту, и стрелять я умел с ранних детских лет. Уголки моих губ слегка дернулись. Не в улыбке — скорее… в слегка нервном жесте. Я не любила охоту. Пару раз бывала там с друзьями отца, а затем вежливо отказывалась. Мне казалось, люди редко знают меру в таком деле, как охота. — Когда мы браво присоединились к уже творящимся в Европе беспорядкам, мне как раз исполнялось девять лет, — продолжил мужчина, снова улыбаясь — на первый взгляд, радостно, но… чувствовалась в его улыбке какая-то вымученность. Словно ему бы хотелось на самом деле никогда не вспоминать этот день, и единственная радость, отложившаяся в его памяти, была связана с тем, что в этот день был его День Рождения. — Отец с матерью поздравили меня куда пышнее, чем раньше, хотя, признаться, и раньше они меня баловали в мой праздник. Отец много говорил о том, что скоро я смогу получить намного больше подарков, чем ожидаю. Скоро мне будет принадлежать намного больше, чем у меня уже есть. Наверное… я был рад, знаете, — он неловко передернул плечами. — В детстве редко задумываешься о том, сколько у тебя уже есть. Часто думаешь о том, чего у тебя еще нет, даже если не знаешь о том, что это может быть. — Наверное, — задумчиво произнесла я — тихо, слегка растянуто. А затем быстро прервала себя, слегка спохватившись. Я ведь вроде как согласилась быть только слушательницей. Мой собеседник, однако, кажется, на это совсем не обиделся. Он несколько раз кивнул и издал тихий смешок, который показался мне дрожащим изможденным вздохом. Я на мгновение поджала губы. — Понимать, какие «подарки» имел в виду отец, я начал ближе к концу того года. Германия стремительно хватала территории по всем фронтам. Люксембург и Бельгия на Западном фронте, кусочек Польши на Восточном… — голос его казался будто нарочито беспечным, однако ровным, что казалось мне неподходящим для выражения беспечности. — Отец ушел на фронт почти сразу же после моего Дня Рождения, он был довольно важным человеком в среднем звене командования. А позже он дослужился до звания… повыше. Моя мать гордилась им и говорила, что я обязательно вырасту таким же. Что я буду хорошим военным… — мужчина снова пожал плечами. — Ну, а что ей было думать? Она видела, как хорошо я стрелял на охоте. Я кивнула, и на какие-то мгновения в нашем разговоре, в котором я пока что сказала только одно слово, воцарилась тишина. Мужчина за моим столиком несколько раз облизал губы, раз потянулся за своим стаканом, но в нерешительности замер. А затем все же взял стакан в руку — даже схватил с каким-то порывом, — и сделал еще один глоток. — В следующем году отец во время одного из визитов домой позвал меня на охоту. Для меня это было привычным делом — он каждый раз так делал, когда заезжал домой со своих военных дел, — произнес он приглушенно и, как мне показалось, быстрее, чем говорил раньше. Занятно… мне казалось, что он уже довольно пьян. Но говорил он четко. — Только в этот раз мы углубились в леса в тех местах, где обычно не охотились. Когда мы пришли в совершенно незнакомое мне место, там было еще несколько офицеров — коллеги отца, как я понял. Обычно мы с отцом ходили на охоту только вдвоем, а здесь собралась большая компания — человек двадцать, — мужчина положил ладонь на стол, и его пальцы стали задумчиво перебирать по поверхности столешницы. — Позже я заметил, что на поляне, где мы подготавливали ружья, были еще люди. Я помню, я тогда дернул отца за рукав и спросил: «Папа, а эти дяди тоже будут с нами охотиться?» Мой отец рассмеялся каким-то особенно ласковым смехом и потрепал меня по голове. «Нет, сынок, — сказал он мне. — Они будут дичью.» Я почувствовала, как в один момент отпрянула назад. Порыв вскочить и сделать несколько шагов в сторону был почти неудержимым. Когда я обнаружила, что продолжаю сидеть на стуле, я, пожалуй, восхитилась своей собственной смелости. Мне казалось, что я не в полной мере осознаю, с кем говорю. Кого слушаю. Я ведь слушаю не просто пьяного человека. Не просто человека, чью боль в глазах я пыталась разглядеть за стеклами очков. Я слушаю… кого же я на самом деле слушаю? — Первый выстрел отец сделал сам, — проговорил мой собеседник негромко. Я его точно слышала, но вряд ли его слышал кто-то еще в этом зале. Остальные были заняты играми, плясками и достаточно мирными пока что потасовками. — Подавая пример, так сказать. Следующими взялись за ружья его коллеги. Я присоединился