Глава 2

Растворившись в ночи, демон больше не являл себя перед ним, и Эрагон мог лишь пытаться продолжать жить той жизнью, которую знал. Но его попытки были бесплотны. Голод навязчиво проникает в его мысли, во время проповеди, исповеди, даже молитв. Иногда он будто слышит его голос, который спрашивает: скучаешь? Его отсутствие превратилось в куда более худшее испытание и искушение, чем появление тогда, в сводах его церкви. Тугой узел ожидания чего-то, какая-то невнятная тревога теперь поселилась в животе, и от нее не избавиться ни молитвами, ни обрядами, ни аскезой на все мирское. - Сначала появляешься, чтобы перевернуть мою жизнь, а потом исчезаешь, будто тебя и не было… за что ты так? Эрагон знает, что ответа не последует. Высшие силы вообще не склонны давать ответы, и неважно, идет речь о том, кому он возносит молитвы, или о том, кто проник в его мысли, и нет теперь от этой напасти никакого спасения. Он садится писать речь для новой проповеди, о добродетели и грехе. Это занятие увлекает его на некоторое время. Если бы только каждый раз, когда он выводит “грех” не чувствовалось прикосновение губ ко лбу Эрагона... Мужчина коротко вздыхает и отбрасывает перьевую ручку в сторону, сняв очки, массируя уставшие веки. И в этот момент, он чувствует, он полностью уверен, что сейчас не один. - Голод? - Он тихо зовет его, обернувшись, но ответа не следует, и вдруг ощущение исчезает так же быстро, как появилось. Эрагон резко встает из-за стола, из-за чего открытая чернильница падает, заливая его работу, и ему кажется, что теперь он видит в отражении глянцевой черной поверхности эти пронзительные голубые глаза, но он не отшатывается, даже не начинает шептать молитву, в которой всегда ищет спасения, вместо этого он касается отражения, и оно исчезает, или его здесь никогда и не было, и это лишь воспаленная игра его уставшего измученного сознания. Он смотрит на свою руку, и на ней не чернила, кровь… Она же на столе, на его бумагах, капает со стола, и он в ужасе отшатывается. Сердце заходится в бешеном ритме так, что его стук отдается в ушах, перед глазами все плывет. Приступ паники захлестывает его, он срывает с себя колоратку, освобождая горло, не в силах сделать новый вдох. Молитвенные слова о спасении души срываются с дрожащих губ, но не приносят облегчения. Эрагон падает на колени, слезы застилают глаза. - Почему ты никогда не внемлешь? Почему молчишь? Он накрывает лицо руками, и только горячие слезы, нашедшие выход, помогают ему успокоиться. Когда Эрагон вновь открывает глаза, теперь уже в состоянии ясно мыслить, то видит лишь разлитые по столу чернила, а все остальное лишь привиделось. Но смятение в душе никуда не девается. Он выходит в темноту ночи и садится на ступенях у входа, чтобы просто перевести дух, подумать. Назойливый, удушающий запах ладана здесь не преследует его, и он с удовольствием втягивает в легкие запах ночной свежести и прохлады. Осенью воздух пахнет как-то по особенному, из-за дыма костров с высохшей травой и листьями, наверное. Его рука касается бетонной ступени рядом с собой, и чувствует под собой какой-то предмет. Холод металла привлекает его, и он тут же сжимает предмет в ладони. Зажигалка. Нет, его зажигалка… Он вспоминает, как Голод неспешно щелкал ей, открывая и закрывая крышку, чтобы сосредоточиться, и повторяет этот жест. Теперь он даже может в какой-то мере понять, почему такой простой ритуал приносил ему успокоение. Эрагон просто сидит на ступеньках и щелкает крышкой зажигалки, и ему становится лучше, в голове легкость, а сердце больше не стискивает невидимыми тисками, впервые за долгое время. - Спасибо… Произносит он в пустоту, но знает, Голод его слышит. Голод стоит напротив него, но незримый, скрытый от мира завесой. Омут плохо