последним. Я хорошо целился. Отец сказал, что я могу стрелять столько, сколько захочу, у нас много патронов. Я сначала не был уверен… Брал на прицел «дичь», а на меня смотрело лицо, чем-то похожее на джентльмена с соседней улицы. Перепуганного и затравленного. Правда, я сделал выстрел. А затем еще один… Я не помню, сколько точно выстрелов я сделал тогда. И на следующей такой охоте количество выстрелов не запоминал, — он качнул головой в жесте отрицания. — Помню крики на незнакомом мне языке. И то, как падали, ползли и стонали те, кого я подстреливал. И раз за разом я ловил себя на мысли, что такая охота во много раз интереснее, чем стрелять в кабанов и зайцев, — впервые за этот длинный монолог он посмотрел на меня. — Мисс гостья, если Вы выбираете момент, в который меня можно назвать чудовищем и уйти прочь, то сейчас самое время, — его губ коснулась жесткая усмешка. Жесткая и… Я понимала, что сейчас действительно самое время уйти. Возможно, даже молча. Теперь я лучше понимала, с кем я говорила и кого слушала. Среди веселья вечеринки в третьем классе я слушала убийцу. Который стрелял по людям в свои десять лет и получал от этого удовольствие. В этот момент, наверное, действительно самым уместным для меня было бы просто уйти. Без слов, потому что слова, которые я могла бы сказать этому человеку, чувствовались какими-то грязными, когда я представляла, что они долетают до него. Быть может, стоило просто молча покинуть этот столик и это помещение, потому что вечеринка, веселье которой так рекламировал мне Жан, для меня уже была, казалось, определенно испорченной. Кстати, и где до сих пор носит Жана? Я даже почувствовала легкий укол злости из-за того, что я до сих пор не видела его в зале. И все же я продолжала сидеть на стуле. Усмешка человека напротив меня… Жесткая и… и очень-очень горькая. Если не присматриваться, можно заметить только жесткость. Особенно если сразу начать бросаться словами вроде «чудовище». Может, то, что я сходу ничего не сказала, и дало мне возможность заметить горечь? Я сглотнула. Я чувствовала себя теперь несколько… скованной. Нет, я не думала, что этот человек набросится на меня посреди полного зала, однако само осознание того, что он делал раньше, уже заставляло меня в какой-то мере оцепенеть. Но я оставалась на месте. Наверное, потому что чувствовала… — Это ведь… не конец истории? Мне удалось кое-как выдавить из себя эти слова, даже почти не запнувшись. Мужчина остановил на мне долгий взгляд, а затем рассмеялся — так же жестко, на первый взгляд. Только в этом смехе мне слышалось уже какое-то… облегчение. — Известие о смерти отца в наш дом принесли в начале лета семнадцатого года, — продолжил он, убрав руку со столешницы. — Помню, мать тогда зашлась в истерике, а затем напилась так, что я ее не узнавал. Она стала… словно не она вовсе. Я не помню, чтобы плакал тогда. Знаете, почему? — он продолжил говорить почти сразу же, и мне за долю секунды стало понятно, что вопрос был риторическим. — Просто в какой-то момент мне подумалось, что на отца тоже устроили охоту. Вывели на поляну и начали по нему стрелять, а он мог убегать или прятаться… Или просить о пощаде. А я ведь не плакал, когда стрелял по той «дичи», которую регулярно приводил на нашу «охоту» отец. Рядом с Бранденбургом было много лагерей для военнопленных… — он взглянул вверх, словно что-то припоминая. — Потому я не мог плакать, когда представил своего отца такой же дичью. Я, глядя на мужчину чуть исподлобья, медленно кивнула. И он снова рассмеялся — теперь надтреснутым, лающим смехом. — Только вот мой отец не был, как оказалось, дичью. Он оставался… охотником, — он помедлил слегка перед словом «охотником». — И не позволил застрелить себя, как зайца. Я узнал об этом случайно, знаете… Когда уже вырос, — взмахнув рукой, он сделал в воздухе неопределенный жест, вряд ли имевший сейчас какое-то назначение. — Я отправился на учебу в Дюссельдорф. И столкнулся с ним на площади. Вот прямо посреди площади — брусчатка, статуи, лавочки… И он стоит передо мной, живее всех живых, смотрит на меня — недолго, но выразительно. Признаюсь, я почти разревелся! — мой собеседник приложил руку к лицу, чуть неаккуратно сдвигая очки на кончик носа. А затем поправил их легким движением пальцев. — А потом понял, что что-то не так. Нет, не подумайте, мисс гостья, я не обознался! — он взглянул на меня с деланным весельем. — Но он обратился ко мне «юноша» и спросил, может ли он мне чем-нибудь помочь. А сбоку к нему подошла женщина — красивая такая, знаете, черноволосая, глаза выразительные… И ребенка за руку вела. У которого были глаза такие же, как у моего отца. Тогда я очень хорошо все понял, — он покачал головой, и его губы слегка дернулись. — Погиб он только для нас с матерью. Для этих людей — своей новой жены и ребенка — он был жив. И он был счастлив с ними. И я больше не был частью его жизни. Потому я не стал устраивать сцен, — он быстро выдохнул, не глядя на меня. — Просто убрался прочь из города и поступил в другое место. Благо, сбережений у моей матери хватало, чтобы я мог выбрать любое место учебы в стране. Я позволила себе тихий вздох. Мне было сложно, признаюсь, понять, что именно теперь этот человек думает о своем отце. А он наверняка что-то думал — вряд ли он рассказал мне столько деталей, связанных с отцом, просто так. Только… кто этот человек, его отец, теперь? Было впечатление, что он смог найти повод освободиться от оков войны и начать новую жизнь — счастливую и спокойную. Только… было ли все так просто? И… может, я вовсе не о том думаю? Ведь это история не отца моего собеседника. Это история его самого. И потому… кто он теперь, после того, как встретил своего отца и понял, что тот от него отказался? И кто он вообще после всего, что было в его жизни? — Теперь, как Вы, наверное, слышали, снова грядут темные времена… — мой собеседник продолжил, и я поймала себя на мысли, что хорошо, пожалуй, что, задумавшись, я по-прежнему смотрела на него. — Времена, когда людей, возможно, опять будут превращать в дичь… — он посмотрел вперед, на мгновение замолчав. Блик лампы отразился полумесяцем в его очках. — Тот ребенок, которого я встретил тогда на площади в Дюссельдорфе с моим отцом… Мой брат по отцу, получается. Он вырос. Он, я слышал, рвется воевать. Уже участвовал в погромах еврейских кварталов, уже записался добровольцем в подготовительные части. Я, знаете, наводил справки, потому что не мог же я оставить это без внимания… Наверное, мой отец будет им гордиться. А я… — он, словно забыв, что на его лице очки, провел ладонью от лба до подбородка. — А я собрал те вещи, которые поместились у меня в один рюкзак, и хочу сбежать от этого всего подальше, мисс гостья. Знаете, почему? — теперь он посмотрел на меня, словно ожидая от меня ответа. Я терялась в словах. Но как только приоткрыла рот, чтобы хотя бы спросить: «Почему?», он сразу же продолжил, неотрывно глядя мне в глаза: — Потому что когда человеку дают в руки оружие, он очень быстро превращается в чудовище. Я уже был чудовищем. И спустя годы пришел к выводу, что мне это не понравилось. И я не могу изменить того, что когда-то становился монстром и получал удовольствие от убийства других людей. Считал, что я вправе решать, жить им или умереть. Потому я бегу как можно дальше, чтобы снова им не стать. Ведь, возможно, если я снова возьму оружие в руки — во мне проснется тот монстр, в которого я когда-то давно уже превращался. Он допил остатки вина из своего стакана. Я смотрела на него, медленно моргая и замечая, как он оглядывает свою одежду, поправляет плащ, ворот рубашки. Его тайна теперь перестала быть тайной. Его боль — не перестала быть болью. Но, может, совсем чуть-чуть уменьшилась. Я поймала себя на мысли, что в каком-то странном отчаянном порыве на это надеюсь. Я начала разговаривать с беглецом, продолжила с чудовищем и закончила с тем человеком, который сделал осознанный выбор остаться человеком, пусть для этого ему пришлось пересекать океан с одним рюкзаком. И я искренне хотела ему пожелать дальше оставаться человеком, потому что сейчас мне казалось, что это в данный момент и было для него высшей ценностью. Тем, что он отчаянно в себе защищал сейчас. Я желала ему этого мысленно, не находя в себе внезапно умения облечь в слова то, что я хотела бы сказать. Мне на мгновение вспомнилось, как я в этой же столовой говорила с Микасой Аккерман, и сейчас подумалось, что я не хочу ляпнуть что-то недостаточно обдуманное, потому… пусть лучше будет молчание, чем слова совершенно невпопад. Мужчина встал со стула, громко вздохнул и обернулся в мою сторону. Во взгляде светлых глаз читалась тяжесть, но та, которая постепенно отступает. А еще — благодарность. — Спасибо, мисс гостья, — он улыбнулся мягче, чем прежде. — Вы и правда хороший слушатель. Он уже развернулся, чтобы