себя повел, явив священнику лишь каплю своей силы, и ему не оставалось ничего другого, кроме как навестить его лично. Но он не хотел являть себя, еще не время. Он ждал так долго, наблюдал, изучал, собирал его страхи, эмоции, сны как драгоценности, как капля крови падает в озеро слез. И теперь, он стоит здесь, сделав ему этот маленький подарок, и видит, что Эрагону значимо лучше, но не ему. - Когда-нибудь ты вспомнишь… Тихо произносит Голод и целует его в лоб. Место поцелуя теперь своеобразная метка, отдает теплом этого прикосновения, и Эрагон вскакивает на ноги. - Постой, не уходи… Демон лишь печально улыбается, поджав губы. Он ищет его глазами в темноте ночи, но не видит, и так и должно быть. Не сказав больше ни слова, и не выдав своего присутствия, демон исчезает, оставив его одного, но больше не в одиночестве, ведь теперь у него есть его вещь, а значит, пусть и незримо, но он всегда рядом. *** - Подвел ты меня, Повешенный, ой, подвел. Голод меряет шагами берег озера, над которым висит грешник, чьи кровавые слезы открывают для него омут. - Что же мне с тобой делать? Разве твое существование в таком состоянии уже недостаточное наказание для тебя? Повешенный открывает пустые глаза, в них не отражается ничего. Серые, полупрозрачные, безжизненные. Он медленно моргает, и из глазницы стекает кровавая слеза, капая в озеро. - Я не давал приказа… Но омут уже запускается, и он видит, как Эрагон стоит в своей комнате, стол уже убран. В его руках зажигалка, та самая, он сжимает ее в ладони, и, выдохнув, бережно кладет в ящик стола, и закрывает его. Теперь его сны будут спокойными впервые за долгое время. - Показываешь мне, что все хорошо? Хитрец… Повешенный снова медленно моргает и закрывает глаза, и омут исчезает. - Похоть, брат… - Он слышит голос Гнева и поджимает губы. - До меня тут дошли слухи… И незримая рука хватает его за лацкан пиджака, перетягивая в свою реальность. Теперь он стоит под сводами зала средневекового замка, а его брат, первородный демон гнева, восседает в кресле, развалившись и сложив руки в замок. - Ну же… скажи, ты ведь нашел его? Одно движение в полумраке залы, освещенной лишь светом множества свечей, и Голод резким и быстрым рывком приставляет острие меча к горлу Гнева. Он молчит, но сам этот жест, его на мгновение сбившееся дыхание говорят громче любых слов. - Люблю это, - демон смеется низко и хрипло, - в такие моменты ты больше походишь на воплощение моего греха, - и он осторожно отводит острие меча пальцем от своего горла. - Кстати, Похоть, ты давно нас не навещал, мы даже успели соскучиться по твоей, ну, ты знаешь, особой ауре… - Был занят, - лаконично отвечает он и меч снова исчезает во тьме, становясь незримым, но всегда с ним, в ножнах за его спиной. - Но мои дела никоим образом тебя не касаются. - От чего же? Чем дольше ты ждал, тем сильнее твоя аура становилась. Она же буквально воплотила твою суть, от которой ты отказался из-за какого-то… Это так иронично, и так трагично одновременно. - Не смей упоминать его имя всуе, - тихо отзывается Похоть, достаточно быстро усмирив эту тихую ярость, клокочущую где-то в области груди. - А не то что? Гнев встает со своего импровизированного трона, медленно приближаясь к брату.  - А не то я скину тебя с твоей башни быстрее, чем ты его произнесешь. Он хватает брата за горло до того, как тот успевает приблизиться вплотную. - Падение с нее мне пророчат с незапамятных времен, Похоть, но это точно будет не твоя карающая длань, так что не смей угрожать мне, - Гнев убирает его руку, но не отпускает, лишь достаточно сильно сжимает его пальцы, - и приходи к нам, раз не ты, так пусть твоя аура сделает за тебя твою работу. И он смеется, низко и хрипло, и в самом его голосе чувствуется скрытая угроза.