уйти, но я окликнула его — не очень смело, но так, чтобы он заметил. — Ваше имя, — когда он вновь посмотрел на меня, я посчитала нужным торопливо пояснить: — Только имя. Я хотела бы его знать. Он снова окинул меня долгим взглядом, а затем на его губах возникла такая же мягкая усмешка, которой он одарил меня несколько секунд назад. — Зик, — произнес он. — Меня зовут Зик. Я кивнула и тепло улыбнулась в ответ. Я не знала, сколько времени я еще продолжала сидеть за столиком. Вечеринка в третьем классе не утихала, казалось, уже несколько часов, но, мне думалось, я просто потеряла счет времени. Зик и его история оставили след, словно что-то мутное на стекле, сквозь которое я смотрела на пляшущие компании и играющих детей. Я признавала, что здесь весело — признавала умом, но не чувствами. Я видела смеющихся людей, я слышала задорную музыку… и раз за разом возвращалась к истории человека, который сознательно выбрал не становиться монстром снова. Я думала о том, что могла бы ему сказать. Рассматривала варианты, хотя он уже давно затерялся в толпе, и что-то мне подсказывало, что он вряд ли остался в этом помещении. Если мне еще представится возможность с ним поговорить… На этой мысли я себя притормозила. Захочет ли он снова возвращаться к этой теме, учитывая, как тяжело было ему рассказывать о своей жизни сейчас? Захочет ли опять вспоминать, что он был чудовищем, даже если сейчас перестал им быть? Я сжала губы и чуть растянула их, уголки их опустились. Сжав стакан с остатками сока, я чуть качнула его. Сок взболтнулся, на его поверхности отразились изогнутые линии бликов от лампы. Сидя в уголке и понимая, что теперь на меня никто не смотрит и не ждет, что я его выслушаю, я позволила себе глубокий вздох. Допив остатки сока, я на одно беглое мгновение подумала, что, может, сейчас и сама выпила бы вина. Но за новым напитком я отправиться не успела — над моим столиком снова нависла тень, а затем рядом раздался уже знакомый мне голос: — О, вот ты где! Все-таки решила прийти? — О, Жан! — я быстро проморгалась и нацепила на лицо приветливую, слегка беззаботную улыбку. Получилось неярко, но и мое смятение после услышанной истории, я надеялась, не было особенно явно заметно. — Рада встрече. Да, я решила, что мне все же любопытно… — я оглядела пространство по дуге, взглядом выцепив в развеселой толпе компанию Фалько — кажется, взрослые пересели за другой столик, а детей видно не было. — И не зря решила! — Жан лихо приземлился на стул, на котором недавно сидел Зик. — Здесь ведь очевидно веселее, чем в первом классе! — он закинул ногу на ногу, спиной слегка откинулся на спинку стула, а локоть водрузил на стол, рядом со своей кружкой пива. Я обеспокоенно взглянула на кружку: казалось, парень вот-вот ее пнет, и пиво окажется на столешнице (а еще, возможно, на моей юбке). Но Жан действовал аккуратно, потому уже через пару минут волноваться о случайной неудобной ситуации я перестала. Некоторое время Жан бродил взглядом по помещению, как мне показалось, с особой внимательностью, а затем неожиданно расслабился и чуть улыбнулся. Я знала, что он на меня не смотрит, потому чуть приподняла брови в жесте легкой заинтересованности. — Наконец-то поменялись с Марко, — произнес он после недолгой паузы. — Он ушел создавать видимость охраны в первый класс, — Жан махнул рукой и пояснил: — Не знаю, зачем там вообще дежурство полицейских. Там почти никогда не бывает инцидентов. Потому я стараюсь, как только представится случай, меняться с напарником и идти дежурить сюда. Здесь полиция как-то нужнее, — он издал тихий смешок, а затем оставил на губах мягкую улыбку. — И, как я уже говорил… здесь как-то душевнее. Потому меня сюда и тянет. Жан по-прежнему не смотрел на меня, и я решила проследить за направлением его взгляда. И когда я заметила, куда он смотрит, я сама легонько улыбнулась, потому что мне показалось, что я поняла гораздо больше, чем Жан вообще хотел сказать. Он смотрел не на танцующую толпу в одеждах приглушенных тонов, среди которой мелькали, словно осенние цветы, редкие цветные юбки или жакеты. Он смотрел не на музыкантов, уже скооперировавшихся, как я поняла, в местную группу. Он смотрел не на детей, играющих по всей столовой в прятки. Нет. Он смотрел на Микасу Аккерман, которая, сидя в одиночестве примерно в таком же отдаленном углу, как и я, попивала что-то из стакана, не обращая внимания ни на что вокруг.